The God of the River Valley

      — Это невозможно выучить, — по комнате прокатывается вздох отчаяния, перемешанный со стоном безысходности.              — Одиннадцать.              — Что?              — Ты повторил эту фразу уже одиннадцать раз за сегодняшнее утро.              — *Бездушный калькулятор!              Они сидят за столом по разные стороны. Блокнот в мягкой обложке, уголки которого скруглились от постоянного нервного терзания английскими пальцами, летит Хасэгаве в лицо. Рю, ожидаемо, ловит. Спускает с носа очки и устало потирает глаза: сегодня он не ложился вообще — слишком много бумажной волокиты.              — Не самые полезные слова, которые можно было запомнить, но ты делаешь успехи.              Кристофер воет. Последние четыре недели он почти безвылазно торчит в номере Рю: от палочек, черточек и священного спокойствия его «репетитора» рябит в глазах.              — Рю, я правда больше так не могу. Это какой-то кошмар, а не язык. Оно все одинаковое.              — Оно не одинаковое. Ты просто пытаешься запомнить форму, а я прошу тебя запомнить то, что за ней стоит.              — «Просишь». Очень смешно, — Ламберт закатывает глаза и начинает стекать под стол. Тут же упирается в чужие длинные ноги и ворчит. — Отрастил палки.              — Напиши это слово.              — Палки?              — Ноги.              Кристофер фыркает, закусывает губу, но все же выводит на бумаге иероглиф. Хасэгава встает со своего места, оставив очки на столе, и подходит ближе, склоняется над другим, рассматривая новый символ. Над аккуратностью определенно стоит поработать. Ламберт принюхивается против воли — он делает это каждый день, — и разочарованно морщит нос: аромат, который так нравится животному внутри, пускай и не полностью, но все же остается скрыт пеленой блокаторов.              — На что похоже?              — Не знаю я, на что это похоже, — Крису хочется взвыть. Век эти каракули не видеть. — Я что, у психиатра? Это тест Роршаха? Палки какие-то очередные.              Над ухом раздается смешок. Ламберт оборачивается, сталкивается с лукавым взглядом, который утягивает его за собой вниз, к помятым брюкам: с тех пор, как вернулся, Хасэгава даже переодеться времени не нашел. Доходит до Кристофера не сразу.              Палки. Ноги.              Взгляд скользит по брючинам с идеально отглаженными стрелками — кто бы сомневался, что мистер японское совершенство позволит себе хотя бы в собственном номере пощеголять в пижамных штанах. В голове проносится абсолютно дурацкий вопрос: есть ли у такого, как Рю, пижама вообще?              — Мне кажется, или ты думаешь не о том, о чем стоило бы?              Хасэгава звучит вкрадчиво, прищур миндалевидных глаз напоминает лисий, — и Ламберт ощущает себя зверьком, запертым в ловушке: не пялиться откровенно не получается, но смотреть на стрелки брюк и думать, как выглядят эти ноги без них, стыдно.              — Не о том, — спустя паузу соглашается Кристофер, в очередной раз решив, что лучшая защита — это нападение. Желание довести Рюдзина до ручки превращается в обсессию, хотя до этого, изредка интересуясь девушками в Англии, он никогда не замечал за собой страсти к спортивному интересу по принципу: чем недоступнее, тем желаннее.              — А так настаивал на своей гетеросексуальности в первый месяц здесь.              — Это призыв к действию?              — Это констатация факта, который я нахожу забавным, — Хасэгава делает шаг назад и спокойно возвращается на свое место напротив. Крису хочется скрипнуть зубами: несмотря на небогатый опыт флирта с противоположным полом, статус «динамо» раньше всегда доставался ему.              — Молчал бы. Ты вообще трахаешься только с работой по ощущениям.              Рю мягко улыбается. Подобный подкол ни капли его не смущает:              — Допустим. Это имеет свои плюсы: риск ЗППП нулевой, время конвертируется в деньги, а эмоций, в зависимости от положения дел, море.              — Эмоций? У тебя? — Крис насмешливо морщит нос. Стоит взгляду снова упасть на исписанные каракулями бумаги перед ним, как его возвращает с небес на землю: скука смертная. От учебы хочется вскрыться, хотя раньше, в Лондоне, она ему вполне нравилась. В голову приходит дурная мысль. Еще более дурная, чем попытка представить Рюдзина в пижамных штанах с принтом в виде капибар. — Вообще-то основа быстрого освоения языка — практика, если ты не знал.              — *Разве я мешаю тебе практиковаться? — темные брови насмешливо ползут вверх, хотя Хасэгава даже не думает отвлекаться от бумаг, уже уткнувшись в те носом.              — Ты мне… что? — Крис хмурится, пытаясь прокрутить чужую реплику в голове снова и снова. Помогает это мало, хотя Рю, в отличие от большинства других японцев, говорит крайне разборчиво и не слишком быстро. По крайней мере с Ламбертом.              — Мешаю практиковаться, — тонкие пальцы, исписанные взвесью мелких шрамов, подчеркивают спорный пункт в очередном договоре. Даже уставшим Хасэгава остается достаточно многозадачным: это бесит тоже.              — Давай хотя бы погулять выйдем, — капитулирует Кристофер, взвыв окончательно. У него уже нет сил оставаться в отеле, даже если номер Рю нравится больше собственного — из-за захламленности он кажется более обжитым.              — Обоснуй.              — Что?              — Обоснуй, почему я должен сейчас все бросить и посреди дня пойти с тобой гулять, — карие глаза продолжают скользить по строкам, а ручка — делать пометки на полях.              — Потому что, эм… — Крис задумывается, наблюдая за пальцами, ни на секунду не оторвавшимися от работы. Он прекрасно знает, что аргумент «я так хочу» не прокатит. Здравый смысл подсказывает ему, что этот спор, как и любой другой с Хасэгавой, изначально не имеет никакого смысла: едва ли Рюдзин уступит. Он пробует все равно. Потому что уже начал. — Ты разговариваешь со мной, как женщина из аудиофайлов к учебнику. Другие японцы плевать хотели на то, чтобы не глотать звуки или держать медленный темп речи. Соответственно, если я хочу научиться хотя бы базово общаться на японском в бытовых ситуациях, мне нужно в эти ситуации попасть.              Чернила оставляют ровную черту под парой слов очередного пункта договора, каких в этом номере сотни. Ставят точку. Рю откладывает ручку, поднимает взгляд и спокойно кивает:              — Хорошо, собирайся.              — Что?.. — Крис удивленно распахивает глаза, ощущая себя так, будто его выбросило в открытый космос без скафандра. Он ожидал чего угодно, но только не столь легкого согласия. — Вот так просто?              — Ты провоцируешь меня передумать?              — Я хочу понять, почему это сработало. У тебя отличное настроение? Звезды сложились в любимую позу камасутры?              — Не то чтобы я любитель камасутры, — по тонким губам снова пробегает улыбка, в которой нет-нет, да проглядывает легкое ехидство. Такой, немного смеющийся Рю, нравится Кристоферу больше: ощущается человечнее, понятнее и проще. Даже если неизменно нудит. — Я согласился, потому что аргумент неплохой. Если хочешь здесь выжить, тебе нужно не только научиться разговаривать и думать, как местные, но и торговаться. Хороший переводчик, занимающийся бизнес-вопросами, всегда должен знать, что предложить партнерам и в какую форму это облечь. Искусство дискуссии — это важно.              — С тобой спорить невозможно. Проще повеситься.              — А ты не спорь. Слушай и делай выгодные предложения, от которых невозможно отказаться, — улыбка ненадолго становится шире и теплее, а потом прячется снова. Рю опускает взгляд обратно к документам. — Одевайся, у тебя десять минут.

***

      Кристофер ерзает на переднем пассажирском, то и дело косясь на «палки», упакованные в широкие джинсы. Он кусает губы, отворачивается к окну, а потом срывается снова. Рюдзин не выдерживает первым:              — Что-то не так?              — Куда мы едем?              Хасэгава вопросительно приподнимает бровь и поправляет зеркало заднего вида так, чтобы в него было видно чужие глаза. Взгляд превращается в насмешливый.              — Перекусить, но ты ведь не это хотел спросить?              — Я что, на допросе? — Ламберт возмущается вслух, а проклинает — про себя. Его порядком раздражает, что Рюдзин читает его как открытую книгу. — Ладно. Просто не знал, что в твоем гардеробе есть что-то кроме деловых костюмов. Ты правда способен появиться в фешенебельном ресторане вот в этом?              — Тебе не нравится?              — Дело не… блять, Рю.              — Вот видишь. Мне тоже не нравится, когда ты отвечаешь вопросом на вопрос. Поэтому перестань так делать: это невежливо. Нет, для меня нет никакой проблемы в том, чтобы появиться в «фешенебельном ресторане вот в этом». И нет, мы едем не в него. С твоим уровнем языка нам понадобится меню попроще. А еще — хватит ругаться.              Тонкие пальцы возвращают зеркало в обычное положение, и Крису ничего не остается, как закатить глаза: он безошибочно считывает чужое нежелание продолжать диалог, но все еще хочет разговаривать — хоть о чем-нибудь и хоть с кем-нибудь. Отсутствие нормальной социальной жизни капает на мозг подобно капле из китайской пытки.              Спустя двадцать минут, когда машина останавливается в не особо примечательном переулке, Ламберт даже не сразу понимает, что они приехали. Ему непривычно выходить просто на улицу, как будто он совершенно обычный, нормальный человек. Рю закрывает машину, маячок сигнализации начинает послушно моргать раз в несколько секунд, а потом якудза кивает в сторону вывески по другую сторону дороги — выглядит как обычная забегаловка. Впрочем, Сеиичи уже объяснял, что когда-то, пускай и довольно давно, «семья» не купалась в деньгах.              Днем в кафе почти нет людей: треть столиков занята, судя по всему, людьми, что работают в офисе неподалеку и ходят сюда на бизнес-ланч. Они садятся у окна, и Рю протягивает Кристоферу меню — разумеется, ни слова на английском. Никаких послаблений, место не туристическое.              — А ты?              — Я уже знаю, что возьму, — палец безошибочно указывает в одну из позиций, и Ламберту приходится изрядно напрячься, чтобы понять, что это что-то с рыбой и рисом. На тонкости знаний пока не хватает. — Когда подойдет официант, сделай заказ на себя и на меня. Пить я буду чай.              — Опять?              Рюдзин только кивает, откидывается на стуле назад и, скрестив руки на груди, наблюдает. Кристоферу стоит всех сил, чтобы не завестись снова: то, что Хасэгава, очевидно, не собирается помогать, бесит невероятно.              