strawberry cake

Месяц — это, казалось бы, не так много. Но когда вы живёте в одном общежитии, а ваши графики расходятся так, что вы видите друг друга только спящими или мельком в коридоре, месяц превращается в вечность. Сонхва старался не расстраиваться. Он был старше, он был тем, кто всегда поддерживал, подставлял плечо. Поэтому он лишь молча сжимал челюсть, когда капитан, извиняясь, сбегал на очередную запись, и улыбался, говоря: «Всё нормально, я понимаю». Но внутри копилась глухая тоска. Ему не хватало рук младшего на талии, его голоса, когда они оставались наедине, не хватало ощущения, что он нужен. И вот, наконец, выпал выходной. Общий. Целый день, который никто не посмеет украсть. Пак планировал всё с особой тщательностью. Первым делом с утра он выпроводил Минги и Сана. Нашел предлог — отправил их в кино, дав деньги на билеты и попкорн, мол, идите, развейтесь, чего вы дома сидите. Те, хоть и подозрительно переглянулись, но ушли, оставив комнату в его распоряжении. Старший прибрался, заказал еду, которую любил Ким, и даже нашел в своем гардеробе ту самую свободную рубашку, от которой у капитана всегда темнели глаза. Он ждал. Хонджун пришёл уставший. Пак видел это по его плечам, по тому, как он тяжело опустился на кровать. Но старший всё равно прильнул к нему, обнял, надеясь согреть своим теплом. — Я так соскучился, — прошептал он, зарываясь носом в шею. Младший хмыкнул, но в ответе прозвучала усталость, а не нежность. Всё пошло не так, когда Пак, пытаясь разрядить обстановку, рассказал, что на днях Йонхён звал его поиграть в какую-то игру, и они поболтали по телефону пару часов. — Пару часов? — переспросил капитан, и его голос стал вязким, опасным. — Ты говоришь, что соскучился, но при этом у тебя есть время на долгие разговоры с Йонхёном? — Джун, это не то… — старший опешил. — Я просто убивал время, потому что тебя не было рядом. Я ждал тебя. — Ждал? — Ким встал с постели, проходя по комнате, как загнанный зверь. — Я выматываюсь на работе, чтобы у нас всё было хорошо, а ты тут, значит, развлекаешься? Мне кажется, или тебя вообще не волнует, что я через это прохожу? Старший почувствовал, как внутри всё оборвалось. Он хотел сказать, что его волнует, что он переживает больше всех, что он только и делал, что скучал и ждал. Но слова застревали в горле, потому что он видел: младший просто ищет, на ком сорвать злость. Ссора вспыхнула мгновенно. На самом деле из-за ерунды, но накопившаяся усталость вырвалась наружу. Капитан говорил резко, Пак пытался защищаться, но в какой-то момент просто замолчал, поняв, что сейчас расплачется. — Знаешь что, — Хонджун схватил свою куртку, даже не глядя на старшего. — Оставь меня. Мне нужно проветрить голову. Хлопок двери прозвучал как выстрел. Сонхва остался в пустой комнате. Он постоял несколько секунд, всё ещё надеясь, что Ким вернётся, извинится, обнимет. Но тишина давила. И тогда его прорвало. Он упал на кровать, уткнувшись лицом в подушку. Сначала просто слёзы, потом — судорожные всхлипы, которые он пытался подавить. Пак думал о том, что старался быть идеальным. Понимающим. Не навязчивым. Но, видимо, он ошибался. Если Хонджун так легко уходит, значит, он ему не нужен. Значит, он просто обуза, которая достаёт своими нежностями. Он кусал губы, чтобы не зарыдать в голос, слёзы текли по щекам, заливая уши и подушку. Старший накручивал себя всё сильнее. «Я просто мешаю. Я слишком много хочу. Он устаёт, а я ещё требую внимания». Тело сотрясала мелкая дрожь. Сколько времени прошло — он не знал. Минут двадцать, а может, все сорок. Он уже не плакал, а просто лежал, закрыв глаза, чувствуя, как из уголков глаз всё ещё выкатываются предательские капли. Когда