Глава 8: Белый чай
22 апреля 2026 г., 21:59
Светлое, пахнущее дорогим кондиционером постельное обращается болотом. Кристофер проваливается в него, как в трясину, не потому, что навалившийся сверху Сеиичи тяжелый или пахнет перегаром — у Ламберта изо рта пасет ничуть не лучше. Все внутри обрывается по совершенно иной причине: успокаивающий аромат вереска, потяжелевший, как будто намокший в последние минуты, ускользает сквозь пальцы. Он вытравливается из-под кожи, возвращая ощущение бесконечного падения в непроглядную тьму с постоянным ускорением.
Кристофер задыхается от его отсутствия — и все возвращается в начало. Потому что на это, уже давно должное стать совершенно привычным, лишенное всякой эмпатии «раздевайся», в углах глаз снова собираются слезы, а голова против воли качает в знак испуганного до смерти отрицания.
— Я не хочу. Не надо. Хватит!
Сеиичи — альфу в нем, подогретого градусом проверки своей второй теории больше, чем алкоголем, — сопротивление давно уже не девственника злит. Рубашка Ламберта трещит по швам.
— Закрой рот, — Ямагути — пока — еще не теряет берега окончательно.
То, что Рюдзин, кажется, не испытывает никакого ответного влечения к мальчишке, радует Сеиичи, который сам с ним быть не может, пока больше, чем расстраивает дурацкая игра в недотрогу. В конце концов, это было бы не то что смешно — совершенно нечестно. Дело даже не в том, что у них одинаковый вторичный пол. Просто Хасэгава, которому так важны правила, выращенный по стандартам самой верной собаки, никогда на это не пойдет. Рю не соглашается на отношения с Сеиичи не потому, что их секс плох, а потому, что чем старше становится, тем больше видит в этом угрозу для статуса Ямагути.
То, что этот придурок всегда во время редких ссор, что никогда ни к чему не приводят, совершенно не думает о себе и только и делает, что повторяет, как это может навредить самому Сеиичи, бесит его только сильнее.
Ямагути срывается на Кристофере, потому что на Хасэгаве не способен. Дело вовсе не в страхе проиграть в драке. Просто привязанность и единственная в его жизнь связь, в которой он не сомневается вот уже двадцать долгих лет, превращается в слепую, жадную одержимость: если Рю не может принадлежать ему, значит, он не должен принадлежать никому вообще.
Тот, кто сейчас воет в слезах, чувствуя, как чужие зубы до синяков метят грудную клетку, и тот, кто этими зубами кусает, в сущности своей одинаково напуганы. Просто Сеиичи уже видит в Кристофере угрозу тем крупицам моментов, когда Рю все же устает достаточно, чтобы сдаться и оябуна в свой номер ночью пустить, а сам Ламберт еще нет. Его до ужаса волнует не то, что завтра он едва сможет ходить и не то, что его телом воспользуются, как вещью — это уже пройденный этап. Глубоко внутри ему не хватает только этого странного, животного чувства безопасности, вызванного ароматом, который он начал чувствовать какое-то время назад. Поначалу совершенно размытого, неясного, ни под какое описание не подходящего, а теперь сформировавшегося в конкретные ноты, звучание каждой из которых Ламберту знакомо настолько, будто он имел право знать их с самого рождения. Это похоже на восстановление утраченного воспоминания, которое кто-то неясно почему отнял, а теперь — в лице Хасэгавы — вернул. Кристофер боится с ним расставаться и даже логика сдается в своих правах: ложиться под Сеиичи не не хочется — нельзя. Он не пахнет вереском и не источает никакого похожего аромата — только спирт и привычный парфюм.
— Хватит!
