Глава 2: Трудности перевода
1 апреля 2026 г., 14:00
Два последующих дня проходят хотя бы интереснее, чем первые семь, и совсем без насилия. По крайней мере физического.
Рюдзин ни разу не вспыхивает, пытаясь вталдычить Кристоферу сразу кандзи. У него нет времени учить мальчишку катакане и хирагане — фонетической письменности. Поэтому он сразу переходит к иероглифической, чтобы Ламберт за пару дней запомнил хотя бы пару десятков слов, а не одних лишь звуков. Обычно все делают в обратном порядке. Однако обычно у людей есть больше, чем полтора месяца, чтобы выучиться достаточно, чтобы хоть немного разговаривать на чужом языке. Сеиичи любит умных шлюшек.
В глубине души Хасэгаву интересует вовсе не восторг того, чьей правой рукой он является. Знание языка — прежде всего вопрос безопасности. Без него Кристофер не сможет ни разобраться, куда его ведут — хотя бы по вывескам — ни банально понять, что находится внутри жестяной банки на продуктовой полке. Хотя до прогулок по магазинам этому мальчишке, с учетом статуса, примерно как до его родины отсюда. Причем пешком, по океанскому дну.
Поэтому все время, что они не едят и вокруг Ламберта не скачет то врач, то служанка, щедро смазывающая каждый поврежденный участок кожи мазями, от которых уже тошно, они занимаются.
У Криса, которого положение отца с самого детства обязывало соответствовать стандартам семьи, на самом деле получается куда лучше, чем у большинства тех, кто иероглифическую систему письма никогда не изучал. Лингвистика, история, финансы — в англичанина, до определенного момента окруженного преподавателями, все пихалось по принципу: больше — лучше. Однако, несмотря на неплохие познания во всем и сразу, Ламберт всегда оставался избирательно ленивым в своих стараниях. Он легко отдавался тому, что ему нравилось и еще легче забивал на то, к чему не испытывал интереса. Для последней категории всегда находилось священное оправдание: «сойдет».
Именно в этом они с Рю совсем не сходятся. Хасэгава — как и большинство азиатов в принципе — остается помешанным на идеальности выполнения задач. Незачем прибегать даже к высокопарным речам о работе или учебе, над которой они бьются вторые сутки. Этот длинноногий, ничем непрошибаемый японец даже кровать заправляет каждое утро одинаково. Швом ко шву.
Пока Рюдзину, привыкшему, что работа правой руки господина заключается абсолютно в чем угодно — от скучных бумажек до поножовщины в переулках — и выполнять с полной отдачей нужно вообще все, чего он касается, Кристоферу так не кажется совсем. Не спасает даже то, что языки — любимая область Ламберта. К своим восемнадцати он успевает позаниматься немецким, французским и итальянским. И, если бы родной отец не отдал его якудза «на сдачу», продолжил бы изучать и их, и другие. Только вот будь у Криса выбор, из всех языков мира японский занял бы первое место в данном списке. Разумеется, с конца.
— *Проще дерьма нажраться, чем тебя учить, — вздыхает Рю, закрывая лицо руками. Смотреть на каракули, которые Кристофер выводит на очередном листе бумаге, столько часов подряд, просто невыносимо. Как бы Ламберт ни старался, коренному японцу, умеющему быстро выводить иероглифы чернилами с кисти без единой кляксы, угодить невозможно.
— А на мой вкус отлично получается.
Крис совершенно не понимает, что Хасэгава сказал на родном. В этом нет нужды. Интонации Рюдзина достаточно, чтобы осознать степень его разочарования. Закатившиеся кверху карие глаза — это только подтверждают.
— Не сомневаюсь, — с ничтожной, абсолютно безобидной долей сарказма отмечает Рю, но в итоге сдается. Слегка улыбается уголками тонких губ. В конце концов, любой другой на месте Криса уже давно забрался бы в угол и просто бился в истерике после того, что произошло. Этот — держится. Хотя бы за это Хасэгава может его уважать. — Выйду покурить. Перепиши пока.
— Снова?! — возмущению Ламберта нет предела. Сколько можно переписывать одни и те же слова, которым явно учат детей дошкольного возраста? Подумаешь, некрасиво выходит. Понятно же. Плюс-минус.
Рю проглатывает смешок в пересохшем горле и молча поднимается. Спорить с ним бесполезно. Это Ламберт должен запомнить куда раньше, чем выучить кандзи.