Это ерунда. Когда дело доходит до реального общения с японцем, что, в отличие от Рю, разговаривает очень быстро и невнятно, Крису приходится познать настоящее унижение. Неловко им обоим — и мальчишке-официанту, и Ламберту. Хасэгаве все равно. Он тут всего лишь зритель, что жаждет хлеба и зрелищ.              — Вот видишь, не так уж и сложно, — Рю удовлетворенно кивает, хотя другой уже десять раз бы посмеялся: и выглядело, и звучало представление кошмарно.              — Это было ужасно, — Крис закатывает глаза и добавляет уже совсем жалостливо. — Можешь сказать, что я хотя бы заказал?              — Ты не понял?              — Я понял, что там курица, а не тараканы. И, кажется, макароны.              — Гречневая лапша, — машинально поправляет Рю. — И курица с овощами. Тушеная в соусе, если тебя это интересует. В панировке была соседняя.              — А у тебя?              — Рис и рыба.              — Я серьезно, Рюдзин. Как оно готовится? Что за соус?              — Никак. Это просто сырой тунец и рис на пару, никакого соуса, — Крис морщится, выражая ничем не скрываемый протест против здоровой и крайне скучной пищи. Хасэгава реагирует мгновенно, хоть и так же нейтрально. — Не делай такое лицо в общественном месте, ты портишь людям аппетит и выказываешь неуважение по отношению к шефу.              — Я что, виноват, что у вас куда ни плюнь, одни нормы и правила?              — Нет. Это не имеет никакого значения. Хочешь здесь прижиться — тебе придется их выучить.              Рю выбирает смотреть в окно: вот такой выход посреди дней, в которых для него не существует будней и выходных — все сутки одинаково рабочие — ощущается, как благо. Кристофер не был бы собой, если бы не испортил это мгновение отдыха снова.              — Откуда ты так хорошо знаешь английский?              — Учился.              — Гениально, — Ламберт фыркает, а Хасэгава едва заметно морщится. Англичанин необучаемый. Или срок, который необходим, чтобы он запомнил, что в общественных местах стоит вести себя сдержаннее, еще не подошел. — У тебя в детстве были репетиторы?              — Были.              Кристоферу хочется схватить кувшин с водой, что стоит на столе, и облить якудза с ног до головы, лишь бы тот выпал из своего благостного состояния и начал отвечать так, чтобы разговор перестал напоминать допрос.              — Ты ненавидел их?              — Некоторых, — Рю медленно, с явным сожалением отводит взгляд от окна и смотрит на Криса, исключительно про себя признавая, что чуда не случится: Ламберт не заткнется. — Хочешь задавать личные вопросы — задавай на японском. На английском я буду отвечать исключительно по делу.              — Ты издеваешься?              Крис вспыхивает мгновенно, как бензоколонка, к которой какой-то идиот поднес турбо-зажигалку, ерзает, хмурится и нетерпеливо стучит ногой под столом — бесполезно. Даже этот вопрос не считывается Хасэгавой, как не личный.              — *Когда ты был ребенком, какой господин тебе нравился?              Рю давится водой. Качает головой, устало трет переносицу, с которой уже давно пропал след от очков и, тихо откашлявшись в кулак, поправляет:              — *Учитель. Не господин — учитель. Это разные слова.              Кристофер корчит лицо, но неохотно повторяет, исправив ошибку:              — *Когда ты был ребенком, какой учитель тебе нравился?              — *Ты имеешь в виду предмет?              Ламберт теряется. Прокручивает фразу в голове несколько раз, но все же кивает:              — *Да. Какой предмет тебе нравился?              — *Математика. В ней все правильно, понятно и предсказуемо.              — Что ты сказал последним?              — Предсказуемо.              Крис закатывает глаза:              — *Кошмар. Математика… А английский тебе нравился?              — *Нет. Сначала нет. Потом я понял, что язык полезен.              — Полезен, — Ламберт не сдерживается и машинально переходит на комфортный английский. Крайне враждебный для него японский ни разу не способствует выражению ярких эмоций. — Разумеется, полезен. Не потому, что он красиво звучит, не потому, что на английском написано море потрясающей литературы, снято фильмов и, не дай бог, спето песен. Да ты вообще музыку не слушаешь, наверное. Тебе некогда.              — На японском, Кристофер.              — Я не знаю, как будет «робот» на японском, — огрызается Крис и затыкается, так и не продолжив.              Официант, не выразив ни единой лишней эмоции, осторожно ставит тарелки на стол. Ламберт слегка краснеет: впервые за все эти месяцы, оказавшись среди обычных людей в совершенно типовом заведении, он ощущает стыд за то, насколько несдержанно ведет себя рядом с Рю; ощущает взгляды — не осуждающие только потому, что снова, черт побери, слишком воспитанные.              — *Робот, — спокойно отмечает Рюдзин, когда официант, слегка поклонившись, отходит на достаточное расстояние. — *И я слушаю музыку. Мне нравится джаз и прогрессив-рок.              Крис виновато поджимает губы, сжав в руке палочки на манер вилки. Он не знает, что сказать, снова попав в эту дурацкую петлю стыда, в которую загоняет себя сам, в очередной раз подумав о Хасэгаве хуже, чем он есть.              — *Приятного аппетита, Кристофер.              Есть приходится молча. Совесть — еще более эффективный кляп, чем неуверенное знание чужого языка.