Звякает пряжка ремня. Крис пинается ногами и тут же получает хлестко, с оттяжкой, по бедру. Кожу обжигает даже сквозь ткань, а потом брюки рывком сползают ниже, до колен. Еще за один рывок они оказываются где-то в темноте на полу. Жадный влажный рот впивается в нежную кожу на внутренней стороне бедра. Ламберт уже не осознает, что происходит: просто брыкается, против воли продолжает глотать соленые слезы и заходиться хриплыми вскриками, от которых у самого звенит в ушах:
— Хватит!
Кристофер не понимает, каким чудом наконец умудряется попасть коленом Сеиичи в подбородок. Подсознательно он знает, что Ямагути ему этого просто бы не позволил: он сильнее и даже сейчас не настолько пьян, чтобы с Ламбертом не справиться. Крис не видит происходящего — из-за града слез и темноты все расплывается, — но чувствует, что Сеиичи замирает, как будто ему дали под дых.
В нос ударяет вязкий запах вереска. Только теперь он схватывает, что предыдущее «хватит» звучало как минимум тона на два ниже его собственного голоса, сейчас завышенного градусом истерики.
— Отпусти его.
— Или что? — пальцы на бедре Криса сжимаются до синяка, заставив того позорно взвизгнуть от боли. — Ты забыл свое место, Рю?
— Или я заберу его сам, — Хасэгава стоит сбоку от кровати, спрятав ладони в карманах. — потому что, дойдя до своего номера, я наконец-то вспомнил свое место.
Они оба знают, что на самом деле господин Такеши учил Рю не покорному наблюдению за тем, как Ямагути все рушит, а тому, чтобы вовремя вцепиться в хозяйский рукав.
Рюдзин садится. Накрыв руку Сеиичи своей, по одному отцепляет пальцы от дрожащего фарфорового бедра — андрогинно-худощавого, слишком юного и не знающего тяжелого физического труда. Сеиичи садится на колени и поджимает губы.
— У тебя нет на него никакого права.
— Он тут вообще не при чем. Просто случайная переменная уравнения. И ты прекрасно это понимаешь.
На постель ложится упаковка таблеток от похмелья. Крису на плечи — только что снятый с плеч Рю пиджак. Хасэгава встает и протягивает мальчишке руку.
— Пойдем, Кристофер.
Пальцы сплетаются. Улыбка вакагасиры, как всегда, остается вежливой, просто на этот раз получается чуть более уставшей, чем обычно. Крис даже не пытается понять причин произошедшего. Сейчас он следует не столько за высокой фигурой в кипельно-белой рубашке, тянущей его за собой прочь из номера, сколько за вереском, от присутствия которого внутри все внезапно утихает. Перестает пожирать тревогой потери.
Крис даже не сразу осознает, что номер, в котором они оказываются, не похож на его собственный. Понять, чей он, нетрудно: вряд ли во всем отеле найдется еще хоть один человек, питающий столько страсти к бумагам которые занимают здесь не только плоскость столов и кресел, но и полов.
Рю расчищает место на диване, чтобы Ламберт сел. Он забирается на кожаную поверхность с ногами, кутаясь в пиджак старшего, как в плащ или плед. Сначала весь съеживается, а потом резко дергается, вцепляясь в рукав Хасэгавы, потому что тот явно собирается куда-то уйти. Губы Криса предательски дрожат.
— Я никуда не уйду. Просто налью нам чай, хорошо?
Спустя пару секунд Ламберт все же кивает. Рю и так уже у себя. Да и бежать от Кристофера у него поводов, вроде как, нет. Он прикрывает глаза, обнимает колени руками вкруг и тихонько покачивается взад-вперед. Где-то на периферии, сквозь пелену аромата, так приятно затопившего все внутри, сглаживающего любые углы, слышится, как льется вода, звенят банки и кипит чайник. Предварительно расчистив стол от кипы папок с рабочими бумагами, Рю ставит на стол поднос, проливает листья в первый раз и разливает по пиалам белый чай. Протягивает одну из них Крису, а сам закуривает. Теплая жидкость кажется Ламберту почти безвкусной, но приятно греет все равно.
