Новая траектория

Три недели между Испанией и финалом сезона стали для Шарля временем, которое он впоследствии назовёт «сладким безумием». Они встречались почти каждый вечер. То у него, то у Макса. Иногда — в машине посреди ночи, когда не могли ждать ни минуты. Сначала пытались скрываться — оглядывались по сторонам, задергивали шторы, говорили шёпотом, будто боялись, что стены имеют уши. Потом перестали. Не потому, что стало безопасно. Потому что сил притворяться не осталось. — Ты с ума сошёл, — прошептал Шарль, когда Макс втолкнул его в свою квартиру, даже не дав разуться. — Нас могли видеть. — Мне плевать, — ответил Макс, прижимая его к стене. — Я хочу тебя. Сейчас. Здесь. Шарль хотел возразить, хотел сказать, что это опасно, что они рискуют, что нельзя быть такими безрассудными. Но слова застряли в горле, потому что Макс целовал его так, как будто это был последний раз в жизни. Они падали на кровать, на диван, на пол — не разбирая дороги. Срывали друг с друга одежду, не глядя, не думая. Стоны, шёпот, имена, которые они выдыхали в темноту. А после — тишина. Только дыхание. Только запах друг друга. Только тепло, которое не хотелось отпускать. — Я не могу без тебя, — сказал однажды Макс, когда они лежали в темноте, переплетённые, мокрые от пота. — Это ненормально. — Это любовь, — ответил Шарль, проводя пальцами по его груди. — Это всегда ненормально. Но на людях они были идеальными коллегами. На брифингах — спокойные, сосредоточенные, только работа. В боксах — дистанция, короткие фразы, никаких лишних касаний. Журналисты задавали вопросы — они отвечали шаблонами. Фанаты делали фото — они не смотрели в объектив. Слухи росли, как снежный ком, но доказательств ни у кого не было. — Ты сегодня снова был холоден со мной, — сказал Шарль вечером, когда они остались одни. — А что мне было делать? — спросил Макс, обнимая его со спины. — При всех прижаться к тебе и поцеловать? — Хотя бы улыбнуться, — Шарль повернулся к нему. — Ты смотрел на меня как на чужого. — Потому что если я начну смотреть на тебя как на своего — никто уже не усомнится, — ответил Макс. — Я и так едва сдерживаюсь. Шарль вздохнул, прижался к нему и закрыл глаза. — Скоро сезон закончится, — сказал он. — Мы будем вместе. Каждый день. Без масок. — Осталось три гонки, — Макс поцеловал его в макушку. — Терпи. Они терпели. *** Финальный этап сезона проходил в Абу-Даби. Шарль стоял на пит-уолл, сжимая в руке наушники, и чувствовал, как сердце колотится где-то в горле. Вокруг суетились механики, кто-то кричал, кто-то смеялся, кто-то матерился — привычный шум финальной гонки, когда всё решается, когда ошибки не прощают. — Давление в шинах в норме, — сказал он в наушники. — Температура асфальта — сорок пять. Будь осторожен на первом круге, там будет скользко. — Понял, — ответил Макс. — Держу. Гонка началась в три часа. Солнце клонилось к закату, окрашивая небо в оранжево-розовые тона — такие яркие, что казалось, будто кто-то пролил краски на холст. Шарль смотрел на экран, на цифры, которые бежали в идеальном, выверенном ритме, и чувствовал, как внутри поднимается знакомое напряжение. Первые тридцать кругов прошли спокойно. Макс лидировал, отрыв от второго места — пять секунд. Шарль следил за телеметрией, корректировал настройки, давал советы. Всё шло по плану. На сороковом круге Макс сказал: — Шарль, что-то странное с задней осью. Машина виляет на прямых. Проверь данные. Шарль посмотрел на экран. Цифры были в норме. Но он знал Макса — если тот говорит, что машина ведёт себя странно, значит, так и есть. — Данные в норме, — ответил он. — Но я перепроверю. Держи скорость, не рискуй. — Постараюсь, — ответил Макс, но в его голосе было напряжение. *** За десять кругов до конца всё пошло не так. — Шарль, — голос