он услышал тихий щелчок замка, Пак не пошевелился. Только затаил дыхание. Шаги Хонджуна были осторожными. Сонхва услышал, как тот поставил что-то на стол, а затем раздался знакомый шорох пакета из кондитерской. — Сонхва… — голос капитана был хриплым, словно он сам только что кричал или… плакал? — Я знаю, что ты не спишь. Пак стиснул веки сильнее. Он боялся повернуться, потому что лицо было мокрым, а губы дрожали. Младший сел на край кровати. Сонхва почувствовал, как тяжесть его тела продавила матрас, а затем горячая ладонь легла на его плечо, осторожно переворачивая. — Зайчонок… — прошептал Хонджун, и в его голосе больше не было ни капли злости, только горечь и раскаяние. Пак не смог сдержать новый всхлип, когда открыл глаза. В полумраке комнаты он увидел виноватое лицо младшего, его покрасневшие глаза и коробку с тортом на столе. Клубничный торт. Его любимый. — Я дурак, — выдохнул Ким, проводя большим пальцем по мокрой щеке. — Я не должен был на тебя срываться. Ты ни в чём не виноват. Старший хотел что-то сказать, но из горла вырвался только прерывистый вздох. Хонджун тут же наклонился, убирая влажные пряди с его лба. — Моя звездочка, — его губы коснулись переносицы, мокрых ресниц. — Прости меня, Хва-я. Я так устал… но это не оправдание. Я не имел права тебя обижать. — Я думал… — голос Сонхва сел от слёз. — Я думал, ты не вернешься. — Глупый, — Хонджун лег рядом, притягивая его к себе так крепко, что стало трудно дышать. — Как я могу не вернуться к тебе? Я просто вылетел, чтобы остыть и купить тебе торт. Но я не знал… — он зарылся лицом в макушку старшего, чувствуя, как тот всё ещё вздрагивает. — Прости. Я всё испортил. Ты так старался, а я… Пак вцепился в его футболку, прижимаясь всем телом. Запах родного парфюма, тепло, которого он был лишен целый месяц, наконец окружили его. — Я хотел, чтобы мы побыли вместе, — тихо сказал он. — Я прогнал Минги и Сана… я хотел только тебя, Джуни. — Знаю, — Ким поцеловал его в висок. — Я всё знаю, любимый. Они лежали так долго. Младший гладил его по спине, называл «зайчонком», «самым лучшим», «своей звёздочкой», пока дыхание старшего не выровнялось, а слёзы не высохли. — Как мне загладить вину? — спросил Хонджун, отстраняясь ровно настолько, чтобы заглянуть в глаза. — Скажи мне. Я что угодно сделаю. Пак посмотрел на него. В его взгляде ещё стояла влажная печаль, но в глубине уже загорался знакомый огонёк желания, подкрепленный долгим одиночеством. — Докажи, — прошептал он, проводя ладонью по груди младшего. — Что я нужен. Что ты скучал. Капитан шумно выдохнул. Этого разрешения он ждал, боялся и хотел одновременно. — Осторожно? — уточнил он, зная, что старший сейчас особенно уязвим. — Как ты хочешь. Я хочу чувствовать, — голос Пака был тихим, но твёрдым, и в нём больше не было слёзной горечи — только томление и доверие. Он хотел забыть обиду под ладонями Кима, хотел, чтобы младший снова стал его убежищем. Хонджун — капитан, лидер, который привык всё держать под контролем, сейчас смотрел на старшего с такой жадной нежностью, что у того перехватило дыхание. — Тогда не закрывай глаза, — попросил младший, опускаясь на кровать рядом и притягивая Пака за затылок. — Смотри на меня. Их губы встретились. Сначала мягко, будто пробуя, — но Сонхва не выдержал. Он сам вжался в поцелуй, руками обхватил лицо Хонджуна, пальцами запутался в его волосах. Из горла вырвался приглушённый стон — слишком долго он ждал этого вкуса, этого дыхания. Капитан ответил с той же жадностью. Он углубил поцелуй, скользнул языком по губам старшего, требуя впустить. Пак послушно приоткрыл рот, и младший вошёл внутрь — медленно, чувственно, обводя язык Сонхва, дразня, заставляя