— Спасибо, — Хасэгава вопросительно приподнимает бровь. — Спасибо, что забрал меня оттуда, добрый бог-дракон.
— Не называй меня так, — Рю отводит взгляд и берет в руки свою пиалу. — Просто Рюдзин. И не за что.
Они снова молчат. Кристофер не знает, как подступиться, с чего начать. Нельзя же прямо в лоб заявить, что ему чудится какой-то странный запах, от которого все внутри сходит с ума. Или можно? Ламберт поджимает губы. Несмотря на то, что воспоминания о семье вызывают в нем крайне смешанные чувства, в момент сомнения он все равно думает о том, что бы ему посоветовал отец. А потому пытается сначала прощупать почву:
— Что теперь со мной будет?
— Неправильный вопрос, — теперь хмурится уже Крис, а Рю спокойно добавляет. — Тебе стоило бы спросить, что тебе делать. Это более эффективно.
— Не все в этом мире должно быть эффективным. Ладно-ладно. Молчу. Что мне делать?
— Учи язык, — Рю говорит это так буднично, привычно выдохнув облачко дыма, что Криса передергивает. Он пошел у другого на поводу не за тем, чтобы над ним теперь посмеялись.
— Отличная шутка. У тебя потрясающее чувство юмора, ты знал? — ирония бесконтрольно вылезает на первый план.
— Это не шутка, Кристофер. Я читал твое личное дело. У тебя хорошие способности в языках. Чем быстрее ты освоишь японский, тем быстрее сможешь стать здесь переводчиком.
— Ты читал… что?
Внутри борются два чувства. С одной стороны — успокаивающий вереск. С другой — праведный гнев от осознания, что Хасэгава все это время знает о своем подопечном куда больше, чем говорил. Это, в общем-то, логично. От ощущения себя несведущим идиотом тошно все равно.
— И ты только сейчас мне это говоришь? Серьезно? Что я мог все это время не раздвигать ноги, а всего-навсего стать переводчиком?
— Во-первых, с самого первого дня нашего знакомства я пытался всеми правдами и неправдами научить тебя языку и изо дня в день боролся с твоим инфантильным упрямством нежелания этого делать. Во-вторых, изучение японского в любом случае занимает время, так что опции «не раздвигать ноги» у тебя не было. Я предлагаю тебе способ, который через время позволит стать нужным клану настолько, чтобы секс превратился в твое право, а не обязанность.
— Тогда зачем ты забрал меня сегодня, раз пока это моя обязанность? — Кристофер шипит. Пиала ударяется о стол слишком нервно, но, к счастью, не раскалывается.
— Ты правда хочешь залететь в восемнадцать?
— Что..? — зеленые глаза расширяются от испуга. Рю, наполнив пиалу снова, подает ее Кристоферу, а тот принимает. Сугубо машинально.
— Ты омега, Кристофер, — терпкий дым сигареты медленно поднимается вверх, слабо вытягиваясь постоянно истончающимся кончиком. — Завтра утром, пока Сеиичи спит, я отвезу тебя в клинику. Врач выпишет подавители. И, ради твоего же блага, ему, как и всем остальным, о твоем настоящем вторичном поле лучше не знать так долго, как только возможно.
— Чушь. Ты с ума сошел. Перепил. Я бета, Рюдзин, — чай из пиалы начинает проливаться на пиджак. У Криса дрожат пальцы. — Мне уже восемнадцать — и ни одной течки в жизни. Да для меня мир и не пахнет ничем, кроме выхлопных газов и…
— Правда?
Трясти перестает. По глотке, выстилая слизистые, проходится терпко-горький привкус вереска, который Ламберт никогда не пробовал. В том, что ощущения достоверны касательно реальности, не сомневается ни одна клетка его тела.