***

      Обедом «выгул» — именно так про себя характеризует это мероприятие Ламберт — не заканчивается. Он не может решить: Рюдзин правда пытается поощрить месячные кровавые рыдания над иероглифами или просто пользуется поводом хоть немного отдохнуть от бесконечных договоров и бумаг. Причина не то чтобы имеет значение. Кристоферу так хорошо просто ходить по набережной, никуда не торопясь, подстроившись под мерный шаг якудза, что он боится открыть рот и спугнуть свой первый момент в Японии, когда он чувствует себя как обычный турист. Во рту предательски сохнет.              — *Пить хочешь?              — *Ты знаешь?              — *Откуда ты знаешь, — машинально, без капли раздражения поправляет Хасэгава. — Ты постоянно облизываешь губы.              — *Хочу.              Рюдзин достает из кармана портмоне, из него — пару купюр и протягивает Крису. Проследив за взглядом миндалевидных глаз, Ламберт натыкается на вывеску, которая теперь, спустя месяц очень плотного изучения языка, читается легко: «продукты». А вот почему ему протягивают деньги, доходит не сразу:              — Ты хочешь, чтобы я купил сам?              — Разве не в этом была мотивация выйти из отеля?              Усмешка тонких губ давит на эго сильнее, чем Кристоферу хотелось бы. За годы жизни в Англии он привык, что языки даются ему легко, и теперь — будь проклят этот чертов японский — уступать хотя бы в этом он не собирается. Схватив купюры и машинально смяв те в ладони, Ламберт пытается перейти дорогу в неположенном месте. Останавливается только потому, что слышит недовольное покашливание из-за спины. По спине проходят мурашки раздражения. Он резко разворачивается, чтобы сказать какую-нибудь гадость, или хотя бы показать — язык жестов вполне себе интернациональный, но теряется вновь: Хасэгава без костюма, в обычной одежде, без укладки, нравится ему больше. Сильно больше, чем следовало бы.              И Крис затыкается снова. На этот раз потому, что забыл, что хотел сказать.              Рюдзин заходит в магазин, но нарочно делает вид, что они незнакомы. Схватив сразу две бутылки воды, — Ламберт не в силах понять, какая из них газированная, и надеется хотя бы так увеличить свои шансы на успех, — Крис воинственно доходит до кассы, ставит их перед продавцом и протягивает деньги.              — *Эй, дай воды.              Женщина недовольно морщится. Крис моргает и упрямо повторяет снова, еще громче.              — *Эй! Дай воды.              Взгляд кассира становится совсем уж уничтожающим. Ламберт проклинает недружелюбие страны, которая совершенно не хочет быть снисходительной к иностранцу.              — *Здравствуйте. Простите моего спутника, он только начал изучать японский и не хотел вас оскорбить. Продайте, пожалуйста, нам воду.              Женщина нехотя смягчается. К моменту, когда они выходят из магазина с уловом, Крис забывает, что хотел пить. Он вообще не понимает, что сделал не так.              — И что это было? Я же понятно все сказал.              — Ты потребовал. Надо было вежливо попросить.              — Да какая, черт побери, разница?! Она ведь меня поняла. Неужели по моей внешности неясно, что я, мягко говоря, не японец?!              — Если бы тебе в Лондоне сказали «эй ты, гони воды» — ты бы остался дружелюбно настроен к человеку?              Кристофер молчит. Рю, забрав у него из рук одну из бутылок, откручивает крышку и протягивает:              — Попей. Остынешь.              — Бесит.              — Ее реакция? — Хасэгава немного теряется.              — Что ты всегда прав.              Рю пару секунд смотрит на Криса сверху вниз, а потом глухо смеется. Ламберт не понимает, что смешного он сказал, и хочет знать причину, но первой мыслью приходит другое: ему нравится, когда Хасэгава смеется.              — Смейся-смейся. Мой первый официальный поход в магазин, а я уже выставил посмешищем Великобританию. Что ты ей сказал, Рю?              — Что ты только начал изучать язык и не хотел ее оскорбить.              — А если я хотел?              Хасэгава снова улыбается:              — Я бы сказал то же самое.              Крис начинает жадно пить, но после пары глотков останавливается: якудза смотрит с осуждением, в котором написано идиотское: «Холодная же». Краснеть третий раз за жалкие два часа Ламберту не улыбается. Удовлетворив жажду, он возвращает бутылку обратно.              — Ты когда-нибудь вообще злишься?              — Бывает.              — Жалуешься?              — Нет, — Хасэгава снова снисходительно улыбается, но Крис провел рядом с ним слишком много времени, чтобы принять воспитательный жест вежливости за высокомерие. — Жалобы ничего не меняют.              — Иногда меняют. Иногда, пожаловавшись, ты перестаешь быть кастрюлей, на которой уже подпрыгивает от жара крышка. Становится легче.              — Ты сейчас сравнил меня с кастрюлей? — тонкие губы растягиваются в еще более приятной улыбке.              — Это метафора! Ты… все же немного симпатичнее кастрюли.              Хасэгава снова смеется, и Крис этим заражается — тоже, как дурак, улыбается.              — Хорошо. В детстве, попав в семью Ямагути, я понял, что жалобы, может быть, и делают мою жизнь легче в моменте, но потом очень дорого обходятся. Такой ответ тебя устроит?              Ламберту больше не хочется улыбаться; не хочется смотреть на Рюдзина; не хочется вспоминать слов Сеиичи о нем же и кожу, усыпанную взвесью шрамов, или то, как Хасэгава порой засыпает от усталости прямо за столом. В такие моменты у него не получается помнить, как этот же человек пытает других и остается его собственным надзирателем, отделяющим от нормальной жизни.       

