Новая траектория

Вертолёт медицинской эвакуации приземлился на крыше больницы Абу-Даби через двадцать минут после аварии. Шарль не помнил, как добрался до больницы. Кто-то посадил его в машину — Пьер? Ханна? Хорнер? Он не знал. Не помнил. Всё расплывалось в мутную, вязкую пелену, сквозь которую пробивались только обрывки: сирены, крики, запах крови, который, казалось, преследовал его повсюду. Он сидел в коридоре реанимационного отделения на пластиковом стуле, который был таким же неудобным, как все пластиковые стулья в мире, и смотрел на белую дверь, за которой врачи боролись за жизнь Макса. Рядом никого не было. Хорнер остался на трассе — нужно было разбираться с аварией, с Расселлом, с комиссарами, с сотней вопросов, которые требовали ответов. Пьер остался в боксах — доделывать работу, собирать данные, готовить отчёт для FIA. Механики разъехались по отелям. Журналисты толпились у входа, но охрана не пускала их внутрь. Шарль был один. Совсем один. Он смотрел на дверь и чувствовал, как внутри него разрастается пустота. Та самая, которую он знал так хорошо. Та, которая пришла к нему в Монако, когда он ушёл из Ferrari. Та, которая шептала по ночам: «Ты ничтожество. Ты разрушаешь всё, к чему прикасаешься». «Это я виноват, — подумал он. — Если бы я не отвлёкся на вторую машину. Если бы я был на пит-уолл. Если бы я смотрел на телеметрию. Если бы я заметил, что с задней осью что-то не так...» Он сжал голову руками, вцепился пальцами в волосы и замер. — Не думай об этом, — сказал он себе. — Не думай. Он жив. Он будет жить. Он должен. Но голос внутри, тот самый, который поселился в нём ещё в Ferrari, не молчал. «Ты принёс с собой красное проклятие. Ты всегда его приносишь. Ferrari разваливалась при тебе. Бывшая ушла. А теперь и Макс в реанимации. Простое совпадение? Ты веришь в совпадения?» — Заткнись, — прошептал Шарль. — Заткнись, блядь. Дверь открылась. Из реанимации вышел врач — высокий, седой, с усталыми глазами и руками, которые всё ещё были в крови. Шарль вскочил, подбежал к нему. — Как он? — спросил он, и голос его сорвался. — Как он, доктор? Врач посмотрел на него долгим, изучающим взглядом. — Вы родственник? Шарль замер. Родственник? Нет. Он не был родственником. Он был... кем? Коллегой? Другом? Любовником? У него не было прав на эту информацию. Не было прав стоять здесь и требовать ответов. — Я его... — он запнулся. — Я его инженер. Я работаю с ним в Red Bull. Врач кивнул, ничего не сказав. — Операция идёт уже два часа, — сказал он. — У него множественные переломы, внутреннее кровотечение, травма головы. Состояние тяжёлое, но стабильное. Мы делаем всё возможное. — Он выживет? — спросил Шарль. Врач помолчал. — Мы надеемся, — ответил он. — Ближайшие двадцать четыре часа будут решающими. Он ушёл. Дверь за ним закрылась с тихим щелчком. Шарль остался стоять посреди коридора, глядя на белую дверь, за которой умирал человек, которого он любил. «Выживет? — подумал он. — Надеются? Что значит "надеются"?» Он сел на стул, сжал голову руками и почувствовал, как слёзы подступают к глазам. *** Час. Два. Три. Шарль потерял счёт времени. Он сидел на пластиковом стуле, сжимая в руке телефон, и смотрел на дверь. Экран был тёмным, но он знал, что стоит его разблокировать — и он увидит новости. Заголовки. Комментарии. Сплетни. Он не хотел их видеть. Но не мог остановиться. «Ферстаппен в реанимации после жуткой аварии в Абу-Даби». «Расселл не пострадал, Макс — в критическом состоянии». «Red Bull требует расследования. Хорнер: "Это была не просто авария, это был удар"». Шарль читал и