Новая траектория

Мир не молчал. Пока Макс лежал в больничной палате, срастаясь сломанными костями и приходя в себя после трёх дней комы, мир за стенами больницы гудел, как растревоженный улей. Новости об аварии разлетелись мгновенно — по телевидению, в соцсетях, на сайтах, в газетах. Заголовки сменяли друг друга, и каждый следующий был громче предыдущего. «Ферстаппен в реанимации: что известно о состоянии чемпиона?» «Жуткая авария в Абу-Даби: Расселл задел Ферстаппена на последнем круге» «Red Bull требует расследования. Хорнер: "Это была не просто гонка, это был рискованный манёвр"» Шарль сидел в палате, сжимая в руке телефон, и читал всё это, чувствуя, как внутри поднимается знакомая, тошнотворная тревога. Макс спал — после операции ему давали сильные обезболивающие, и он проваливался в глубокий, беспокойный сон на несколько часов подряд. Шарль не мешал ему. Он сидел рядом, гладил его по волосам, слушал дыхание — ровное, спокойное, живое — и читал. Он не мог остановиться. Как будто хотел убедиться, что мир ещё существует. Что за пределами этой белой палаты с писком приборов и запахом антисептика есть что-то ещё. *** Расселл дал интервью на второй день после аварии. Шарль увидел заголовок и почувствовал, как кровь приливает к лицу. «Джордж Расселл: "Я не хотел этого. Я извиняюсь перед Максом и его семьёй"» Он открыл статью. Прочитал первый абзац. Потом второй. Потом закрыл глаза, пытаясь унять дрожь в пальцах. «Я видел, что его машина странно ведёт себя на прямых, — цитировали Расселла. — Она петляла. Я знал, что что-то не так. Но это была последняя гонка сезона, последний круг, борьба за позицию. Я решил рискнуть. И я ошибся. Это моя вина, и я готов отвечать за неё». Шарль перечитал этот абзац несколько раз. «Видел, что машина петляет. Знал, что что-то не так. Но всё равно полез под него». Он сжал телефон так, что побелели костяшки. «Ты видел, что машина не управляется, и всё равно пошёл на обгон? Ты видел, что он не может контролировать болид, и всё равно рискнул?» Внутри закипала злость — глухая, тяжёлая, почти невыносимая. Шарль хотел написать что-то, ответить, высказать всё, что накопилось. Но он знал, что не имеет права. Он был инженером Red Bull. Он был представителем команды. Он не мог позволить себе эмоций. Он отложил телефон и посмотрел на Макса. Тот спал, уткнувшись лицом в подушку, и выглядел таким беззащитным, таким хрупким, что у Шарля перехватывало дыхание. — Он извиняется, — прошептал Шарль. — Говорит, что видел, что машина петляет. Что знал, что что-то не так. Но всё равно полез. Макс не ответил. Только дыхание его стало чуть глубже. — Ты бы простил его, — сказал Шарль. — Я знаю. Ты всегда прощаешь. А я не могу. Пока ты лежишь здесь, с трубками, с переломами... я не могу его простить. Он замолчал. В палате было тихо — только мерный писк приборов и дыхание Макса. «Может быть, когда-нибудь, — подумал Шарль. — Но не сейчас». *** Новости не утихали. На третий день, когда Макса перевели из реанимации в обычную палату, интернет взорвался новой волной публикаций. Состояние чемпиона всё ещё держалось в секрете — Red Bull не давал официальных комментариев, Хорнер отмалчивался, а больница отказывалась раскрывать информацию без согласия семьи. Это породило слухи. «Ферстаппен в коме: правда или вымысел?» «Инсайд: у Макса повреждён позвоночник. Карьера под вопросом» «Источник в больнице: состояние стабильное, но тяжёлое» Шарль читал всё это и чувствовал, как внутри закипает бешенство. «Какие, блядь, источники? — думал он. — Какие инсайды? Никто из вас не был в этой палате. Никто из вас не видел его