— Я, конечно, понимаю, что у альф крышу сносит от чувства собственного превосходства, но то что я похвалил твой парфюм не значит…
— Я уже сказал тебе сегодня днем — я не менял парфюм, — Рю встает, отходит к комоду и возвращается с темным флаконом. Сняв с него крышку, Хасэгава подносит тот к носу мальчишки. — Чем пахнет?
— Амбра и мох внизу. Перец в середине. Кажется, цветок апельсина в верхних нотах, — Крису, выращенному в доме, где строжайшей оценке подвергался не только гардероб, но и духи, не составляет особого труда сдать этот простой «экзамен».
— Аромат чего на самом деле чувствуешь ты? — Рю устало смотрит сверху вниз, отставляя больше ненужный флакон на стол.
— Вереск. И? Это ничего не доказывает. Беты не чувствуют феромонов. Я — бета, Рюдзин.
Темные глаза закатываются к потолку. Хасэгава устало трет переносицу пальцами и садится обратно на стул, закуривая снова и обновляя им обоим чай — предыдущую порцию Крис вылил на пиджак.
— Хорошо. Бета так бета. Убедимся в этом завтра в клинике.
Вакагасира звучит так, будто и так уже все знает. Просто не видит смысла спорить. Неэффективно. Дальнейшие минуты за чаем проходят в тишине. Кристофер думает только о вереске, но беспокоиться не выходит: аромат будто силой успокаивает его изнутри. Молчать неловко все равно.
— Почему ты вернулся?
— Потому что тебе было страшно, — Хасэгава отвечает машинально, слишком быстро, не успев осознать, что говорит. Он надеется, что Ламберт достаточно вымотался, чтобы не понять, как это звучит.
К сожалению, Кристофер довольно понятливый мальчик. В стенах этого отеля он только лучше учится складывать два и два, даже если те совершенно ему не по душе:
— Ты… — Ламберт повторяет оброненную другим реплику в голове снова. Воспроизводит интонацию. Прокручивает все по кругу еще раз. Никакого «подумал, что тебе будет страшно», «услышал, как ты кричишь» или хотя бы любого другого намека на то, что Рю лишь догадывался, а не был абсолютно уверен в том, что Крису страшно. Даже он сам не смог бы так точно и быстро сформулировать одну, единственную эмоцию, которую испытывал, пока Сеиичи срывал с него одежду. Хасэгава смог. — Ты что, чувствуешь, как я пахну?
Рю не нужно отвечать. Его устало нахмуренных виноватых бровей, собирающихся ближе к переносице, вполне достаточно, чтобы Крис, проводивший большую часть времени рядом, однозначно считал в этом нежелаемое быть произнесенным «да».
Пиала летит вперед, ударяется в плечо, оставив на рубашке пятно, и отскакивает на пол. Кристофер вскакивает на ноги мгновенно, теряет по пути пиджак, за который так цеплялся, и впивается пальцами в кипельно-белый воротник, грубо рванув на себя.
— Я тебе не верю, ясно? У меня нет никакого запаха. Это все бред собачий.
— Легкая, едва заметная, не раздражающая сладость. Свежесть листьев. Цветочная прозрачность, перемешанная с тонкой древесной сухостью. Ты пахнешь белым чаем, Кристофер. Слабый, утонченный аромат. Пока слабый. До твоей первой течки.
— Я тебе не верю!
Кристофер почти рычит, заносит ладонь, чтобы ударить, хотя знает, что бить совсем не умеет — собственную руку будет жечь наверняка больше, чем гладко выбритую щеку.
— Не смей, — звенит прямо в голове.
Пальцы, так и не достигнув кожи, начинают мелко дрожать. Ноги подгибаются. Крис, продолжая смотреть в миндалевидные глаза, в которых лишь на мгновение промелькнула металлическая злость, машинально делает пару шагов назад и падает на диван. Чувство странной оплеухи, полученной как будто изнутри, а не снаружи, отступает. Дышать становится легче. Аромат перестает быть настолько густым.