того выгибаться навстречу. Слюна смешалась, дыхание сбилось, они целовались так, будто пытались восполнить месяц безмолвия. Сонхва прижимался всем телом, тёрся грудью о грудь капитана, бедрами о его бедро, и каждый его жест кричал: я хочу, я соскучился, прикоснись же наконец. Хонджун отстранился первым, тяжело дыша, и провёл большим пальцем по припухшим, влажным губам старшего. — Я тоже скучал, — прошептал он, отвечая на невысказанное. — Так скучал, Хва. И начал спускаться вниз. Медленно стянул с Сонхва рубашку — ту самую, которую старший надел специально, чтобы понравиться. Ткань скользнула на пол, и капитан провёл кончиками пальцев от ключиц до низа живота, заставляя Пака выгнуться от лёгкого прикосновения. — За месяц отвык? — в голосе младшего прозвучала вина. — Прости. Я наверстаю. Он наклонился и начал целовать. Не торопливо, не жадно, а так, будто учил тело заново. Губы Хонджуна скользнули по шее старшего — медленно, с нажимом, задерживаясь на пульсирующей точке, где билась жилка. Пак выдохнул, запрокидывая голову, открываясь для поцелуев. — Хонджун… — прошептал он, и в этом слове было всё: и просьба, и разрешение. Капитан двинулся ниже. Он целовал каждую родинку, каждый изгиб. Ключицы, грудь — здесь он задержался дольше, обводя языком сосок, пока старший не начал кусать губы, чтобы сдержать стон. Ребра, впалый живот, который Сонхва инстинктивно напрягал от щекотки, но Ким придержал его бёдра, шепча: — Не прячься. Пальцы младшего скользнули к резинке домашних штанов. Он стянул их медленно, вместе с нижним бельём — но на середине бедра вдруг замер. И тихо усмехнулся. — Хва-я, — голос капитана стал низким, почти мурлыкающим. — Да ты уже весь насквозь промок. Сонхва дёрнулся, пытаясь свести ноги, сгорая от стыда, но Ким не позволил — придержал за колени, разводя шире. Бельё, тонкое, светлое, действительно было пропитано влагой, ткань прилипла к коже, отчетливо обрисовывая то, что под ней скрывалось. — И когда только успел? — Хонджун провёл пальцем по мокрой полоске, надавил сквозь ткань, и старший выгнулся, прикусив губу. — Пока я целовал тебя? Или ещё раньше? — Джуни… — выдохнул Пак, не в силах смотреть ему в глаза. Капитан наконец стянул с него бельё окончательно, бросив на пол. Сонхва остался полностью обнажённым, смущённо прикрывая глаза рукой, хотя секунду назад обещал смотреть. — Ну уж нет, — хрипло усмехнулся Хонджун, убирая его ладонь. — Мы договаривались. Капитан сполз с кровати, опускаясь на колени перед старшим. Горячие ладони легли на бёдра Пака, пальцы вжались в нежную кожу, а затем — рывок. Хонджун притянул Сонхва к самому краю, так, что ноги повисли, а поясница оказалась на грани. Пак вскрикнул от неожиданности, но младший уже припал губами к внутренней стороне бедра, и все мысли рассыпались. Он целовал жадно, но неторопливо — подъём, колено, нежную кожу за ним, спускаясь к щиколотке, возвращаясь выше. Старший вздрагивал от каждого прикосновения, его пальцы вцепились в край матраса, дыхание сбивалось. А Ким всё тянулся губами выше, всё ближе к центру, но снова и снова обходил его, дразня, заставляя тело выгибаться в безмолвной мольбе. — Хонджун… — выдохнул Пак, когда язык младшего прошёлся по сгибу паха, едва не касаясь пульсирующего лона, но вновь отстраняясь. — Джуни, пожалуйста… — Терпи, — голос капитана был низким, в нём звучала та самая собственническая нотка, от которой у старшего подгибались колени. — Я ждал месяц. Я буду пробовать тебя столько, сколько захочу. Пальцы Хонджуна массировали поясницу, заставляя Сонхва расслабиться и приподнять бёдра. Пак чувствовал, как влага растекается там, где уже не было белья, как тело предательски откликается на каждое