Новая траектория

Испания встретила их жарой. Барселона в конце весны — это сухой, обжигающий ветер, который дует с моря, неся с собой запах соли и йода, и солнце, которое плавит асфальт, превращая трассу в раскалённую сковороду. Шарль стоял на пит-уолл, прищурившись от яркого света, и чувствовал, как капли пота стекают по спине под толстовкой. Он уже давно перестал замечать жару — в гонках привыкаешь ко всему, даже к тому, что твоя одежда прилипает к телу, как вторая кожа, а воздух кажется густым и тяжёлым, как сироп. Макс только что закончил квалификацию — поул, как всегда, уверенно, безжалостно, оставив соперников далеко позади. Шарль наблюдал за его кругом с пит-уолл, сжимая в руке наушники, и чувствовал, как сердце колотится где-то в горле. Не от волнения — он уже привык к тому, что Макс быстр. От восхищения. От того, что он не мог смотреть на этого человека спокойно, без того, чтобы внутри не разгорался огонь. — Хорошая работа, — сказал он в наушники, когда Макс пересек финишную черту. — Неплохо, — ответил Макс. — Но в третьем секторе я потерял две десятых. Посмотришь телеметрию? — Уже смотрю, — ответил Шарль, хотя на самом деле он смотрел не на экран, а на то, как Макс вылезает из машины. Как он стягивает шлем, обнажая мокрые от пота волосы. Как он улыбается — той своей редкой, искренней улыбкой, которая появлялась только после побед. Макс подошёл к нему, тяжело дыша после физической нагрузки, и Шарль почувствовал запах его пота — терпкий, солёный, живой. Он хотел отступить на шаг, сохранить дистанцию, но его тело не слушалось. Оно хотело быть ближе. Оно всегда хотело быть ближе. — Поможешь снять наушники? — спросил Макс, кивнув на гарнитуру, которая всё ещё была у него на голове. — Провод запутался, я сам не достану. Шарль кивнул и шагнул вперёд. Он встал вплотную к Максу — так близко, что чувствовал тепло его тела, исходящее от кожи, нагретой солнцем и адреналином. Его пальцы коснулись застёжки наушников, и он аккуратно расстегнул её, стараясь не смотреть в глаза Максу. Потом потянул гарнитуру вверх, освобождая её из спутанных проводов. — Стой спокойно, — сказал он, чувствуя, как его голос дрожит. — Сейчас. Макс замер. Он смотрел куда-то в сторону, на трассу, на механиков, на что угодно, только не на Шарля. Но его дыхание сбилось — Шарль чувствовал это по тому, как поднималась и опускалась его грудь. Как напряглись мышцы плеч. Как сжались кулаки. Шарль поправил наушники, распутал провод, и на секунду его пальцы задержались на шее Макса — случайно? нарочно? он не знал. Он только почувствовал, как кожа Макса горячая под его прикосновением, и как его собственное сердце пропустило удар. — Готово, — сказал он, отступая на шаг. Макс поднял глаза. Их взгляды встретились — на секунду, всего на секунду, но Шарль успел увидеть в них что-то. Что-то, что заставило его внутренности сжаться в тугой, болезненный узел. Что-то, что было слишком похоже на то, что он чувствовал сам. — Спасибо, — сказал Макс, отводя взгляд. — Пойдём, посмотрим телеметрию. — Пойдём, — ответил Шарль, чувствуя, как его пальцы всё ещё горят от прикосновения к шее Макса. Они не знали, что их сфотографировали. *** Фото появилось в соцсетях через час. Кто-то из фотографов — или просто случайный зритель с хорошим зумом — сделал снимок в тот самый момент, когда Шарль поправлял наушники Максу. На фото они стояли слишком близко — Шарль почти прижимался к Максу, его пальцы касались шеи чемпиона, а их лица находились в нескольких сантиметрах друг от друга. Ничего криминального. Ничего откровенного. Просто два человека, которые работают вместе. Но подпись под фото была другой. «Что-то тут не так. Леклерк и Ферстаппен слишком близки для обычных коллег». Шарль увидел это фото вечером, когда вернулся в отель. Он сидел на кровати, сжимая в руке телефон, и смотрел на снимок, чувствуя, как к горлу подступает тошнота. Он увеличил изображение — и увидел лицо Макса. Его глаза. Он смотрел на Шарля. Не на камеру. Не на трассу. На него. И в этом взгляде было что-то такое… такое, от чего у Шарля перехватывало дыхание. «Он смотрит на меня, — подумал Шарль. — Он смотрит на меня так, как я смотрю на него». Он пролистал комментарии. «Они всегда были близки. Помните, как Леклерк плакал после аварии в Бахрейне?» «Может, у них роман? Было бы логично — Леклерк ушёл из Ferrari, пришёл в Red Bull, и теперь они не разлей вода». «Ферстаппен всегда говорил, что Леклерк — его главный соперник. Может, соперничество переросло во что-то большее?» Шарль отшвырнул телефон на кровать. Он