Рю смотрит с привычной усталостью и с — совершенно — непривычным оттенком вины.
— И давно ты… понял?
Кристоферу все еще странно об этом говорить. Все в голове смешивается в кучу.
Все годы, проведенные в элитной частной школе, в которую его запихал отец, он искренне радовался, что является бетой. Притворяясь дружелюбным, неконфликтным мальчиком, на деле, стоило наступить периоду подросткового пубертата, про себя думал, как же ему на самом деле повезло. Повезло не быть животным — ни омегой, ни альфой — подчиняющимся законам гребаных инстинктов, живущим циклами течек или гонов. Вопреки социальным предрассудкам, в глубине души, он искренне считал, что беты, которые свободны от этого дерьма, и есть венец человечества. Даже утешая свою соседку по парте, чей вторичный пол проявился лишь в шестнадцать, он все равно испытывал некоторое презрение к ней, испуганно замиравшей, стоило доминантному альфе из параллельного выпустить феромонов в школьный коридор.
Теперь, оказавшись на ее месте, Кристоферу совсем не до высокомерия. Даже не до смеха. То, какой контроль над его телом и поведением может иметь другой — стоит ему этого только пожелать — пугает до липкого пота по спине.
— В машине, когда мы приехали к ангару. Я не сдержался и вспылил. А ты вдруг непривычно замолчал. На бету мои феромоны просто бы не сработали.
Кристофер сжимает руки в кулаки до побелевших костяшек. Снова начинает злиться.
— Никогда больше так не делай. Это отвратительно. Как будто я… как будто бы я даже собственному телу больше не хозяин.
— Извини.
Ламберт не знает, чему удивляться больше — своему праведному смелому гневу или тому, что перед ним, как щенок, извиняется альфа на девять лет старше его.
— Ложись в спальне. Постельное свежее, я на нем ни разу не спал. Должно быть не очень дискомфортно. Я лягу на диване. А утром поедем к врачу за подавителями. Для всех остальных, кого бы мы не встретили, у тебя плановый визит к терапевту. Даже для Сеиичи. Особенно для него.
Хасэгава остается на стуле. Крис, чувствуя, что ваты в ногах больше нет, встает. Машинально, какой-то животной частью себя, тянется к пиджаку, пропахшему Рюдзином насквозь, а потом отдергивает от него руку, как от открытого огня. Он оборачивается.
— Я перестану чувствовать твой запах, когда начну пить таблетки?
— Нет, но он станет значительно слабее. Со временем ты научишься себя контролировать и привыкнешь. Просто, пока ты не научился этому, лучше, чтобы никто не знал.
Кристофера не то чтобы впечатляет подобная перспектива. На самом деле — не впечатляет вообще. Ему даже не до конца верится в новую правду о себе, потому что, как бы ни были показательны доводы Рю, взять и узнать о себе что-то настолько вопиющее, когда тебе уже восемнадцать, куда сложнее, чем кажется.
Коротко кивнув, он все же уходит в чужую крошечную спальню, задней мыслью отмечая, что планировка этого номера в корне отличается от его собственного. Он больше напоминает квартиру с множеством маленьких каморок, присоединенных к гостевому залу, что стараниями Хасэгавы превращен в кабинет. Ламберт ничком падает в постель, закрывает глаза и тут же крупно вздрагивает, резко их распахнув. Несмотря на то, что постельное хрустит от чистоты, стоит Крису остаться в темноте, как вереск затапливает изнутри целиком и полностью: в номере Рю им пахнет везде.
Он переворачивается на спину, закидывает руки за голову и слушает: вот, кажется, чиркает зажигалка, за ней — снова льется вода. Количество вопросов в голове, стоит Кристоферу остаться наедине с собой, только продолжает расти. Он впервые задумывается о том, что, если Рюдзин альфа, значит, у него есть гон. Животное нутро волнует не то, когда он, а с кем Хасэгава его проводит. В голове всплывает образ Нанако, и Ламберт морщится, снова чувствуя жгучую неприязнь к проститутке. Он вспоминает о том, как ласков и бережен к той был Рю — и это еще сильнее путает логические связи в голове.
