Новая траектория

Выписка из больницы состоялась через три недели после аварии. Три недели, которые растянулись в бесконечность. Три недели белых стен, запаха антисептика, писка приборов и бессонных ночей в неудобном кресле у кровати. Три недели, в течение которых Шарль почти не выходил из больницы — только домой, переодеться, принять душ, и снова сюда, к Максу, к его руке, которую он сжимал в своей, к его дыханию, которое слушал, боясь, что оно может оборваться. Макс шёл на поправку медленно, но верно. Кости срастались, синяки бледнели, трубки убирали одну за другой. Он уже мог сидеть, есть сам, говорить нормальным голосом — не тем хриплым шёпотом, которым говорил после операции. Он даже шутил — иногда, когда обезболивающие делали его слишком счастливым. — Ты выглядишь ужасно, — сказал он Шарлю за день до выписки. — Когда ты спал в последний раз? — Не помню, — честно ответил Шарль. — Тогда сегодня ты спишь на нормальной кровати, — заявил Макс. — Не на этом чёртовом стуле. — Я не могу оставить тебя одного. — Я не один, — Макс кивнул на медсестру, которая возилась с капельницей. — Здесь есть профессионалы. А ты — мой инженер, а не медбрат. Твоя задача — беречь себя. Чтобы когда меня выпишут, я мог на тебя опереться. Шарль хотел возразить, но Макс смотрел на него так серьёзно, что он сдался. — Ладно, — сказал он. — Но если что-то случится, ты звонишь сразу. — Обещаю. Шарль уехал домой в тот вечер. Впервые за три недели он спал в нормальной кровати, на нормальной подушке, в тишине — без писка приборов и запаха антисептика. Но он не выспался. Потому что без дыхания Макса рядом было слишком тихо. Утро выписки было солнечным. Абу-Даби прощалось с ними ярким, слепящим светом, который лился в окна палаты, делая её почти уютной. Макс сидел на кровати, одетый в обычную одежду — джинсы, футболку, толстовку, — и выглядел почти здоровым. Почти. Если не считать бледности, теней под глазами и того, как осторожно он двигался, боясь потревожить заживающие рёбра. — Готов? — спросил Шарль, стоя у двери с сумкой в руке. — Более чем, — ответил Макс. — Если я проведу здесь ещё один день, я сойду с ума. Они вышли из больницы вместе. Шарль поддерживал Макса под руку — не потому, что тот не мог идти сам, а потому, что ему хотелось прикасаться к нему. Чувствовать, что он рядом. Что они идут домой. — Куда мы едем? — спросил Макс, когда они сели в машину Хорнера. — В мою квартиру, — ответил Шарль. — Твоя слишком далеко от больницы, а тебе нужен покой. Макс кивнул, но потом, уже в машине, сказал: — Чарль. — М? — А что, если... — он замолчал, собираясь с мыслями. — Что, если я перееду к тебе? Не на время восстановления. А вообще. Шарль замер. Сердце пропустило удар. — Ты серьёзно? — спросил он. — Абсолютно, — ответил Макс. — Я устал жить в отеле. Устал возвращаться в пустую квартиру, где никого нет. Я хочу... я хочу, чтобы у нас был дом. Общий. — Он посмотрел на Шарля, и в его глазах была такая надежда, что у Шарля перехватило дыхание. — Что скажешь? Шарль не ответил. Он просто наклонился и поцеловал его — прямо там, на заднем сиденье машины Хорнера, который вёл автомобиль и делал вид, что ничего не замечает. — Это значит «да»? — спросил Макс, когда они отстранились. — Это значит «да», — ответил Шарль, улыбаясь. Первая неделя в их новой общей жизни была... хаотичной. Квартира Шарля была маленькой — гостиная, спальня, крошечная кухня, в которой едва помещались два человека. Макс привёз свои вещи — чемодан с одеждой, ноутбук, гоночный шлем, который он поставил на полку в гостиной как напоминание о том, кем он был и кем