прикосновение, хотя младший ещё даже не коснулся главного. И тогда Ким поднял голову, их взгляды встретились. Медленно, не отводя глаз, он провёл пальцами по мокрой промежности — от входа до самого чувствительного бугорка, собирая прозрачную влагу. Сонхва замер, не дыша, когда капитан поднёс пальцы к губам и, смакуя, облизал их, не сводя с него потемневших глаз. — Какой же ты сладкий, Хва, — прошептал Хонджун, и в голосе его звучала неприкрытая, животная благодарность. — Я мог бы пить тебя вечность. Он поднялся, перехватывая ноги старшего, укладывая их себе на плечи. Пак послушно обхватил его шею икрами, подаваясь ближе, почти нависая над краем. Капитан скользнул взглядом по раскрытому телу, по тому, как влажно блестело всё между бёдер, и удовлетворённо выдохнул. Он провёл языком рядом — по самому сгибу, где бедро встречалось с лоном, очертил линию, но не коснулся того, что пульсировало и ждало в центре. Сонхва вздрогнул, бёдра дёрнулись вперёд, будто сами тянулись к губам. Губы он прикусил так сильно, что они побелели, а из груди вырвался сдавленный, почти жалобный звук. — Джун… — прошептал старший, и в этом шёпоте было всё: мольба, нетерпение, отчаяние. Он гладил Хонджуна по голове, пальцы путались в волосах, то притягивая, то отталкивая, и сам не зная, чего хочет больше — чтобы младший наконец коснулся или чтобы эта пытка длилась вечно. Бёдра снова подались вперёд, и капитан наконец сжалился. Он припал губами к влажному, горячему лону — медленно, всем ртом, вбирая в себя вкус, запах, дрожь. Язык нашёл клитор, обвёл его, надавил, и Сонхва выгнулся так резко, что едва не соскользнул с кровати. Хонджун придержал его за бёдра, вжимая в матрас, и принялся ласкать — сосредоточенно, ритмично, не давая старшему опомниться. Сонхва застонал — высоко, тонко, совсем по-девчачьи, и этот звук разлетелся по комнате, ударился о стены. Он часто, прерывисто дышал, каждый выдох сопровождался тихим «ах», «да», «ещё». Пальцы вцепились в волосы капитана, не отпуская, гладили, тормошили. — Не останавливайся, — выдохнул Пак, и голос его сорвался на всхлип. — Джуни, пожалуйста, не останавливайся… Ким подчинился. Он ускорил движения языка, чередуя круговые с лёгким посасыванием, чувствуя, как старший тает, как тело его становится податливым и текучим. А затем он оторвался ровно на секунду, чтобы смочить пальцы слюной, и скользнул двумя сразу внутрь. Сонхва вскрикнул — громко, не сдерживаясь. Пальцы вошли легко, скользко, и капитан сразу начал двигать ими, находя ту самую точку, от которой у старшего подкашивались ноги. Язык продолжал работать снаружи, дразня клитор, и двойная стимуляция заставила Пака выгнуться дугой, вцепиться в простыни. — Ах… ах… Джун… — стонал он, и каждый стон был выше предыдущего. В комнате отчётливо раздавались влажные, пошлые звуки — то, как пальцы входили в его киску, как сжимались вокруг них стенки, как обильно выделявшаяся смазка хлюпала при каждом движении. Хонджун чувствовал, как старший пульсирует, как сжимает его пальцы изнутри, и это заставляло его самого тяжело дышать. — Ты слышишь, Хва? — прошептал он, не прекращая движений. — Как ты меня принимаешь. Как сильно хочешь. Сонхва не мог ответить. Он только запрокинул голову, открывая рот в беззвучном крике, и часто-часто дышал, чувствуя, как оргазм накатывает волной, сжимает всё внутри, заставляет его конвульсивно биться в руках капитана. Ким выждал, пока спазмы не стали тише, и тогда, не вынимая пальцев из влажной, пульсирующей киски, потянулся свободной рукой за подушкой. Ловко подсунул её под бёдра старшего, приподнимая, открывая ещё больше. Сонхва лишь охнул, когда его поясница оказалась на мягкой возвышенности, а ноги