Все видные альфы, с которыми Крис когда-либо сталкивался на учебе — в школе или в начале семестра в университете — довольно быстро попадали в его черный список мудаков по одной простой причине: никогда не сдерживались. Ламберт с отвращением вздрагивал, видя, как те смеются, замечая вспыхнувшие взгляды предтечных омег, с которыми они сталкивались в узких коридорах; как обсуждают подробности своей половой жизни с дружками, явно не спросив разрешения у зажатой ими в углу «пары на одну ночь»; как забивают на академические предписания и даже перед гоном игнорируют блокаторы, ссылаясь на эфемерный вред для собственного здоровья и превращая учебное заведение в один сплошной сгусток феромонов.
Кристофер изо всех сил пытается представить, что Рюдзин поступает точно так же. Не получается. Вечно спокойный, в последнее время все больше уставший, взгляд карих глаз отнюдь не ассоциируется со средой, в которой смогло бы расцвести высокомерие.
Так и не придя ни к какой стройной теории, которая хорошо бы вписалась в его старые стереотипы и новые реалии одновременно, он проваливается в сон под мерный звук разливаемого по пиалам белого чая.
***
Первое, что понимает Кристофер, когда просыпается, — аромат вереска становится слабее. Когда после скудного, молчаливого завтрака, на котором Рю, как всегда, лишь пьет кофе и курит, они покидают пределы номера, тот пропадает совсем. Внутри что-то недовольно ворчит. Ровно до тех пор, пока они не садятся в машину Хасэгавы, которая этот запах бережно хранит. Уже в клинике, снова оставшись без становящегося привычным аромата, следующего за ним по пятам, Ламберт начинает паниковать с новой силой. Людей вокруг нет — они приехали до официального начала приема. Просто Крис с трудом представляет себе, что скажет врачу, когда и сам еще ничего не понимает. Длинные пальцы успокаивающе поглаживают и сжимаются на плече. Кристофер вздрагивает. Дело не в том, что это неприятно. Он вдруг осознает, что несмотря на то, что сидит рядом с Рюдзином, ничего, кроме запаха парфюма с нотами цитруса, не чувствует. — Расслабься. Никто не будет делать тебе больно. Крис растерянно кивает и не находит в себе сил привычно съязвить. Дверь кабинета, у которого они сидят, распахивается. Показывается приятное женское лицо. — Господин Ламберт, здравствуйте. Пройдемте? — врача явно предупредили, что Кристофер плохо знает японский. Кристофер проходит внутрь и неловко жмется по углам, пока ему не предлагают присесть на стул у стола с компьютером. Сглотнув, он падает на него слишком резко и морщится. Изо всех сил старается не смотреть за ширму, из-за которой виднеются кушетка и кресло. — Меня зовут Сатоми Маруяма, я буду вашим лечащим врачом, если вы не против, — женщина лет тридцати на вид, приятно улыбаясь, садится рядом. — Как вы себя чувствуете? Крис смотрит на нее волком, хотя прекрасно понимает, что она то уж точно ни в чем не виновата. Он изо всех сил цепляется за остатки английского воспитания: — Нормально. Сатоми кивает, снова улыбнувшись. На его счастье пренебрежения в этом жесте вежливости нет: — Расскажете мне подробнее о том, что изменилось в ваших ощущениях? — Ламберт отрицательно качает головой. — Хорошо. Это может подождать. Тогда позволите вас осмотреть? Крис бросает взгляд на дверь, за которой остался Рюдзин. Он прекрасно понимает, что выйти без осмотра ему отсюда все равно никто не даст. — Что я должен сделать? — Пройдите за ширму и разденьтесь ниже пояса. Там же лежит стопка одноразовых пеленок, постелите на кресло и ждите меня, я сейчас подойду. Проделав все согласно выданной