сидел, сжав голову руками, и чувствовал, как темнота снова поднимается изнутри. Не та, которая шептала о его никчёмности. Другая. Та, которая шептала: «Они видят. Они уже видят. Скоро все будут знать». Телефон завибрировал. Хорнер: «Завтра в девять утра зайди в мой офис. Поговорить нужно». Шарль смотрел на экран и чувствовал, как сердце уходит в пятки. Он знал, о чём пойдёт разговор. Знал, что Хорнер видел фото. Знал, что Хорнер не глуп. Знал, что ему придётся врать. *** Офис Хорнера находился на втором этаже боксов — просторная комната с панорамными окнами, из которых открывался вид на пит-лейн. Шарль вошёл ровно в девять, как и было сказано, и сел на стул напротив руководителя команды. Хорнер смотрел на него спокойно, без тени агрессии, но в его взгляде было что-то такое, от чего Шарлю захотелось провалиться сквозь землю. — Кофе? — спросил Хорнер, кивнув на кофемашину в углу. — Нет, спасибо, — ответил Шарль. — Я не хочу. Хорнер кивнул, откинулся на спинку стула и сложил руки на груди. — Ты видел фото? — спросил он без предисловий. Шарль кивнул. Врать было бесполезно. — Видел. — Я не спрашиваю, есть ли между вами что-то, — продолжил Хорнер. — Это не моё дело. Моё дело — команда. Моё дело — результат. Моё дело — чтобы ничто не мешало вам работать. Шарль молчал. — Ты профессионал, Шарль, — сказал Хорнер. — Я знаю это. Я знаю, что ты не станешь рисковать карьерой из-за… личного. Но люди любят придумывать. Журналисты любят сенсации. Конкуренты любят использовать любую слабость. Поэтому я прошу тебя — будь аккуратен. — Я понимаю, — ответил Шарль, и его голос прозвучал ровнее, чем он ожидал. — Ничего нет. Мы просто друзья. Мы просто работаем вместе. Хорнер посмотрел на него долгим, изучающим взглядом. Шарль выдержал его, хотя внутри всё дрожало. — Хорошо, — сказал Хорнер. — Верю. Но будь аккуратен. Пожалуйста. — Буду, — ответил Шарль и вышел из офиса. *** Отель встретил его тишиной и запахом дорогого постельного белья — тем самым, который всегда был в гостиницах такого уровня: стерильный, искусственный, бездушный. Шарль захлопнул дверь номера, прислонился к ней спиной и закрыл глаза. Внутри всё дрожало. Не от страха. Не от усталости. От того, что он не мог выкинуть из головы взгляд Макса. Тот самый — который он увидел на фото, увеличенном до предела, когда их лица оказались в сантиметре друг от друга на экране телефона. Макс смотрел на него не как на инженера. Не как на друга. Как на человека, которого он хотел. По-настоящему. По-животному. Так, как Шарль сам боялся смотреть на Макса. — Блядь, — прошептал он в пустоту, и голос его сорвался. — Блядь, блядь, блядь. Он оттолкнулся от двери, прошёл в комнату и рухнул на кровать, даже не разуваясь. Телефон всё ещё был зажат в руке — тёплый, почти горячий, как будто впитал в себя весь жар, который накопился в Шарле за сегодняшний день. Он поднял его, разблокировал и снова открыл фото. Макс смотрел на него. Его глаза — голубые, прозрачные, с этим вечным огнём внутри — были устремлены прямо в объектив. Но Шарль знал, что на самом деле они смотрели на него. На его пальцы, замершие на шее Макса. На его лицо, которое было в нескольких сантиметрах от лица чемпиона. На то, как их дыхание смешивалось в единый, почти интимный ритм. — Чёрт, — выдохнул Шарль, чувствуя, как низ живота сжимается от знакомого, тянущего ощущения. — Чёрт, чёрт, чёрт. Он не хотел этого. Он боролся с этим. Он говорил себе: «Остановись, придурок, ты не имеешь права, он твой пилот, твой друг, твой…» Но тело не слушалось. Оно помнило тепло Макса, исходящее от его кожи, когда они стояли вплотную на пит-уолл. Оно помнило, как его пальцы скользнули по шее Макса, и как тот замер, напрягся, но не отстранился. Оно помнило, как Макс смотрел на него — голодно, жадно, так, как будто хотел сожрать его глазами. Шарль сдался. Он откинулся на подушки, расстегнул джинсы и запустил руку внутрь. Член был твёрдым, почти болезненно напряжённым — он даже не заметил, когда это случилось. Может быть, ещё там, на пит-уолл, когда его пальцы коснулись шеи Макса. Может быть, позже, в офисе Хорнера, когда он врал, что между ними ничего нет. Может быть, всю эту чёртову неделю, пока он пытался убедить себя, что всё это — просто дружба, просто работа, просто... — Ах... — вырвалось у него, когда он сжал член сильнее, проводя большим пальцем по головке, влажной от возбуждения. — Блядь... Он закрыл глаза, и перед ним снова возник Макс. Не тот, который стоял на подиуме с кубком в руках. Не тот, который спорил о настройках подвески в офисе. Другой. Тот, который