Новая траектория

Медицинский центр трассы Сахир опустел быстрее, чем Шарль успел осознать, что он остался один. Стук собственных шагов гулко разносился по коридору — белые стены, белый пол, белый потолок, стерильный свет ламп, которые не знают, что такое сумерки. Шарль медленно шёл к выходу, сжимая в руке стаканчик с кофе, который давно остыл, превратившись в горькую, тёплую жидкость, напоминающую лекарство. Он не помнил, когда взял этот стаканчик. Не помнил, кто ему его дал. Может быть, одна из медсестёр. Может быть, сам автомат в углу комнаты ожидания. Всё, что было после того, как за Максом закрылась дверь реанимации, расплылось в мутную, вязкую пелену, сквозь которую пробивались только обрывки: голос Пьера, сказавшего «он жив», лицо Хорнера, бледное, но спокойное, и собственные пальцы, впившиеся в край пластикового стула так, что костяшки побелели. Теперь коридор был пуст. Только охранник — молодой парень с тревожными глазами цвета серой английской воды — проверял замки, готовясь закрывать центр до утра. Его форма сидела мешковато, на рукаве болталась нашивка с флагом Бахрейна, и он то и дело поглядывал на Шарля с выражением, в котором смешались любопытство и неловкость. Как будто он узнал лицо с экрана телевизора, но не был уверен, имеет ли право заговаривать. — Мистер Леклерк, вам нужно уехать, — сказал он с британским акцентом, который звучал дико посреди пустыни. — Я вызвал такси. Будет через пять минут. Шарль кивнул, но не двинулся с места. Он стоял у выхода, смотрел сквозь стеклянную дверь на ночной Бахрейн — тёплый, золотистый, пахнущий пылью и чем-то сладким, чего он не мог определить. Вдали мерцали огни города, а прямо перед зданием, на асфальте, ещё виднелись следы шин — широкие, чёрные полосы, которые оставила медицинская машина, увозившая Макса. В голове всё ещё крутилась картинка. Не та, где машина врезается в барьер. Не та, где карбон разлетается на куски, а колесо катится по асфальту, беспомощное и чужеродное. Другая. Та, где лицо Макса — бледное, с закрытыми глазами — проплывает мимо него на носилках, а рука, безжизненная, свисает вниз, и Шарль успевает схватить её за пальцы всего на секунду, прежде чем медики оттесняют его. «Сожми, — думал он тогда. — Пожалуйста, сожми мою руку. Дай мне знать, что ты меня слышишь. Блядь, давай же...» И ему показалось, что пальцы Макса чуть дрогнули в ответ. Или не показалось? В том аду, среди сирен, криков и запаха крови, он уже не был уверен ни в чём. — С ним всё будет хорошо, — сказал он себе вслух, но голос прозвучал неубедительно. Слишком тихо. Слишком хрипло. — Чёрт. Охранник, услышав это, ничего не ответил. Только отвернулся, делая вид, что проверяет замок, который и так был закрыт. *** Такси ждало у выхода — белая «Тойота» с кондиционером, работающим на полную мощность, и водителем в национальной одежде, который говорил по-английски с таким сильным акцентом, что Шарль понимал каждое третье слово. Он назвал отель, откинулся на сиденье и закрыл глаза. Машина плавно тронулась, и Бахрейн поплыл за окном — золотистый, пыльный, чужой. Огни заправок, рекламные щиты с арабской вязью, пальмы, которые казались ненастоящими, как декорации к фильму. Шарль смотрел на всё это сквозь полуприкрытые веки и чувствовал, как усталость наваливается на плечи тяжёлым, почти физическим грузом. Он не спал больше суток — с того самого момента, как Макс выехал на трассу вчера утром. Или это было позавчера? Он уже потерял счёт времени. — Putain de merde, — прошептал он по-французски, не открывая глаз. — Пусть это всё закончится. Водитель покосился на него в зеркало заднего вида, но ничего не сказал. *** В гостиницу он заселился три дня назад, но номер казался чужим — как все номера в Бахрейне, безликие и стерильные, словно их проектировали для людей, которые не планируют здесь оставаться надолго. Бежевые стены, две кровати с идеально белыми простынями, телевизор на тумбочке, который он ни разу не включал, и огромное окно, выходящее на пустыню. Шарль бросил ключ на столик, скинул кроссовки и рухнул на кровать, даже