инструкции, Ламберт долго с отвращением смотрит на медицинскую мебель, но, сжав зубы поплотнее, все же забирается в кресло. Раздвигать ноги здесь ему кажется еще более отвратительным, чем в номере Ямагути. Первичный осмотр и узи проходят на удивление безболезненно и молчаливо. Крис только отмечает для себя, что с сегодняшнего дня абсолютно точно ненавидит все эти вязкие, прозрачные и прохладные гели, пахнущие больницей, которыми его смазывают то внутри, то снаружи. Изведя почти всю пачку салфеток и стирая кожу до покрасневших пятен, лишь бы избавиться от ощущения липкости, Ламберт наконец одевается и возвращается на стул рядом с рабочим столом. — Я омега, да? — Крису кажется, что если он скажет это первым сам, будет не так шокирующе больно. — Хорошо, допустим, я животное. Но почему тогда я больше не чувствую запаха, исходящего от Рюдзина? Врач слушает спокойно. Ждет, пока пациент, явно пребывающий в шоке, сбросит вовне первую кортизоловую бомбу. — Да, господин Ламберт, вы омега. Иногда так бывает, что вторичный пол не проявляется до тех пор, пока вам не попадется достаточно подходящий тип феромонов альфы, — Крис морщится. Он максимально странно ощущает себя от этих слов. С одной стороны все в нем кричит, что Рю — так себе подходящий. С другой — что-то животное в нем корит его за эту низкую мысль о человеке, который относился к нему в общем и целом терпимее всех здесь вместе взятых. — Я думаю секрет в этом. Сатоми открывает ящик стола и протягивает Кристоферу упаковку, все на которой исписано иероглифами. — Подавители бывают в таблетках, инъекциях и пластырях. Подозреваю, что ваш… — Маруяма делает паузу, пытаясь подобрать как можно более нейтральное слово. Вряд ли она не понимает, человек какого сорта сидит там, за стеной. — спутник предпочитает последний вариант. Насколько мне известно, для себя господин Хасэгава заказывает именно их. Но вам, как я поняла, этот вариант не подходит. — Почему? — Крис прикусывает язык. Он и сам достаточно быстро понимает почему. Потому что пластырь, в отличие от тех же таблеток, видно на теле. Сеиичи, который раздевает его догола каждый третий день, сразу все поймет. — Что мне выбрать тогда? Уколы? — К сожалению, это тоже не самый удачный выбор с учетом того, что… — Сатоми затихает. Догадывается, что Ламберт не очень хочет услышать слово «течка». — Это средство подавления для более взрослых омег, чем вы. Ламберт мрачнеет. Он все равно считывает подтекст. Врач что-то быстро заполняет в его медицинской карте и, пошарившись по ящику снова, вручает ему сразу две упаковки — белую и нежно-салатовую. — Это подавители, которые скроют ваш запах и почти полностью притупят чужие. По крайней мере до сильного гормонального всплеска. А это — оральная контрацепция. И то и другое, я рекомендую принимать перед сном по одной таблетке. Поначалу вас может немного клонить с них в сон. Если эффект сонливости или тошнота сохранятся в течение пары недель, нужно будет приехать снова, чтобы заменить препараты. — Ясно, — у Криса не остается никаких сил, чтобы продолжать злиться. Поэтому он просто сгребает упаковки ладонью и резко встает, забыв о приличиях. — Это все? — Быть омегой — не приговор, господин Ламберт, — Маруяма тоже встает, мягко ведет руками по воздуху, стараясь хоть немного сгладить углы. — Как и альфой. — Ну да, конечно. Всего лишь буду превращаться в животное пару раз в году, умоляя кого угодно засунуть мне член в задницу, — иронично замечает Крис. — Многие альфы и омеги, долго и согласно предписаниям принимающие блокаторы, вполне сносно переносят циклы гона и течки, даже не имея полового партнера. Не буду лгать, что это весьма дискомфортный процесс, но ваш спутник из года в год с этим вполне справляется. Кристофер замирает, и женщина понимает, что ляпнула лишнего. Ей не стоило делиться такими подробностями личной жизни одного пациента с другим. Дело уже сделано — поздно жалеть. — Спасибо, госпожа Сатоми. — Эффект от противозачаточных наступит не ранее, чем спустя семь дней от начала приема, — вдогонку бросает врач, но Ламберт уже оглушительно хлопает дверью с той стороны.***