чувствовал, как к горлу подступает тошнота. Он пролистал комментарии. «Ферстаппен всегда ездил на грани. Рано или поздно это должно было случиться». «Надеюсь, он выкарабкается. Формула-1 без него — не то». «Леклерк, наверное, с ума сходит. Они же были близки». Шарль отшвырнул телефон на соседний стул. «Близки, — подумал он. — Если бы они знали, как близки. Если бы они знали, что я люблю его. Что я готов отдать всё, чтобы он сейчас открыл глаза». Он закрыл глаза и попытался представить, что было бы, если бы он не отвлёкся. Если бы он остался на пит-уолл. Если бы он заметил, что с машиной что-то не так. «Это я виноват, — сказал он себе. — Это я, блядь, виноват. Я не уследил. Я не заметил. Я...» — Шарль. Голос Хорнера вывел его из оцепенения. Он поднял глаза. Хорнер стоял рядом, бледный, уставший, но спокойный — как всегда. — Как он? — спросил Хорнер, садясь на соседний стул. — Операция идёт, — ответил Шарль. — Врачи сказали, ближайшие двадцать четыре часа будут решающими. Хорнер кивнул. — Ты как? Шарль усмехнулся — горько, надорвано. — Нормально, — сказал он. — Врёшь, — ответил Хорнер. Шарль не ответил. — Я знаю про вас, — сказал Хорнер тихо. — Про тебя и Макса. Шарль замер. Сердце ушло в пятки. — Что вы знаете? — спросил он, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Всё, — ответил Хорнер. — Не потому, что я следил. Потому что вы не умеете скрывать. Потому что каждый раз, когда вы смотрите друг на друга, между вами пробегает искра. Потому что я не слепой. Шарль молчал. — Я не собираюсь тебя увольнять, — продолжил Хорнер. — Или его. Или делать из этого проблему. Но я хочу, чтобы ты знал: если вам нужна будет помощь — я рядом. — Спасибо, — прошептал Шарль. — Не за что, — ответил Хорнер. — Он поправится. Ты увидишь. Он сильный. — Я знаю, — сказал Шарль. Они сидели в тишине, глядя на белую дверь. *** Операция закончилась через пять часов. Врач вышел уставший, с красными глазами и дрожащими руками. — Операция прошла успешно, — сказал он. — Мы остановили кровотечение, собрали кости. Он в коме, но состояние стабильное. Теперь остаётся ждать. — Когда он очнётся? — спросил Шарль. — Неизвестно, — ответил врач. — Может быть, завтра. Может быть, через неделю. Может быть... — он запнулся. — Будем надеяться на лучшее. Шарль кивнул. — Можно его увидеть? — спросил он. Врач посмотрел на Хорнера. Хорнер кивнул. — Пять минут, — сказал врач. — Не больше. *** Палата интенсивной терапии была белой. Белые стены, белый потолок, белые простыни. Шарль вошёл и остановился на пороге, чувствуя, как ноги подкашиваются. Макс лежал на кровати, подключённый к десяткам проводов и трубок. Его лицо было бледным, почти прозрачным, с синяками и ссадинами. Глаза закрыты, ресницы не дрожат. Грудь едва заметно поднималась и опускалась в такт аппарату искусственного дыхания. Шарль подошёл к кровати, сел на стул рядом и взял Макса за руку. Рука была тёплой. Живой. — Ты меня слышишь? — прошептал Шарль. — Я не знаю, слышишь ты меня или нет. Но я скажу. Потому что если не скажу сейчас — никогда не скажу. Он сжал его пальцы. — Я люблю тебя, — сказал он. — Я люблю тебя, Макс. И я не знаю, что буду делать, если ты... — голос его сорвался. — Если ты не откроешь глаза. Он замолчал. В палате было тихо — только мерный писк приборов и дыхание Макса. — Ты обещал, что в следующий раз не отступишь, — сказал Шарль. — Ты обещал, что мы будем вместе. Ты не имеешь права умирать. Ты слышишь? Не имеешь права. Он прижался губами к его руке и закрыл глаза. «Пожалуйста, — подумал он. — Пожалуйста, вернись. Я не переживу этого».