сами собой шире раздвинулись, колени согнулись, пятки упёрлись в спину Хонджуна. Капитан навис над ним, чувствуя, как напряжено тело, как быстро бьётся сердце под его ладонью. Он опустил голову ниже. Губы коснулись того места, которое ещё не получало внимания — тугого колечка мышц, сжавшегося от первого же прикосновения. Ким провёл языком медленно, смачивая, расслабляя, и услышал, как Пак выдохнул сквозь зубы — протяжно, с дрожью. Язык надавил, проникая внутрь, и старший вскрикнул, вцепившись в простыни. Одновременно с этим большой палец Хонджуна, всё ещё влажный от смазки и возбуждения старшего, лёг на клитор — мягко, но уверенно, и начал выписывать круги. Сонхва задохнулся. Ощущения навалились со всех сторон: внутри плоти мерно двигались два пальца, нащупывая ту самую точку, анус обжигало от языка, проникавшего глубже, и клитор горел под нажимом большого пальца. Это было слишком много — и одновременно он хотел ещё. — Ах… Джун… я не… не могу… — выдохнул он, но бёдра сами подались вперёд, насаживаясь на язык, и ноги сильнее сжали спину капитана, притягивая его ближе. Пак дышал часто-часто, грудь вздымалась, каждый вдох переходил в сдавленный стон. Он терялся в этой тройной ласке, не понимая, куда направить внимание, и просто плыл, отдаваясь полностью. Тело само знало, чего хочет: он двигал бёдрами в такт движениям Хонджуна, то приподнимаясь, чтобы язык глубже проник в анус, то опускаясь, чтобы пальцы внутри лучше давили на нужное место. Пятки упирались в лопатки Хонджуна, притягивая его всё ближе, будто можно было слиться в одно целое. В комнате стало невыносимо жарко. Воздух казался густым, влажным, и Сонхва ловил его ртом, как рыба, выброшенная на берег. Каждое движение языка, каждое касание большого пальца выбивало из него очередной стон — высокий, срывающийся, почти девчоночий. Он уже не пытался их сдерживать, не пытался быть тише. Пусть слышат. Пусть весь мир знает, как ему хорошо. — Джуни… — прошептал он, и голос его сорвался. — Джуни, пожалуйста… Он и сам не знал, о чём просит. То ли не останавливаться, то ли уже наконец войти в него по-настоящему. А Хонджун упивался. Каждым звуком, каждым движением тела старшего, тем, как тот сам насаживался на его язык, как стопами прижимал его к себе, как дрожал и задыхался. Он чувствовал, как пульсирует лоно вокруг его пальцев, как сжимается колечко мышц в такт движениям языка, и это кружило голову, заставляло его самого тяжело дышать. Он не торопился. Наслаждался. — Ты такой красивый, Хва, — прошептал капитан, отрываясь на секунду, чтобы перевести дыхание. — Как ты стонешь… как ты меня принимаешь… И снова вернулся к ласке, чувствуя, что старший уже на грани. Пальцы в промежности ускорились, большой палец на клиторе надавил сильнее, язык проник в анус глубже, и Сонхва сломался. Он кончил во второй раз — громко, рвано, выгибаясь на руках Хонджуна так сильно, что лопатки едва не оторвались от мокрой от пота простыни. Бёдра задрожали крупной дрожью, колени сами собой свело, и он не мог их разжать, только сильнее сжимал бока капитана пятками. Перед глазами всё плыло — белые вспышки сменялись цветными кругами, в ушах зазвенело так, что он перестал слышать собственные стоны. Пак хватал ртом воздух, но лёгкие отказывались наполняться, и он дышал коротко, часто, как загнанный зверь. Спазмы всё ещё сотрясали тело, когда Ким аккуратно вынул пальцы из киски — они были мокрые, блестящие, и старший сквозь пелену в глазах видел, как капитан, не глядя, просто отдёрнул руку, оставляя пальцы влажными. — Джуни… — выдохнул Сонхва, но что он хотел сказать — остановиться или продолжать, — он и сам не знал. Хонджун не ответил. Он перехватил бёдра старшего