Уже сев в машину, Крис внезапно дергает Рюдзина за ворот рубашки с такой силой, что верхняя пуговица не выдерживает, и отлетает в сторону. Вывернув ткань на себя, Ламберт находит то, что искал: молочно-белый пластырь, прилепленный к коже поверх пульсирующей артерии. Хасэгава не дергается. Только устало смотрит сверху вниз, ожидая, что Крис выкинет на этот раз. — И давно ты его налепил? — Ночью, когда ты ушел в спальню. Обычно, не в преддверии гона, я их не ношу. От них паршиво, мне проще сдерживать всплески самостоятельно. Но, раз ты меня чувствуешь, лучше пока так. Кристофер кривится, но молчит. Он не собирается признаваться в унизительной, разъедающей его изнутри обиде. Несмотря на то, что рациональной частью себя он Хасэгаве за подобную подачку благодарен, иррациональная воет о том, что его лишили того, что принадлежит ему по праву. Вереска. — Я хочу что-нибудь вкусное в награду. Темные брови с удивлением ползут вверх. — Тебе что, пять лет, чтобы за поход к врачу полагалась награда? — Да. Считай, что мне пять лет. Или ты снимаешь этот гребаный пластырь к чертовой матери, или мы едем в ресторан. Хочу стейк. С кровью. Хасэгава вздыхает. Отцепляет от испорченной рубашки чужие пальцы, закуривает и выжимает педаль сцепления, не став комментировать ни то, что стейк на завтрак, это довольно странный выбор, ни то, что омеги обычно терпеть не могут полусырое мясо.***
— Хватит давиться, — Рю не выдерживает первым. Он довольно быстро устает смотреть на то, как Крис силой пихает в себя еду. — Давай я просто закажу тебе что-нибудь другое. Ламберт придвигает к себе тарелку ближе, будто боится, что ту отнимут силой. Хасэгава прав: любимый в течение всей жизни продукт вдруг превращается в самую мерзкую субстанцию на свете. Крис не готов признаться — прежде всего себе самому — в том, что из-за полетевшего в пропасть гормонального фона, изменились даже его пищевые предпочтения. Рюдзин недовольно качает головой, но и не думает давить дальше. Просто позволяет официанту унести свою уже пустую тарелку и спокойно пьет белый чай. — И давно он тебе нравится? — взгляды сталкиваются. Динамика в сравнении с первым днем не меняется ни на йоту — один все так же источает раздражение раненого зверя, другой — спокойствие. — Столько, сколько я себя помню. Мама любила устраивать чайные церемонии, — Рюдзин пожимает плечами и переводит разговор из плоскости семьи, о которой не любит говорить. — Ты будешь учить язык? Кристофер медлит. Во рту разливается неприятный трупный привкус, которого раньше в мясе он никогда не замечал. Внутри скребет пустотой от отсутствия аромата вереска. Он кивает все равно. — Буду. Хотя будь моя воля, я бы всех вас просто заставил говорить и писать на английском. Эти ваши иероглифы хуже китайской пытки каплей. Ламберт бубнит и хмурится ровно до того момента, пока не слышит тихий смешок. Тонкие губы вакагасиры расплываются в улыбке. И Кристоферу внезапно становится стыдно: только сейчас он понимает, насколько на самом деле Хасэгава устал бороться с его юношеским упрямством.