Даже когда Хасэгава выходит, почти беззвучно прикрыв за собой дверь, Кристофер не остается один. В его «золотой клетке», следуя привычному расписанию, убирается молодая девушка, относящаяся к персоналу отеля и обслуживающая непосредственно хозяйские этажи. Испуганно повращав головой вокруг себя, она откладывает тряпку в сторону и быстрыми, торопливыми шагами подходит к Кристоферу. Вкладывает в его пальцы кисть — что тот, как только его нудный охранник скрылся за дверью, разумеется, сразу бросил — обмакивает в свежих чернилах и, покрепче обхватив своей ладонью, выводит красивые, точные линии. Бесконечно аккуратные, без единого изъяна:
«長谷川»
— *Хасэгава, — начинает она на японском, а потом переходит на ломаный, но все же понятный носителю английский. Просто с жутким акцентом. — Означает «длинная река в долине».
Рука Ламберта, плотно закованная крохотными женскими пальчиками японки, перемещается ниже. Все повторяется. Только иероглифы на этот раз другие.
«龍神»
— *Рюдзин, — в воздухе снова еле слышно звучит мягкий японский, сменяющийся совсем не подходящим ей, чужеродным языком. — Бог-дракон. Покровитель Японии, добрый бог, благодаря которому страна живет и процветает. — Голос становится еще тише. Служанка боится, что их застукают. За прикосновение к подарку Сеиичи с легкостью можно лишиться и пары пальцев на руках. — Хасэгава-сама тоже добрый бог. Не предавай его. Не перечь. Будь покорным. Только рядом с ним можно выжить.
— Рюдзин — добрый бог? — удивленно переспрашивает Кристофер. Этот-то, покрытый кучей шрамов, мужчина, что явно выглядит так не потому, что каждое утро усердно дерется с рыбой для суши, добрый? Если все так, то Ламберт — до сих пор в Англии и является ее королем.
Девушка не отвечает. Только смотрит Крису в глаза, пока в ее собственном взгляде перемешивается страх за собственную жизнь и сострадание к точно такой же жертве. Той, которой повезло еще меньше, чем ей. Потому что лучше быть безымянной слугой, на которую всем плевать, чем подарком, которому ничего не дозволено, но до которого всем есть дело.
— Что значит «только рядом с ним можно выжить?», — Японка отдергивает руку, делает шаг назад. Пугается внезапно вскочившего на ноги Ламберта, пятится от него, как загнанный хищным зверем кролик. И молчит. Упрямо, сжимая руки в кулачках до побелевших костяшек молчит, зная, что и так уже сказала слишком много. В месте, где якудз на квадратный метр больше, чем пыли, лезть к Ламберту не стоило в принципе. Никто не расстроится, если язык, который дорог только ей одной, окажется отрезан и выброшен в мусорное ведро. Туда, к бесконечным ватным дискам, остающимся от обработки ссадин и синяков Кристофера.
— Рюдзин — добрый бог. Только рядом с ним можно выжить. Просто будь покорным. Не перечь. Не предавай его. Тогда можно выжить, — Слова сипят, перемешанные с остатками воздуха в легких, которыми девушка забывает пользоваться. Даже дышать после собственной выходки, вызванной жалостью к иностранцу, страшно. Неважно, сколько лет она здесь проработает и насколько покорной будет. Никакого способа выбраться наверх для тех, кто якудзой не является, кроме как стать фаворитом имеющего много власти в среде Ямагути, здесь нет. Ей, безродной, невзрачной девочке рассчитывать на это не приходится. Достаточно того, что Хасэгава был настолько добр, чтобы давным-давно научить ее читать и писать, а потом перевести сюда. На этаж, где порой приходится убирать за хозяевами очень страшные вещи. Это ничего. Зато не нужно встречаться с обычными посетителями отеля, что иногда по пьяни распускают руки. Якудзы, зная отношение Рю к ней — абсолютно платоническое — и пальцем ее не трогают. Относятся так же, как к безмолвной мебели.
Этого достаточно, чтобы быть благодарной тому до конца своих дней.
К моменту, когда возвращается Хасэгава, принося за собой помимо едкого шлейфа табака еще и небольшой ноутбук вместе со стопкой бумаг, Кристофер так и остается стоять у стола, глядя на девушку. Та отворачивается и продолжает драить и без того блестящий от своего совершенства комод. Так, будто ничего и не произошло.
— Что-то случилось? — Плечи девушки вздрагивают. Ей везет. Все внимание Рю обращено на Кристофера, а не на нее.