лицо, когда он очнулся. Никто из вас не знает, сколько трубок торчит из его тела. Вы просто пишите чушь, потому что вам нужны клики». Он хотел написать комментарий. Хотел закричать на весь мир: «Он жив! Он будет жить! Он восстановится! Оставьте его в покое!» Но он молчал. Потому что не имел права. Он был просто инженером. Просто коллегой. Просто человеком, который любил Макса так сильно, что это разрывало его изнутри. *** Но были и другие публикации. Те, от которых у Шарля наворачивались слёзы на глаза. «Выздоравливай, Макс. Формула-1 без тебя — не та». «Молимся за тебя, чемпион». «Мы верим, что ты вернёшься сильнее». Тысячи сообщений. Десятки тысяч. Миллионы. Фанаты со всего мира писали слова поддержки — на английском, на голландском, на французском, на японском, на португальском. Они выкладывали фотографии с баннерами, зажигали свечи, рисовали плакаты. Они надеялись. Они верили. Они ждали. Шарль читал эти сообщения и чувствовал, как внутри оттаивает что-то, что было замёрзшим очень долго. «Спасибо, — хотел он сказать им всем. — Спасибо, что вы с нами». В одном из постов он увидел своё имя. «Леклерк, пожалуйста, береги его. Мы знаем, как вы близки. Сделайте так, чтобы он вернулся». Шарль замер. «Мы знаем, как вы близки». Они знали. Или догадывались. Или просто хотели верить, что рядом с Максом есть кто-то, кто не даст ему сломаться. Он не знал, что ответить. Поэтому не ответил ничего. Но внутри него что-то перевернулось. «Пусть думают что хотят, — подумал он. — Пусть пишут что хотят. Главное, чтобы он был жив». *** Были и те, кто писал о них двоих. «Ферстаппен и Леклерк: больше чем коллеги?» «Шарль Леклерк не отходит от постели Макса Ферстаппена. Что скрывают пилоты Red Bull?» «Слухи о романе подтверждаются? Инсайдеры утверждают, что Леклерк проводит в больнице всё свободное время». Шарль читал эти заголовки и чувствовал, как паника нарастает. Он знал, что рано или поздно это случится. Знал, что их не оставят в покое. Знал, что каждая минута, проведённая в больнице, каждая улыбка, каждый взгляд будут проанализированы, разобраны на части и поданы под соусом сенсации. Но сейчас ему было всё равно. — Пусть пишут, — сказал он, глядя на спящего Макса. — Пусть говорят что хотят. Я не уйду. Я буду здесь. Сколько понадобится. Он взял Макса за руку, прижался губами к его пальцам и закрыл глаза. «Выздоравливай, — подумал он. — Пожалуйста. Выздоравливай». *** Через несколько дней после аварии Хорнер принёс в палату ноутбук. — Ты должен это увидеть, — сказал он, открывая видео на YouTube. Шарль подошёл ближе. На экране была запись с камеры одного из болельщиков — нечёткая, дрожащая, снятая с трибуны на телефон. На ней было видно, как RB21 Макса петляет на финишной прямой, как Расселл приближается сзади, как их машины сталкиваются, и как обе влетают в ограждение. — Это уже разлетелось по сети, — сказал Хорнер. — Миллионы просмотров. Люди молятся за него. Со всего мира. Шарль смотрел на запись и чувствовал, как внутри всё переворачивается. Он видел это сотни раз — на экранах в боксах, на повторах, в своей голове по ночам. Но каждый раз было одинаково больно. — Выключи, — сказал он тихо. Хорнер закрыл ноутбук. — Я хотел, чтобы ты знал, — сказал он. — Он не один. У него есть поддержка. У вас есть поддержка. — Спасибо, — ответил Шарль. Хорнер кивнул и вышел. Шарль остался один. Он смотрел на Макса, который спал, и чувствовал, как внутри него борются два чувства. Страх — за будущее, за то, что будет, когда они выйдут из этой палаты. И надежда — на то, что они справятся. Вместе. «Мы справимся, — сказал он себе. — Мы обязаны».