***

      Коридоры верхних — «хозяйских» — этажей отеля гудят тишиной, ноги Ламберта — невероятной, но крайне приятной усталостью. Он бы поставил что угодно на кон, чтобы дурацкие тренировки-забеги по ангару заменились вот такими обыкновенными прогулками, во время которых можно просто разглядывать город изнутри и быть рядом с Рюдзином, что не носит брючный костюм.              Оказавшись в номере Хасэгавы, Крис первым делом скидывает обувь, а потом доходит до кровати и падает в нее навзничь, лицом. Где-то за спиной разрывается неодобрительный, уставший вздох: Рю не считает приличным ложиться в постель в уличной одежде, даже если та накрыта покрывалом.              — Я при смерти, в такие моменты гигиена теряет значение, — повернув голову на бок, замечает Кристофер, инстинктивно ища знакомый взгляд в глубине комнаты.              — Не преувеличивай. Мы не так много прошли, — сопротивляется якудза слабо. Он тоже устал — просто еще до затянувшейся прогулки, а не во время нее.              Рю привычно заваривает чай — с того разговора больше не белый. С запаха начинает клинить даже под действием пластыря. Ламберт изворачивается, бесцеремонно комкая покрывало, и переворачивается на спину.              — Ты что, решил бросить курить?              — С чего ты взял?              — Ты не курил все это время. Сначала я подумал, что ты не хочешь на улице из-за каких-то ваших законов, но ты не схватился за пачку даже тогда, когда мы зашли в номер.              — Я покурю на балконе в коридоре, когда ты уснешь.              — Почему?              Хасэгава на секунду замирает с чайником в руках и морщится. То, что Кристофер совершенно не умеет останавливаться, когда все указывает на то, что другой не очень-то хочет напрямую отвечать на вопрос, раздражает. Рю не может сделать скидку на возраст: девять лет назад, будучи ровесником Ламберта, он уже был куда сдержаннее и сознательнее.              — Потому что ты уже несколько дней подряд зеленеешь каждый раз, стоит тебе учуять запах сигарет. Наверное, гормональный фон продолжает сдвигаться.              Крис жалеет, что спросил. Ответ ему совершенно не нравится — не столько потому, что снова тыкает носом во вторичный пол, сколько потому, что Рюдзину понадобился один прецедент, чтобы ограничить многолетнюю привычку, а самому Ламберту — больше нескольких дней, чтобы заметить, что старший больше не дымит в его присутствии. Под скулами интенсивно заливает краской.              — Это вообще-то твой номер. Можешь курить в нем, сколько влезет.              Чайник и пара пиал привычно встают на стол — это уже почти традиция и Кристоферу она нравится, даже если разговаривать чаще приходится на японском. За чаем ему почти всегда удается узнать что-нибудь о другом. Рюдзин продолжает спустя столько минут молчания, что кажется, что уже не ответит:              — Это плохой аргумент, Кристофер. Ты ничего не можешь сделать с тем, что тебя тошнит — от мяса или запаха сигарет. Но я могу не заказывать тебе блюда с мясом или выходить курить туда, где ты не почувствуешь запаха. Это называется здравый смысл.              — У нормальных людей это называется забота.              Взгляд миндалевидных глаз на мгновение темнеет. Ламберт ощущает дурацкое предвкушение от мысли, что якудза все же взорвется, пускай и потому, что просто устал.              — Я рад, что ты еще настолько позитивен, чтобы считать нас обоих за нормальных людей.              Кристофер фыркает, закатывает глаза и сдается заранее. Сил на то, чтобы продолжать спорить, не находится в итоге у него самого. Уже сев за стол, он выбирает самую выигрышную стратегию из возможных: сменить тему.              — Научи меня напоследок чему-нибудь веселому.              — Ты только что рассказывал мне, что при смерти. Пей чай, умывайся и ложись спать.              — Рюдзин, ну пожалуйста!              Тонкие губы поджимаются в нить. К сожалению, за столько недель вместе, Ламберт хорошо выучивает, что когда речь не идет о безопасности и вокруг нет других якудза, Хасэгава оказывается довольно слаб к искренним, почти детским просьбам, напоминающим мольбы.              — Ладно. Чего ты хочешь?              — Научи меня трем ругательствам, — Крис расплывается в улыбке.              — Нет. Тебе нельзя знать такое.              — Почему?              — Пользоваться начнешь, — хмыкает Рю и все же улыбается, явно наслаждаясь мимолетной растерянностью на чужом лице.              — В этом и смысл! — шипит Кристофер и пинает длинную ногу под столом. — Хотя бы самым безобидным, Рю.              — *Дерьмо.              — Что это значит? Звучит как чихание.              — Это означает «дерьмо».              — Какой же ты скучный. Ладно. Второе?              — *Дурак.              — О, это я знаю. Идиот.              — Скорее «дурак», «идиот» — более грубая форма и звучит она иначе.              — *Дурак.              — Не растягивай так гласную.              — А я могу попросить что-то конкретное?              — Рискни.              — Как на японском будет «человек, который заставляет писать меня иероглифы до смерти»?              — Это не ругательство, а жалоба, — темные брови иронично выгибаются. Не то чтобы Рю обидно. Просто, в сравнении с тем, как заставляли учиться его самого, у Ламберта — почти свободный режим.              — Тогда научи меня жаловаться.              — Ты и так прекрасно умеешь. Я каждый день только и слушаю, что японский сложный, еда недостаточно яркая на вкус, палочки неудобные, все азиаты на одно лицо, и как тебе надоело в отеле.              — Я хочу узнать, как пожаловаться на японском, чтобы доводить тебя еще эффективнее.              Рюдзин задумывается. Он молчит минуты две, а потом нехотя все же говорит, опрокинув в себя пиалу чая:              — *Я устал.              — Что это значит?              — Я устал.              Кристофер вздрагивает. Фраза звучит слишком подходяще для Хасэгавы — причем именно в ее японской вариации. Он впервые изо всех сил старается повторить звуки точь-в-точь:              — *Я устал.              Рю кивает и прикрывает глаза, надеясь на то, что сегодняшний день изучения языка на этом закончится. У Криса — впрочем, как всегда — другое мнение.              — Достаточно на сегодня. Допивай и ложись спать. Ты правда выглядишь хуже, чем неделю назад.              — Не хочу.              — Это еще почему?              — Как только я лягу, ты снова сядешь работать.              — Это лишено всякого смысла, Кристофер. Если ты не ляжешь, я не лягу тем более.              — Хотя бы работать не будешь. Достали твои бумажки. Тебя самого они еще не достали? Ты ведь тоже устал.              — Хорошо. Допивай чай, умывайся и ложись спать. Я тоже лягу. Сегодня.              