снова станет. — Тут нет места для тренажёров, — заметил Макс, осматриваясь. — Тебе всё равно нельзя тренироваться, — ответил Шарль. — Врачи сказали — полный покой. — Полный покой — это скучно. — Полный покой — это необходимость, — Шарль подошёл к нему и обнял со спины. — И ты будешь его соблюдать. Потому что я буду следить. — Ты будешь моей тюремщицей? — усмехнулся Макс. — Я буду тем, кто не даст тебе сломать себя снова, — ответил Шарль. Макс повернулся, прижал Шарля к себе — осторожно, чтобы не потревожить рёбра — и поцеловал. — Договорились. Уживаться оказалось труднее, чем они думали. Макс привык к тому, что всё подчинено его графику — тренировки, еда, сон. Шарль привык к одиночеству — к тишине, к тому, что можно делать что хочешь, когда хочешь, и ни перед кем не отчитываться. Первые дни они спорили о мелочах. — Ты снова не выключил свет на кухне, — сказал Макс, хромая в гостиную. — А ты снова оставил кружку в спальне, — парировал Шарль. — Я не могу ходить туда-сюда, у меня рёбра болят! — А у меня глаза болят от того, что я вижу эту кружку на тумбочке уже третий день! Они смотрели друг на друга, и в какой-то момент оба рассмеялись. — Мы как старая супружеская пара, — сказал Макс. — Только без счастливого конца, — ответил Шарль. — Это мы ещё посмотрим. Но были и другие моменты. Тихие вечера, когда они сидели на диване, смотрели какой-то дурацкий фильм и Макс засыпал у Шарля на плече. Медленные утра, когда Шарль готовил кофе, а Макс сидел на кухне и смотрел на него сонными глазами, ещё не проснувшись до конца. Ночи, когда Шарль просыпался от того, что Макс стонал во сне — ему снилась авария, — и он обнимал его, гладил по спине, шептал: «Тише, тише, я здесь, ты в безопасности». Вторая неделя была легче. Они привыкли друг к другу. К тому, что кто-то всегда рядом. К тому, что не нужно прятаться. К тому, что можно поцеловать Макса, когда тот чистит зубы, и он не отстранится — только улыбнётся с зубной щёткой во рту. Шарль готовил — плохо, но Макс ел всё и не жаловался. Макс пытался помогать по дому — медленно, осторожно, потому что каждое движение отдавалось болью в рёбрах, но он упрямо делал своё дело. — Ты слишком много на себя берёшь, — сказал Шарль, когда застал его за мытьём посуды. — А ты слишком много спишь, — ответил Макс. — Кто-то должен работать. — Ты не работаешь. Ты восстанавливаешься. — Это одно и то же. Шарль забрал у него губку и поцеловал в затылок. — Иди на диван, — сказал он. — Я сам. Макс хотел возразить, но посмотрел на Шарля, на его усталое лицо, на тени под глазами, и понял, что спорить бесполезно. — Ладно, — сказал он. — Но завтра я готовлю. — Ты не умеешь готовить. — Научусь. На третьей неделе они впервые вышли на улицу вместе. Не в боксы, не на трассу — просто гулять. Макс надел тёмные очки, чтобы его не узнали, Шарль — обычную толстовку, без логотипов. Они медленно шли по парку, держась за руки, и наслаждались тем, что никто на них не смотрит. — Скучаешь по гонкам? — спросил Шарль. — Иногда, — ответил Макс. — Но не так сильно, как думал. — Правда? — Правда, — Макс сжал его руку. — Раньше я думал, что гонки — это всё. Что без них я никто. А теперь... — он замолчал, собираясь с мыслями. — Теперь я понимаю, что это не так. Есть кое-что поважнее. — И что же? — Ты. Шарль остановился, посмотрел на него и почувствовал, как к горлу подступает комок. — Ты становишься слишком сентиментальным, — сказал он. — Это лекарства, — ответил Макс с улыбкой. — Они на меня так влияют. — Врёшь. — Вру, — Макс поцеловал его в лоб. — Но тебе нравится. Шарль не ответил. Потому что это было правдой.