Пьера прозвучал резко, почти истерично. — Вторая машина — отказ гидравлики. Нужна твоя помощь. Срочно. Шарль поднял глаза. — Я занят, — сказал он, кивая на экран с телеметрией Макса. — Лиам не справится без тебя, — отрезал Пьер. — Макс в порядке. А Лиам сейчас вылетит с трассы, если мы не разберёмся. Шарль колебался секунду. Другую. — Я быстро, — сказал он, снимая наушники и передавая их Пьеру. — Следи за ним. Он побежал в боксы, где механики суетились вокруг второй машины. Лиам сидел в кокпите, бледный, сжимая руль, и смотрел на Шарля с надеждой. — Что случилось? — спросил Шарль, склоняясь над двигателем. — Давление упало до нуля, — ответил один из механиков. — Мы не понимаем, в чём дело. Шарль начал проверять, не глядя на экран. Он не слышал, что происходит на трассе. Не видел, что Макса догоняют два Mercedes. Не знал, что Хэмилтон и Расселл прессингуют его с каждой секундой всё сильнее. Он был здесь. В боксах. С чужой машиной. И не знал, что в этот момент на трассе решается его судьба. *** На последнем круге голос Макса в наушниках Пьера прозвучал резко, срываясь на крик. — Пьер! Машина не управляема! Я не чувствую заднюю ось! Она живёт своей жизнью! Я ничего не могу с ней сделать! Пьер вцепился в пульт, глаза бегали по экрану, пальцы дрожали над кнопками. — Макс, держись! Проверяю данные... чёрт, датчики показывают ноль! Задняя подвеска! Она... — Я теряю её! — закричал Макс. — Я теряю, блядь... Договорить он не успел. Машина дернулась — сначала влево, потом вправо, как будто её ударила невидимая сила. Задняя часть пошла юзом, и Макс вывернул руль до упора, пытаясь поймать занос. Но было поздно. Болид развернуло поперёк трассы — боком, носом, снова боком, — и он летел в ограждение, теряя скорость, но не теряя инерции. Удар. Первое касание — передним колесом об барьер. Карбон хрустнул, как сухая ветка. Машина подпрыгнула, перевернулась в воздухе — один раз, второй, третий, — и покатилась по асфальту, разбрасывая осколки. — Нет, нет, нет, — шептал Пьер, глядя на экран, который погас. — Нет, только не... Он не договорил. Потому что в этот момент в RB21 влетел Расселл — на полной скорости, не успев затормозить. Удар пришёлся в боковую часть, туда, где сидел пилот. Машина смялась, как консервная банка, и отлетела к барьеру, оставляя за собой шлейф дыма и осколков. — Красный флаг! Красный флаг! — голос Хорнера прозвучал из динамиков. — Медиков на трассу! Немедленно! *** Шарль услышал этот шум, даже находясь в боксах. Услышал, как кто-то закричал, как зазвучали сирены, как застучали ноги механиков, бегущих к месту аварии. Услышал, как Пьер закричал в наушники: «Макс! Макс, ответь!» — и как в ответ было только шипение радиопомех. Он поднял глаза. — Что случилось? — спросил он. Никто не ответил. — Что случилось, блядь?! — закричал он, отталкивая механика, который пытался его остановить. — Авария, — сказал Ханна, и её лицо было белым, как мел. — Макс... он разбился. Сильно. Шарль не помнил, как выбежал из боксов. Не помнил, как перелез через ограждение. Не помнил, как бежал по асфальту, натыкаясь на осколки карбона, не чувствуя боли. Он помнил только одно. Груда металла, которая ещё минуту назад была машиной. Дым, который валил из-под обломков. Маршалы в оранжевых комбинезонах, которые пытались открыть кокпит. И кровь. Много крови. — Макс! — закричал Шарль, падая на колени рядом с машиной. — Макс, ты меня слышишь?! Из-под шлема не было слышно ни звука. Только шипение радиопомех и капли чего-то тёплого, что падали на асфальт. — Пожалуйста, — прошептал Шарль, сжимая руку Макса. — Пожалуйста, только не... только не сейчас. Он не знал, слышит ли его Макс. Не знал, жив ли он. Не знал, будет ли завтра. Он знал только одно: если Макс умрёт — он не переживёт этого.