не раздеваясь. Потолок был белым. Идеально белым. Как больничная простыня. Он лежал на спине, раскинув руки, и смотрел в эту бесконечную белизну, чувствуя, как внутри поднимается то самое чувство, которое он так старательно давил в себе последние три недели. Не страх. Не панику. Что-то другое. Что-то, что не имело названия, но было знакомым до боли, до тошноты. «Он жив, — сказал он себе. — Он, блядь, жив. Врачи сказали: сотрясение средней степени, трещины в двух рёбрах, лёгкая травма плеча. Ничего опасного. Ничего, что не зажрёт за месяц». Он повторял это как мантру, но внутри всё сжималось при мысли, что могло быть иначе. Что если бы удар пришёлся под другим углом? Если бы барьер сдвинулся не на полметра, а на десять сантиметров вправо? Если бы задняя ось отказала не на входе в поворот, а на прямой, когда скорость под двести пятьдесят? — Zeg makker, stop met dit, — вырвалось у него по-голландски. Он сам не заметил, как перешёл на язык Макса. — Просто прекрати думать об этом. Он закрыл глаза и снова увидел это. Не картинку — целый фильм, прокручивающийся на внутреннем экране с жестокой, ненужной чёткостью. RB21, задница которой вдруг дёрнулась, как от удара невидимой силы. Левое заднее колесо, вылетевшее из крепления и покатившееся по асфальту, беспомощное и чужеродное. Машина, развернувшаяся поперёк трассы и понёсшаяся к ограждению — не носом, не хвостом, а боком, туда, где за тонкими миллиметрами карбона сидит человек. Звук удара. Металл, рвущийся под нагрузкой. Карбон, ломающийся, как сухая ветка. И тишина после — такая плотная, что она перекрыла шум генераторов и крики маршалов. — Прекрати, — сказал он себе в пустоту, и голос прозвучал глухо, приглушённо, как из-под воды. — Прекрати, твою мать. Он жив. Ты не виноват. Но голос внутри, тот самый, который поселился в нём ещё в Ferrari, который шептал по ночам о том, что он недостаточно хорош, что он тянет команду назад, что он приносит несчастье всем, кто к нему приближается, — этот голос не молчал. «Ты принёс с собой красное проклятие, — шептал он. — Merde, ты всегда его приносишь. Ferrari разваливалась при тебе. Бывшая ушла, потому что не выдержала твоей боли. А теперь и Макс в больнице. Простое совпадение? Ты веришь в совпадения?» Шарль сжал кулаки так, что ногти впились в ладони. Боль помогла. Всего на секунду. Но помогла. — Fuck, — выдохнул он. Перевернулся на бок, свернулся клубком, как делал в детстве, когда боялся темноты. Только теперь темнота была внутри него. И она пахла не пылью и страхом, а чем-то знакомым, почти уютным — как старая, заезженная пластинка, которую ставишь, когда хочешь убедиться, что мир всё ещё предсказуем. *** Утро пришло не с рассветом, а со звонком телефона. Шарль не помнил, как уснул. Не помнил, раздевался ли. Он лежал в той же футболке, что и вчера, пахнущей дымом и резиной, и смотрел на экран, где высветилось имя: Пьер. — Чарль? — голос Пьера звучал уставшим, но деловым — как всегда. Как будто вчера ничего не случилось. Как будто один из их пилотов не провёл ночь в больнице с сотрясением и трещинами в рёбрах. — Ты как? Шарль сел на кровати, провёл ладонью по лицу. Кожа была сухой, глаза слезились от недосыпа, в голове гудело. — Жив, — ответил он. — В отличие от некоторых, кто пытается убиться об стенку на скорости двести. Это было грубо, и он знал это. Но у него не было сил на вежливость. Пьер помолчал секунду, потом вздохнул. — Ладно. Слушай, Макса выписывают через два часа. Врачи сказали — лёгкое сотрясение, рёбра заживут, но на Бахрейн он не выйдет. Минимум десять дней покоя. Хорнер уже вызвал резервиста — Лиама поднимают из Формулы-2. — Лиам? — Шарль хмыкнул. — Сопляк. Он даже машину в боксах не удержит, не то что на трассе. — Поэтому ты будешь рядом, — отрезал Пьер. — Ты сегодня нужен в боксах. Лиам не знает машину. Он молодой, нервный, будет переспрашивать каждую настройку. Будешь помогать механику. — Я инженер, а не механик, — сказал Шарль, чувствуя, как внутри закипает раздражение. — Я не для того пришёл в эту команду, чтобы сопливых пацанов учить