Кристофер смотрит с недоверием, хотя не верить Рюдзину причин нет: за все время, что англичанин здесь, Хасэгава — самый стабильный и надежный человек из всех, кого он успел повстречать. Он все равно ищет подвох. В последнее время якудза уступает ему чаще, чем раньше, и, если задуматься получше, то и в быту заботится больше. Ламберт ни капли не сомневается, что его вкусы и предпочтения были выучены старшим достаточно давно, но в эту последнюю неделю он ведет себя иначе. Не только потому что прогибается, — Крис внезапно начинает просыпаться с плотно подоткнутым одеялом, еду Рю готовит в маленькой кухне номера вообще не азиатскую, а теперь еще и эти заморочки с курением.              Кристофер не видит причин для подобных поблажек — он, наоборот, чувствует себя гораздо лучше. Ввиду отсутствия чего-то рационального, Ламберт цепляется за то, что тешит ему эго:              — Я тебе нравлюсь?              Хасэгава вопросительно выгибает бровь, но молчит. Только пялится этим тяжелым, немым взглядом, который Крису уже поперек горла стоит. Ламберта взрывает — изнутри, но, к сожалению, не снаружи. Эту дурацкую черту он перенимает у человека, который для него звучит, выглядит и пахнет, как страна, лишившая его нормального будущего.              Крис встает, подходит ближе и падает на чужие колени раньше, чем Рюдзин успеет сообразить, что происходит, и, мазнув пальцами под воротник, срывает пластырь, который бесит его одним своим видом с тех пор, как он сам побывал у врача. Хасэгава морщится:              — Что ты делаешь?              Кристофер шумно, совершенно неприкрыто вдыхает носом, стремясь уловить желаемый аромат в более сильной вариации, но разочаровывается: лучше не становится.              — Ты же сам все время повторяешь, как тебя раздражает, что я отвечаю вопросом на вопрос.              — Технически я проигнорировал вопрос и задал тот, который кажется мне более актуальным в данный момент, — Хасэгава не шевелится. Кажется, что почти не дышит, и с легкостью сейчас бы сошел за человека-статую, которыми так изобилует в туристических зонах Европа.              — Так не игнорируй его, Рю. Я тебе нравлюсь?              Вопрос звучит практически рот в рот: их разделяет жалкая пара сантиметров. Хасэгава предпочел бы не дышать хотя бы ближайшую неделю. Он, в отличие от Кристофера, прекрасно понимает, что происходит с ним самим в последнюю неделю, несмотря на блокаторы: ему далеко не восемнадцать, чтобы не знать, как сладко пахнет предтечная омега. Тяжелее того, чтобы выносить присутствие Ламберта рядом критическое количество времени ввиду новых обстоятельств, оказывается только останавливать внутри машинальное желание позаботиться, вызванное гормонами и охранным инстинктом. Судя по тому, что заметил даже Крис, у которого в голове перекати-поле, получается плохо.              — Если ты говоришь о чувствах — нет, ты не нравишься мне, Кристофер. Меня вполне устраивает любить только работу.              Рюдзин лукавит и нет. Ламберт, ожидаемо, ревнует к Нанако. Хасэгава знает, что такое влюбленность, далеко не из-за наличия фаворитки из дорогого культового борделя, годами находящегося под опекой семьи Ямагути. А еще он знает, что если не хочет навредить Сеиичи, то любить и правда стоит исключительно работу.              — Я не спрашивал тебя о великом, Рю. Перефразирую: ты меня хочешь?              Вопрос риторический. Кристофер достаточно комфортно сидит, чтобы доказательства физиологического одобрения вполне однозначно упирались ему в ягодицы даже в широких грубых джинсах.              — Хочешь, — отвечает за старшего Ламберт и скалится.              — Это не имеет значения.              — Разумеется, имеет, Рю. Если бы у тебя не стояло, было бы весьма затруднительно переспать.              — Ты не в себе. Сейчас для тебя имеет значение все, что приблизит альфу.              — Не любого альфу.              Хасэгава поспешно закрывает глаза и шумно выдыхает, но Кристофер все равно успевает заметить, как хищно дернулись и сузились черные зрачки в глазах напротив; как запульсировала артерия на шее и как под скулами заплясали желваки раздражения. Это приятно: знать, что не только ему одному приходится бороться со своей дурацкой животной сущностью. Слаще только наслаждаться видом падения старшего, который изо дня в день напоминает о правилах, и крайне удачным попаданием в эго Рюдзина. Как бы якудза его ни прятал, у него оно тоже есть — вместе с желанием собственнически обладать.              — Хватит. Слезь с меня и выпей блокаторы еще раз. Завтра съездим к врачу.              — Не хочу. Я хочу тебя.              Хасэгава открывает глаза: ничего хоть сколько-нибудь доброго в них нет. В темно-карих радужках плещется раздражение, похоть и титанически взращенное воспитание, велящее вести себя прилично, даже если другой перешел все адекватные и не очень границы.              — Не говори того, что не сможешь повторить утром, Кристофер.              — Я повторю.              — Тебе лишь кажется, что ты знаешь, какой я. Кажется, что будет хорошо, не как с Сеиичи. Просто кажется. Это не имеет ничего общего с реальностью.              — Не верю, — Кристофер скалится. Не просто топчется — прыгает двумя ногами в грязных ботинках по всему сразу: от чувства собственного достоинства Рюдзина до крайней физической усталости и животного внутри, которое хочет только пользоваться в угоду желанию.              Пальцы в шрамах вцепляются в талию, сжимаются намертво, до боли, и усаживают на край стола. Крис ощущает себя ничего не весящей, бесправной куклой и цепенеет, совершенно не привыкнув к такому обращению со стороны Хасэгавы. А потом его вжимает спиной в дерево, и от жадного, ничего не имеющего с заботой или нежностью поцелуя становится нечем дышать.              Рюдзин был прав. Это не имеет ничего общего с реальностью. От горячего языка во рту, зубов, прикусывающих губы и пальцев, влезших под рубашку, чтобы по-хозяйски пересчитать ребра, не становится ни хорошо, ни как с Сеиичи, — в тысячи тысяч раз лучше.              