смотрел на него на фото — голодно, жадно, не скрывая. «Ты важен для меня», — вспомнил Шарль его слова. — «Очень». — Очень, — прошептал он, двигая рукой вверх-вниз, быстрее, быстрее, не сдерживаясь. — Блядь, Макс, что ты со мной делаешь... Он представил, что это не его рука. Что это шершавые, мозолистые пальцы Макса — те самые, которые сжимают руль на скорости триста километров в час. Те самые, которые вчера лежали на его затылке, тяжёлые и уверенные. Он представил, как Макс сжимает его член, как проводит пальцем по венке, как нажимает на головку, заставляя его выгнуться на кровати. — Да... — выдохнул Шарль, чувствуя, как оргазм нарастает где-то внизу живота, как сжимаются мышцы, как темнеет в глазах. — Да, блядь, да... Он кончил с глухим, сдавленным стоном, который застрял в горле, потому что он закусил губу, чтобы не закричать. Сперма попала на живот, на футболку, на простыню — горячая, липкая, густая. Шарль лежал, тяжело дыша, и чувствовал, как сердце колотится где-то в горле, как всё тело дрожит мелкой, противной дрожью. Потом пришёл стыд. Он всегда приходил после. Сначала — наслаждение, почти болезненное, острое, как лезвие. Потом — пустота. А потом — стыд. Густой, липкий, невыносимый. Он накрывал Шарля с головой, как тёмная, холодная вода, в которой невозможно дышать. — Ты конченый ублюдок, — прошептал он, глядя в потолок. — Ты конченый, больной ублюдок. Он доверяет тебе. Он сказал, что ты важен для него. А ты… ты дрочишь на его фото, как какой-то гребаный подросток. Он закрыл глаза, и перед ним снова возник Макс. Но теперь — не тот, который смотрел на него с вожделением. Тот, который сказал: «Ты не один». Тот, который пришёл в офис ночью, увидел его разбитым и не стал задавать вопросов — просто сел рядом и молчал, пока Шарль не пришёл в себя. Тот, который заказал ему завтрак в номер и улыбнулся, когда Шарль сказал, что кофе хороший. «Ты предаёшь его доверие, — сказал голос внутри. — Ты предаёшь его дружбу. Ты предаёшь всё, что у вас есть». Шарль сел на кровати, посмотрел на свои руки — липкие, грязные — и почувствовал, как к горлу подступает тошнота. Он встал, прошёл в ванную и включил холодную воду. Не тёплую. Холодную. На максимальную мощность. Он залез под душ, не раздеваясь, и стоял, пока вода не пропитала футболку, джинсы, всё, что было на нём, превращая ткань в холодную, мокрую тряпку. — Какого хрена я творю? — спросил он у своего отражения в стеклянной двери. — Какого хрена я с собой делаю? Отражение не ответило. Оно смотрело на него бледным, уставшим лицом с красными глазами и синими кругами под ними, и Шарль с трудом узнавал в нём себя. Он простоял под холодной водой десять минут. Может быть, двадцать. Он потерял счёт времени. Вода обжигала кожу ледяным холодом, заставляла мышцы сжиматься, дыхание перехватывало. Но это не помогло. Стыд остался. Он въелся в кожу, в мышцы, в кости. Он был везде — в каждой клетке тела, в каждом воспоминании, в каждом проклятом чувстве, которое Шарль испытывал к Максу. Он выключил душ, стянул с себя мокрую одежду, бросил её на пол и насухо вытерся полотенцем. Потом лёг на кровать — голый, под холодную, влажную простыню, — и уставился в потолок. Потолок был белым. Идеально белым. Как в больнице. Как в отеле в Бахрейне. Как в его квартире в Монако, где он провёл четыре месяца, боясь выйти на свет. «Я не вернусь туда, — сказал он себе. — Я не буду снова тонуть. Я справлюсь». Но голос внутри, тот самый, который шептал по ночам, не молчал. «Ты уже тонешь, — сказал он. — Ты тонешь в нём. И ты знаешь, что обратной дороги нет. Так перестань бороться. Просто… прими это. Хотя бы на эту ночь». Шарль закрыл глаза. И снова открыл телефон. Фото Макса всё ещё было на экране. Его взгляд — голодный, жадный, не скрывающий ничего — смотрел на Шарля из темноты. — Я люблю тебя, — прошептал Шарль в пустоту. — Я люблю тебя, придурок. И я не знаю, что мне с этим делать. Телефон не ответил. Только фотография — застывший момент, в котором их лица были в нескольких сантиметрах друг от друга, а между ними — только воздух. Тонкий, прозрачный, хрупкий. Шарль прижал телефон к груди и закрыл глаза. Внутри всё ещё было темно. Страх, сомнения, стыд — всё это никуда не делось. Оно будет ждать его завтра, когда он снова увидит Макса. И послезавтра. И через неделю. Но сейчас, в этот момент, он позволил себе поверить. Поверить, что он не один в этом безумии. Поверить, что Макс смотрит на него так же, как он смотрит на Макса. Поверить, что, возможно, всё будет хорошо. Не сегодня. Не завтра. Но когда-нибудь.