кнопки нажимать. — Ты пришёл в эту команду, потому что тебе больше некуда было идти, — голос Пьера стал жёстче. — Не забывай об этом. И сегодня ты будешь тем, кем нужно. Мы все будем теми, кем нужно. У нас нет времени на выяснение должностных инструкций. Понял, блядь? Шарль стиснул зубы. Пьер был прав — и от этого становилось только хуже. — Понял, — выдавил он и бросил трубку. *** Боксы Red Bull гудели как встревоженный улей. Шарль вошёл в цех, и запах масла, бензина и горячего карбона ударил в нос с такой силой, что на секунду закружилась голова. Механики сновали туда-сюда, перекрикиваясь на итальянском и английском, кто-то ругался, кто-то смеялся — нервно, натянуто, как смеются люди, которые не знают, что будет через час. — Cazzo, где датчики давления? — крикнул кто-то из угла. — В третьем боксе, ты их сам вчера утащил, придурок, — ответили ему. Шарль покачал головой. Дом. Милый дом. В углу стояла RB21. Та самая. Вчерашняя. Её уже успели накрыть чёрным брезентом, но Шарль всё равно узнавал очертания — низкий нос, широкие воздухозаборники, заднее антикрыло, которое они настраивали вместе с Максом всего два дня назад. Он подошёл ближе и провёл рукой по брезенту. Ткань была грубой, холодной. Под ней скрывалось то, что ещё вчера было произведением инженерной мысли, а сегодня — грудой искореженного карбона и торчащих проводов. — Херня, — прошептал он. — Полная херня. — Не смотри на неё, — сказала Ханна, подходя сзади. Она протянула ему чашку кофе — горячего, крепкого, настоящего. — Это только расстраивает. — Я не расстраиваюсь, — соврал Шарль, принимая чашку. — Я бешусь. Есть разница. — Конечно, — хмыкнула Ханна, но спорить не стала. — Ты сегодня с Лиамом. Он в трейлере, надевает форму. Когда выйдет, покажешь ему базовые настройки. Пьер сказал, ты лучше всех понимаешь, как Макс чувствует машину. Шарль сделал глоток кофе, обжёг горло и чуть не выругался снова. «Лучше всех понимаешь, как Макс чувствует машину». Потому что он действительно понимал. Он чувствовал каждую мелочь, каждое изменение баланса, каждую вибрацию, которую Макс описывал после кругов. Он знал, когда тот врёт, говоря «всё нормально», а когда действительно не может выжать из шин больше. Он знал, как Макс дышит на прямых — коротко, часто, экономя кислород. Он знал, как Макс закусывает губу, когда машина начинает скользить, и как выдыхает с облегчением, когда ловит её за миллисекунду до срыва. Он знал Макса. Как никто другой. И это знание, которое должно было быть профессиональным, давно перестало им быть. — Шарль? — Ханна смотрела на него с беспокойством. — Ты здесь? — Да, — он тряхнул головой, прогоняя мысли. — Всё нормально. Просто... чёртов день. Где этот сопляк? *** Лиам оказался мальчишкой. Совсем мальчишкой — двадцать лет, худой, с прыщавым лицом и глазами, которые смотрели на Шарля так, будто тот был инопланетянином. — Мистер Леклерк, — выдохнул он, когда Шарль вошёл в трейлер. — Я… это большая честь. Я следил за вашими гонками. Вы были моим кумиром. Я даже шлем раскрасил как у вас в 2019-м… — Лиам, — перебил его Шарль, стараясь говорить мягче, чем хотелось. — Заткнись на секунду и послушай. Парень захлопнул рот. — Сегодня не нужно быть фанатом. Сегодня нужно работать. Ты знаешь трассу? — Да, — Лиам выпрямился, пытаясь выглядеть профессионально. — Я ездил здесь в Формуле-2. Но на Red Bull… это совсем другое. — Поэтому я здесь, — Шарль кивнул на выход. — И поэтому ты будешь делать то, что я говорю, без вопросов. Потому что если ты наебешься — мы потеряем не только машину, но и тебя. А мне не нужен второй пилот в больнице за одну неделю. Понял? Лиам сглотнул и кивнул. — Да, сэр. — И не называй меня сэром, — Шарль вышел из трейлера. — Меня бесит. *** Они провели в боксах четыре часа. Шарль показывал, объяснял, поправлял. Лиам слушал, кивал, иногда переспрашивал — и Шарль ловил себя на том, что скучает по голосу в наушниках. Не по любому голосу. По одному. Тому, который говорил «давай, выжми из неё всё, к чёрту», а Шарль слышал «я тебе доверяю». — Да не так, блядь! — рявкнул он, когда