Настолько, что через пять минут Ламберт принимается совсем животно скулить: тело перегревается от внезапно возросшей температуры, а в брюках становится позорно мокро — совсем не с той стороны, с которой Крису хотелось бы. В нос резко ударяет запах вереска и металла. Рю отрывается. Зрачки сужаются до точек. Хасэгава старается не дышать: ему хватило вдоха до, чтобы понять, что происходит.              Кристофер смотрит на него, не моргая. Рюдзин, закусив губу, выпрямляет руки в локтях и резко отстраняется — как от прокаженного или чумного. Пальцы вцепляются в рубашку как попало: сейчас для Ламберта не существует кошмара хуже, чем если якудза просто хлопнет дверью.              — Не уходи. Давай переспим. Я согласен.              — Течка — это не согласие.              — А бегство — не забота. *Не уходи, Рюдзин.              Хасэгава прикрывает глаза и сжимает кулаки до побелевших костяшек. Обычная для него практика — неспешная оценка плюсов и минусов каждого действия — сейчас дается с трудом. Она не то чтобы так уж нужна: Рю и так знает, что минусов у подобного поступка будет в долгосрочной перспективе куда больше, чем плюсов. И дело, к сожалению, совсем не в том, что Сеиичи не простит ему пользование «подарком».              Кристофер шумно дышит и практически скулит. На глаза, против воли, наворачиваются слезы: от иррационального, сжигающего изнутри чувства эмоционального отвержения, хочется разрыдаться. Ему все равно, на что давить — желание, жалость, эго. Сейчас он готов унижаться у альфы в ногах, лишь бы Хасэгава вставил и поставил метку. Ламберт имеет лишь общее представление о последней, но что-то внутри подсказывает, что это лучшее, что может с ним случиться. Неважно какой ценой.              Когда он оказывается на руках, то испуганно всхлипывает и неловко перебирает ногами в воздухе. Снова выражает недовольство, оказавшись на кровати:              — Мог просто снять с меня штаны и трахнуть на столе. По ощущениям во мне будто кран открыли.              Тонкие пальцы медленно снимают одежду. Губы — еще медленнее покрывают кожу поцелуями — не там, где отчаянно хотелось бы, и вечно опаздывая за мурашками, которые устраивают марш-броски туда-обратно по всему телу.              — Я не хочу так. Просто возьми меня уже.              Рука предупреждающе болезненно сжимается на лодыжке, заставив коротко всхлипнуть. Рюдзин хмурится:              — Во-первых, хватит командовать. Во-вторых, завтра спасибо скажешь, что я не веду себя так, как тебе, якобы, хочется. Так что будь добр, постарайся расслабиться и получить удовольствие.              — Черта с два скажу.              Зубы сжимаются на коже лодыжки, заставив заскулить и вздрогнуть. Кристофер ловит себя на мысли, что возбуждается только сильнее: не с того, что ему сделали неприятно, но с того, насколько беззащитным и ничего не решающим он себя сейчас чувствует. Вечно раздражающее господство Хасэгавы в новых декорациях заставляет его испытывать совершенно иные ощущения.              Рюдзин тянет белье вниз, а Кристофер, что совсем недавно умолял трахнуть его прямо на столе, внезапно — наверх. Темные брови вопросительно выгибаются.              — Передумал? — Ламберт молчит, поджав губы и не зная, куда деться. От странного жара внутри кажется, что мир перевернулся вверх дном. Рюдзин спокойно меняет вопрос. — Мне прекратить?              — Нет! — срывается слишком испуганно и нервно. Совсем не так, как Крису хотелось бы. Он морщится. — Извини. Продолжай.              Хасэгава наклоняет голову вбок, оставляет руки на месте, но медлит. Думает. Кристофер начинает нервничать.              — Хочешь раздеть меня? — внезапно спрашивает Рю, спокойно глядя в глаза.              — Что?              Ламберт теряется только больше. Сеиичи всегда сдирает с англичанина одежду и, если сам раздевается, то исключительно самостоятельно. Госпожа Маэда научила Кристофера красиво снимать вещи с себя. Впервые за все время в Японии хоть кто-то в контексте секса предлагает Крису поучаствовать нормально, как равноценному участнику, а не предмету, с помощью которого получают удовольствие.              — А можно? — спустя паузу, хрипло спрашивает Кристофер.              Рюдзин спокойно кивает. С верхом удается расправиться быстро, а вот с ремнем начинаются проблемы — пальцы Ламберта дрожат. Хасэгава не торопит все равно, только заочно думает про себя, что едва ли понимает Сеиичи: несмотря на то, что Кристофер крайне привлекателен внешне, эта неопытность и волнительность иррационально увеличивают разницу в возрасте между ними. У Хасэгавы нет и никогда не было пристрастия к омегам помладше, чтобы сейчас он наслаждался этим — зато хватает воспитания и мозгов, чтобы терпеливо, молча сносить абсолютное неумение в хоть какую-нибудь инициативу.              Дойдя до нижнего белья, Кристофер, залившись краской, тормозит окончательно. В голове все путается окончательно: становится сложно координировать движения, рецепторы затапливает ароматом вереска. Его злит, что этот запах все еще не отпечатался на нем самом.              Пальцы в шрамах осторожно убирают руки от резинки трусов. Крис злится и хнычет одновременно:              — Я хочу, нет, не уходи, я…              — Я никуда не ухожу, Кристофер. Расслабься.              Легко сказать. Когда Рю тянет ногу вверх и целует лодыжку, Крису хочется дать ему по морде пяткой — не за поцелуй, а за то, что животное внутри мечтает о метке. Желательно — сразу о нескольких.              Ласки и касания, постепенно переходящие из градуса нежных в немного несдержанные, превращают Ламберта в один сплошной комок натянутых нервов. Он то плачет, то проклинает Хасэгаву, слишком долго растягивающего его, хотя постель и так уже тонет в смазке. Старший, на его счастье, не торопится все равно и стоически терпит скулеж вперемешку с ругательствами.              Рю хочет встать, чтобы достать из портмоне пару резинок. Крис вцепляется в него сразу всем — ногами и руками. Из глаз снова брызгают слезы.              — *Не уходи, Рюдзин.              Тонкие губы сжимаются в нить. Хасэгава прикрывает глаза, и, подумав пару секунд, неохотно кивает: плевать, Ламберт на таблетках в такой дозировке, что даже Ямагути никаких изменений особо не заметил.              — *Я здесь.              