— Нет, — с легкой заминкой отвечает Ламберт, комкая лист, на котором благодаря чужим пальцам появился «добрый бог», и швыряя тот в уже и так переполненное пластиковое ведро. Снова — мимо. И снова — под уставший вздох Хасэгавы, что совершенно не понимает, почему Кристоферу так нравится мусорить. — Я устал сидеть. Задница болит. — Аргумент железный, не поспоришь. — Да и вообще торчать мне тут надоело. Сколько можно уже?
Для Рю это в новинку. И то, что смотрящий на него снизу вверх делает это без капли уважения, и то, что Ламберт в свои восемнадцать капризничает, как дитя. Он — далеко не первый подопечный Хасэгавы, чьим обучением приходится заниматься. Однако, первый иностранец, которого учить необходимо не только местным порядкам, но и языку.
Рюдзин сдается не из-за этого. Уступает не потому, что его терпения недостаточно, чтобы раз за разом повторять одно и то же: он годами делает это с подчиненными, бизнес-партнерами, Сеиичи. В этом последний с Кристофером очень даже похож: тоже любит трепать Хасэгаве нервы.
Просто за последние двое суток, проведенных с Ламбертом, в попытках не только выходить его, приведя обратно в «товарный» вид, но и чему-то научить, Рю забивает на работу. И лучше бы разобрать хотя бы часть самых важных бумажек сейчас, пока поток запросов, договоров и прочих бюрократических уточнений не затопил его с головой.
— Ляг и посмотри фильм, — вполне миролюбиво предлагает Хасэгава, кладя бумаги и ноутбук на стол.
— В собственной голове? — ехидно отмечает Кристофер, недвусмысленно намекая на то, что его как-то забыли обеспечить первым предметом необходимости современного мира — телефоном. Телевизора в его номере тоже нет.
Тонкие пальцы, на которых нет-нет, да попадаются белесые жилки шрамов, протягивают телефон. Вот так просто? Нужно было всего лишь попросить? Радуется Кристофер недолго: что устройство принадлежит Хасэгаве, а не предназначается в личное пользование Ламберту, становится ясно сразу, как только то оказывается разблокированным.
— Не боишься, что я узнаю что-нибудь секретное? — Обида снова прикрывается издевкой. Скалиться на Рю — нудного, но в общем-то единственного относящегося здесь к Ламберту, как к человеку — поводов у него особо нет. Это просто естественный защитный механизм. Если Крис вдруг перестанет заставлять себя придумывать все новые колкости, чтобы поддеть своего смотрителя, то неизбежно начнет вспоминать о том, что с ним сделал Сеиичи.
— Ты даже имя мое писать как не знаешь и путаешься в написании слова «пес». Полагаю, мои «секреты» в полной безопасности.
Ламберт поджимает губы, но все же забирает телефон. Его обижает не то, с каким спокойным лицом Рюдзин раз за разом тычет в ошибки. Вспыхнуть почему-то хочется именно из-за первой части сказанного другим.
Вообще-то теперь он знает, как пишется имя Рю. И даже знает, что оно означает.
— Фильм должен быть на японском. Включи двойные субтитры, — Слова прилетают Крису в спину, когда он уже бесцеремонно плюхается животом на идеально заправленную кровать. Словно нарочно комкая плед, на котором нет изъянов.
От раздражения хочется скрежетать зубами. Ну конечно, «добрый бог». Настолько добрый, что даже за фильмом надо учиться, а не расслабляться.