Лиам в третий раз неправильно выставил угол атаки антикрыла. — Ты что, в школе не учился? Угол атаки — это база! Если ты не понимаешь базы — вали обратно в Формулу-2! Лиам побледнел, но промолчал. Переставил угол. Правильно. — Хорошо, — выдохнул Шарль, чувствуя, как голова раскалывается от напряжения. — Продолжай в том же духе. К обеду они сделали перерыв. Шарль сидел на ящике из-под инструментов, сжимая бутылку с водой, и смотрел на трассу — пустую, безмолвную, без единой машины. Ветер гнал песок по асфальту, и этот звук — шшшшш, тихий, непрерывный — был единственным, что нарушало тишину. — Мистер Леклерк, — Лиам подошёл неслышно, остановился рядом. — Можно спросить? — Валяй, — Шарль даже не повернул головы. — Макс… он правда в порядке? Я видел повтор аварии. Это было… страшно. Шарль посмотрел на парня. В его глазах был неподдельный страх — не за себя, за другого. Такой чистый, такой искренний, что Шарль на секунду позавидовал этой способности — бояться открыто, не пряча чувства за маской профессионализма. — Он в порядке, — сказал Шарль. — Врачи говорят, через месяц будет как новенький. Если, конечно, не сойдёт с ума от безделья раньше. — А вы? — Лиам опустил взгляд. — Вы в порядке? Шарль не ответил. Он просто сжал бутылку с водой так, что пластик захрустел. — Иди работай, — сказал он. — И не задавай глупых вопросов. *** Вечером, вернувшись в гостиницу, Шарль сделал то, чего боялся весь день. Он открыл телефон, зашёл в новости и приготовился к удару. «Red Bull теряет лидера: Ферстаппен пропустит Бахрейн после жёсткой аварии» — заголовок был нейтральным, почти скучным. Но Шарль знал, что под ним скрывается яд. Он пролистал ниже. «Леклерк — проклятие Red Bull?» Сердце пропустило удар. Он читал, и каждое слово впивалось в кожу, как осколки карбона в ладони там, на трассе. «Первая авария Макса Ферстаппена за два года случилась ровно через три недели после того, как Шарль Леклерк присоединился к Red Bull в качестве инженера по производительности. Совпадение? Многие в паддоке уверены: бывший пилот Ferrari принёс с собой красное проклятие. За два года в Скудерии Леклерк не выиграл ни одного титула, хотя считался главной надеждой команды. Ferrari разваливалась на глазах, инженеры уходили один за другим, а сам гонщик всё чаще выглядел потерянным и подавленным. Теперь его новый пилот в больнице. Не пора ли задуматься?» — Putain, — прошептал Шарль, чувствуя, как к горлу подступает тошнота. Он пролистал дальше. Комментарии. «Леклерк — ходячая катастрофа. Куда приходит — там всё рушится». «Интересно, сколько ещё пилотов он покалечит, прежде чем его выгонят?» «Ферстаппену нужно держаться от него подальше. Этот парень — яд». Шарль отшвырнул телефон на кровать. Он сидел на краю, сжав голову руками, и чувствовал, как темнота поднимается изнутри — густая, липкая, знакомая. Та самая, от которой он сбежал в Red Bull. Та самая, которая шептала по ночам: «Ты ничтожество. Ты разрушаешь всё, к чему прикасаешься». — Merde, — выдохнул он в пустоту. — Merde. Он хотел заплакать, но слёз не было. Только сухая, выжигающая пустота в груди. «Они правы, — подумал он. — Я приношу несчастье. Каждый раз. Каждому». Он лежал в темноте, свернувшись клубком, и смотрел на потолок. Белый. Идеально белый. Как больничная простыня. Прошло, наверное, полчаса. А может, час. Шарль потерял счёт времени. Он смотрел в одну точку, ни о чём не думая, чувствуя только тяжёлую, давящую пустоту внутри. Пустоту, которая стала его постоянным спутником за последние два года. Которая пришла вместе с неудачными квалификациями, потерянными подиумами и уходом бывшей. Которая притащилась за ним в Red Bull, как верная, надоедливая тень. Телефон лежал на кровати рядом. Тёмный экран. Ни звука. Ни уведомлений. Шарль смотрел на него и думал о Максе. О том, как тот лежит сейчас в больничной палате. Один. Без семьи — его отец, кажется, был в другой стране. Без девушки — у Макса никого не было уже давно, или Шарль просто не знал. Без команды — потому что команда осталась на трассе, доделывать работу, которую без пилота