Крис совершенно не в том состоянии, чтобы заниматься переводом: он считывает суть по интонации и мягкому взгляду, направленному в глаза. Это невероятно приятное чувство: от феромонов, выпущенных другим — осознанно или нет — внутри вдруг становится спокойно.              Настолько, что Ламберт пропускает момент, когда его лодыжки оказываются на крупных плечах, а губы сухо и рвано проходятся по своду стопы. Пальцы, скрючившись, вцепляются в смятое влажное покрывало: не больно — от близости, кроме которой ничего более сейчас не хочется, насколько бы поверхностна та ни была, сносит крышу.              Кристофер выгибается в пояснице и с неудовольствием хмурится, ощутив ладони, с силой сжавшие тазовые кости и удерживающие от попытки насадиться сразу до упора.              — *Не торопись.              Ламберт не понимает японского не потому, что не может, — не хочет. Он прекрасно знает, как переводится сказанное. Просто оно его совершенно не устраивает. Когда Рюдзин, поведясь на слишком жалостливый и слегка заплаканный взгляд, наклоняется, цепкие пальцы тут же вцепляются ему в плечи; ногти вонзаются в кожу, причиняя боль; прямо сейчас Кристофер хочет быть так близко, как никогда — все в нем вопит о том, что он обязан слиться с этим обволакивающим ароматом вереска и телом в полтора раза тяжелее его собственного.              Он кусает в шею — выходит смазанно, Рю дергается, как прокаженный: только метки от омеги, что принадлежит другому, ему не хватало. Кожу печет. Зрачки суживаются до хищных точек. В нос забивается запах белого чая, и Хасэгава внезапно ощущает, как болты с треском отлетают один за другим. Хуже несостоявшейся, взбесившей до крайности попытки без спроса пометить, только внепланово обрушившийся в ответ собственный гон, до которого по графику еще недели три.              Кристофер не понимает, но чувствует эту странную перемену: от обилия феромонов становится нечем дышать; все внутри на мгновение замирает и взрывается восторгом; нежная, воспитанная осторожность срывается в пропасть, заменившись тяжелым, напористым толчком до упора, пальцами на тазовых костях, сжатыми до синяков, зубами, рвущими шею.              В голове взрываются звезды — и ком в животе с треском лопается, заставив Криса хрипло закричать от удовольствия, которым затапливает грубая, неосторожная метка. Еще никогда до сегодняшнего дня ему не хотелось никому принадлежать. Еще никогда это не было так крышесносно приятно: осознавать, что тобой кто-то обладает.              Кристофер не знает, сколько времени проходит и в какой-то момент устает даже вскрикивать — голоса нет. За окном рассветает, и первые солнечные лучи попадают на кожу, сплошь и рядом усеянную укусами. Ламберту плевать: оказавшись под утро с узлом внутри, он настолько устал, что не способен связать и пары слов. К спине плотно прижимается чужая влажная, горячая грудь, длинные руки обхватывают поперек торса, нос утыкается в макушку. Запах Хасэгавы везде, но прежде всего — на нем самом — и этого более, чем достаточно, чтобы животное внутри наконец заткнулось, перестав изводить жаром изнутри.              Телефон Рюдзина вибрирует один раз. Второй, затем третий. Хасэгава неохотно тянется к мобильному, снимает с блокировки и тыкает в пуш сообщения. Кристофер успевает прочитать тоже:              *«Приведи его ко мне. Сейчас».              Ламберт несдержанно вздрагивает, дергается и причиняет дискомфорт обоим, — но больше, разумеется, себе. Рю кладет телефон экраном вниз, успокаивающе трется носом в загривок.              — Расслабься. Сейчас ты в любом случае никуда не пойдешь.              Кристофер некоторое время молчит, снова ерзает, заставив Хасэгаву недовольно поморщиться и сжать руками сильнее: лишь бы омега не дергался. Хотелось бы, чтобы завтра он имел возможность ходить.              — Рю?              — М?              — Это было очень плохо?              Рюдзину остается только радоваться тому, что Крис лежит к нему спиной и не имеет возможности повернуться, чтобы оценить степень недоумения. Пара секунд уходит на то, чтобы сопоставить дебет с кредитом: Ламберт слишком юн, неопытен и не соображает из-за первой в жизни течки, чтобы осознать, что Хасэгаве не просто понравилось — он в принципе впервые в жизни потерял контроль. Тихо выдохнув, Рю прикрывает глаза и ровно, привычно отвечает, чтобы не вызвать очередного эмоционального всплеска по ту сторону:              — Нет, Кристофер, это не было плохо. Все в порядке, — якудзе с трудом удается договорить, абсурдность ситуации достигает апогея: он доигрался до узла. — Мне понравилось.              — Точно? — в голосе звучит подозрение.              Рюдзин старается не скрипнуть зубами: взрослый из них двоих здесь он, надо терпеть. Хотя бы сейчас, когда все уже случилось.              — Точно, — Хасэгава упирается носом в макушку и мягко целует. — Постарайся поспать.              — А ты…              — Никуда я тебя не отдам, спи.              Кристофер поджимает губы, но замолкает. Он покорно прикрывает глаза, инстинктивно принюхиваясь к аромату вереска, хотя это не требуется — запах везде — и понемногу успокаивается, пока совершенно не будучи способным оценить глубину глупости своих предыдущих вопросов с учетом сцепки.              Рюдзин дожидается, пока Ламберт все же вырубится, хотя собственные веки тоже налились свинцом. Стоит ему их закрыть, как в замке двери начинает копошиться ключ. Сеиичи — взъерошенный, как голодный пес, — влетает в номер так быстро, что, увидев происходящее на постели, замирает, так ничего и не сказав.              Хасэгава приподнимается на одном локте и поворачивает голову. В глазах Ямагути написана не столько ярость, сколько растерянность и ревность. Сеиичи делает шаг вперед. Рюдзин хмурится. Ямагути становится нечем дышать от агрессии, разлитой в воздухе: он прекрасно знает, как пахнет гон Хасэгавы.              Впервые в жизни он направлен не на него, а против него.              Это продолжается пару минут — вязких и мучительных для обоих. А потом Сеиичи, поморщившись, отступает. Нехотя сдается, сделав шаг назад, потому что терпеть безапелляционное, животное давление становится невыносимо.              Он вылетает прочь, громко хлопнув дверью. Рюдзин роняет голову на постель и шумно выдыхает, снова прикрыв глаза и ощущая, что окончательно, бесповоротно перегрелся.