***
— Не чувствуешь себя обделенным? Кристофер, пережив уже пятую свою ночь — каждая случается ровно через трое суток — с Сеиичи, начинает привыкать. Отчасти потому, что человек способен привыкнуть даже к самому страшному дерьму, что его не убивает. Отчасти — из-за того, что по необъяснимым для самого себя причинам, пока глава Ямагути насилует его тело, Ламберт знает: Хасэгава всегда придет. Он заберет его на рассвете, отнеся на руках обратно в номер. Заранее приготовит воду в ванной — ровно той температуры, что нравится Кристоферу. А потом будет с час или полтора неторопливо, безэмоционально смывать с его тела все, что мешает очередной ночной кошмар забыть. Это успокаивает. То, что Хасэгава даже в пять утра в отглаженном костюме. То, что он всегда снимает пиджак и закатывает рукава рубашки. И то, что он смотрит на Кристофера без капли жалости. Это иррационально, но выручает. Сострадание в этих глазах, которым, кажется, плевать вообще на все, Кристофера бы добило. Пока его нет — можно держаться. Хотя бы за тонкую нить своих фантазий о том, что это еще не самое дно. А значит, он обязательно выберется. — Обделенным? О чем ты? Слова выходят более низкими и хриплыми, чем обычно. Пока Рюдзин моет Кристофера, наконец переставшего сопротивляться и даже в какой-то мере наслаждающегося, что этот нудный истукан в дорогущем костюме возится с ним подобно слуге, он всегда курит. Сейчас тоже. Плотно зажимает сигарету в зубах, иногда смешно выдыхая дым через нос. И правда, как дракон. — Твой хозяин развлекается, а ты нет. Еще и убираешься за ним потом, — Ламберт подначивает специально. Он просто не может смириться с тем что, как бы ни пытался достать или задеть Рюдзина за живое, тот никогда не выходит из себя. — Сеиичи мне не хозяин, — все так же дипломатично, без раздражения поправляет Рюдзин. — Я его вакагасира и кёдай, — осознав по чужому взгляду, что Крис едва ли понимает значение этих слов, Хасэгава добавляет. — Правая рука и брат. — Вы не похожи. — Семья — это не всегда кровь, — Рю пожимает плечами. Ему редко приходится объяснять кому-то про то, как все в жизни клана устроено. Большая часть тех, с кем он контактирует — такие же якудза, как он. — В случае нашей структуры это в принципе не про кровь. Здесь «семья» — это выбор. — Что-то не заметил, чтобы кто-то дал мне право выбирать, — фыркает Ламберт, брызгая водой так, что та попадает Рю на лицо. Сигарета тухнет. Хасэгава наконец морщится. Все-таки можно его достать. Это приятно. Так Хасэгава больше похож на человека, а не робота. — Ты и не семья, — жестко, но без желания унизить констатирует Рюдзин. — Не больно-то и хотелось родниться с этим больным ублюдком, — пожимает плечами Кристофер. — Никогда так не говори, если не хочешь, чтобы тебе разорвали металлом рот. Карий и зеленый переплетаются. В голосе Рюдзина впервые за все это время звучит сталь. Ламберт не пугается. Больше — нет. Несмотря на то, что с Хасэгавой все не так просто и его спокойствие раздражает, Кристофер достаточно внимателен, чтобы понять: сейчас его искренне предупреждают, потому что не хотят, чтобы он пострадал. Рю точно не добряк. Но шлейф того, что он пытается избегать насилия, если это возможно, тянется за ним достаточно явно — через слуг и врача, которые ощущают себя расслабленнее рядом с Хасэгавой, чем с прочими якудзами, которых Крис иногда все же видит — чтобы заметил и полный дурак. — Хорошо. Не буду, — Ламберт сдает назад. Просто потому, что ему по необъяснимым причинам на самом деле не хочется расстраивать Рю. — Тем более, Сеиичи, кажется, начал терять ко мне интерес. Хасэгава хмурится. Кристофер хмурится тоже. Да что опять не так? Это ведь хорошо, если больной извращенец, упивающийся насилием, как можно скорее забудет про свою дурацкую заморскую игрушку. Или нет? Спросить, почему на лице Хасэгавы, обычно не выражающем ничего, кроме спокойствия, появляется эта странная тревожность, не удается. Рю заговаривает первым: — Сеиичи-сама, — машинально поправляет Хасэгава. — Домывайся и ложись спать. Как проснешься — сядем заниматься, а вечером — кое-куда съездим. — Куда? — Крис даже не сразу успевает понять, что спустя столько дней его нога наконец-то ступит куда-то за пределы этого дрянного не только этажа, но и отеля в принципе. Рюдзин не отвечает. Встает с бортика ванной, закуривает снова, прислонившись пояснице к литой дорогой раковине и думает. Как всегда уплывает в свои мысли — не то нарочно, не то просто потому что так устроен — прекращая реагировать на любые внешние раздражители. — Ты так рвался на улицу, а теперь тебя интересует, куда? — скурив ровно половину, продолжает Хасэгава. Так, словно никакой паузы и не было. — Куда мы поедем, Рюдзин? — Крис поднимается в ванной. Обнаженный вид его не смущает. Хасэгава видел все и даже больше, чего теперь стесняться? — *Туда, где тебя научат вызывать интерес. Ламберт возмущенно открывает рот. Совершенно забывает, какую колкость собирался сказать до этого. — Ты же в курсе, что я не понимаю японский?! Рюдзин точно в курсе. Сам же с Крисом над языком бьется в перерывах между перебиранием рабочих бумажек. Однако, ответом на это возмущение служит лишь хлопок двери с той стороны. Будь проклята эта жизнь, Сеиичи, отец, Рюдзин и — в особенности — трудности синхронного перевода.