никто не отменял. Один в белой комнате с капельницей и приборами, которые пищат каждые несколько секунд. Шарль представил эту картину — и его затошнило. «Ему, наверное, страшно, — подумал он. — Ему, наверное, больно. А я сижу здесь и нюни распускаю из-за каких-то статей». Он взял телефон. Разблокировал. Открыл чат с Максом. Последнее сообщение было от вчера: «Спокойной ночи, Чарль». Шарль тогда ответил: «Спокойной ночи, Макс». И всё. Обычный обмен фразами, который ничего не значил. Или значил всё — в зависимости от того, как на это смотреть. Его пальцы зависли над клавиатурой. «Что написать? „Как ты?“ — слишком банально. „Ты в порядке?“ — глупо, он не в порядке, он в больнице с треснувшими рёбрами. „Я волнуюсь“ — слишком много. Слишком откровенно». Шарль смотрел на экран, и внутри него боролись два голоса. Один, тот самый, что шептал о проклятии, твердил: «Не пиши. Ты приносишь только несчастье. Держись от него подальше. Так будет лучше для всех». Другой, более тихий, почти заглушённый страхом, говорил: «Он один. Ему нужен кто-то рядом. Хотя бы одно сообщение. Хотя бы слово». Шарль закрыл глаза и сделал вдох. Потом напечатал: Шарль: «Макс, ты как? Я волнуюсь. Напиши, когда сможешь». Отправил. И замер. Сердце колотилось где-то в горле. Он смотрел на экран, на серую галочку, которая означала, что сообщение доставлено. Потом на вторую — прочитано. Прошла секунда. Другая. Третья. Шарлю показалось, что прошла вечность. Телефон завибрировал. Макс: «Жив. Голова болит, рёбра болят, но в целом нормально. Не волнуйся». Шарль выдохнул. Воздух вошёл в лёгкие с хрипом, как будто он не дышал всё это время. Он напечатал снова, уже быстрее: Шарль: «Врачи что сказали? Когда выпишут?» Макс: «Завтра. Десять дней покоя. Бахрейн пропускаю, это точно». Макс: «Хорнер уже звонил, сказал, что ты сегодня с Лиамом работал. Как он?» Шарль почти улыбнулся. Даже в больнице, с треснутыми рёбрами и сотрясением, Макс думал о команде. О машине. О работе. Шарль: «Сопляк. Ничего не умеет. Но старается». Макс: «Бедный. Терпи». Шарль смотрел на экран и чувствовал, как темнота внутри начинает понемногу рассеиваться. Не исчезать — нет, она была слишком глубокой, чтобы исчезнуть за несколько сообщений. Но отступать. Совсем чуть-чуть. Как будто в этой белой, стерильной тишине, где он сидел один в чужом отеле в чужой стране, зажглась маленькая спичка. Шарль: «Ты правда в порядке? Не ври только». Макс: «Правда. Болит, но терпимо. Главное, что живой». Макс: «Спасибо, что спросил». Эти три слова — «спасибо, что спросил» — ударили Шарля под дых сильнее, чем любой заголовок из СМИ. Потому что в них было что-то такое... одинокое. Благодарность человека, который не привык, чтобы о нём беспокоились. Который привык справляться сам. Шарль сжал телефон в руке. Шарль: «Конечно, спросил. Ты мой пилот». Он отправил сообщение и тут же понял, что сказал не то. Не «мой пилот». Не просто «мой пилот». Слишком собственнически. Слишком тепло. Слишком... правдиво. Но переписывать было поздно. Ответ пришёл через минуту. Макс: «Тогда не волнуйся. Я ещё вернусь и буду тебя доставать своими вопросами про настройки». Макс: «А теперь иди спать. У тебя завтра тяжёлый день с этим сопляком». Макс: «Спокойной ночи, Чарль». Шарль посмотрел на эти слова. «Спокойной ночи, Чарль». Те же самые слова, которые Макс говорил ему каждый вечер, когда подвозил до дома. Та же фраза. То же тепло, которое пробиралось сквозь экран, сквозь сотни километров пустыни, разделявших их сейчас. Он напечатал ответ: Шарль: «Спокойной ночи, Макс. Выздоравливай». И отложил телефон. Потолок всё ещё был белым. Комментарии всё ещё ждали его завтра. Темнота всё ещё была где-то рядом, свернувшаяся клубком в углу сознания, готовая вернуться при первой возможности. Но сейчас, в этот момент, Шарль чувствовал тепло в груди. Не то лихорадочное, от адреналина перед стартом. Не то холодное, от амбиций. А то самое, которое он почувствовал в первый день, когда Макс сказал ему «ты часть семьи». Тёплое. Настоящее. Он закрыл глаза и провалился в сон без сновидений.