шире, и Пак почувствовал, как мокрые пальцы скользнули по лону — безымянный и мизинец прошлись по влажным складкам, собирая излишки смазки, обильно текущей оттуда. Ким сделал это медленно, будто нарочно демонстрируя, как легко пальцы скользят по мокрому телу. А затем безымянный палец, всё ещё покрытый смазкой, переместился ниже, к тугому колечку мышц. Сонхва вздрогнул в ожидании. Палец осторожно, но настойчиво проник внутрь, и старший задохнулся стоном, запрокидывая голову. Руки сами взметнулись над головой, пальцы вцепились в простынь, сжимая ткань так, что побелели костяшки. — Ах… Джун… Он сам подался бёдрами вперёд, насаживаясь на палец глубже, и Хонджун тихо усмехнулся, чувствуя эту жадную подачу. — Так хочешь, Хва? Не дожидаясь ответа, капитан добавил мизинец — второй палец скользнул внутрь с лёгким сопротивлением, и Сонхва вскрикнул, выгибаясь. Но Ким не дал ему времени привыкнуть. Он одновременно вернул указательный и средний в пульсирующую промежность, и старший почувствовал, как его снова заполнили — теперь уже полностью. Внутри всё было занято: два пальца впереди, два сзади, и не оставалось ни миллиметра свободного пространства. Язык капитана снова лёг на клитор. Сонхва закричал. Не смог сдержаться. Он извивался на постели, не в силах найти место, потому что каждое движение отзывалось сразу в трёх точках. Киска сжимала пальцы, анус пульсировал вокруг мизинца и безымянного, клитор горел под языком, и это было слишком хорошо, неправильно хорошо, так не должно быть. — Джуни… я не… я больше… — бормотал он, но слова терялись в сплошном стоне. Слёзы потекли из глаз от того, как много ощущений обрушилось на него. Он плакал тихо, беззвучно, и солёные капли смешивались с потом, заливая виски, уши, подушку. Пак чувствовал, как внутри всё сжимается в тугой узел, как приближается третий раз, и это пугало его — он не знал, выдержит ли. И в этот момент дверь в комнату отворилась. Минги вошёл в наушниках, на ходу листая что-то в телефоне, и поднял глаза ровно на секунду, чтобы спросить что-то про зарядку. Слова застряли в горле. Картина, открывшаяся ему, была настолько непредназначенной для чужих глаз, что мозг отказался обрабатывать информацию сразу. Капитан — их лидер, строгий, собранный Хонджун — стоял на коленях перед кроватью, полностью одетый, с рукавами, закатанными до локтя. Его лицо было скрыто, потому что он склонился между разведённых бёдер Сонхва, и Минги видел только, как ритмично двигается его голова. Сонхва… старший, их нежный, заботливый хён, лежал на спине, с руками, заломленными над головой, с лицом, мокрым от слёз, с открытым ртом, из которого вырывались звуки, которые Минги не должен был слышать никогда в жизни. Первая мысль, мелькнувшая в голове младшего: «Это красиво». Наверное, так мог бы выглядеть кадр из дорогого артхаусного фильма — свет, падающий из окна, контраст между одетым капитаном и полностью обнажённым, распятым на постели Сонхва, их поза, напоминающая поклонение. Вторая мысль ударила отрезвляющей пощёчиной: «Это мои хёны. Я не должен этого видеть». Минги замер на пороге, не в силах ни сделать шаг, ни отвести взгляд. Щёки вспыхнули так, что стало больно. Стыд обжёг изнутри — за то, что подглядывает, за то, что не может двинуться, за то, что это вообще происходит. Сонхва заметил его первым. В мутном, затуманенном взгляде старшего промелькнуло узнавание, а затем — ужас. Он дёрнулся, пытаясь свести ноги, прикрыться, но Хонджун держал его бёдра крепко, не позволяя двинуться. Пак прикусил губу, пытаясь подавить стон, который уже рвался наружу, и от этого его тело сжалось — внутри всё сжалось разом. Лоно пульсировало вокруг пальцев капитана, анус конвульсивно сжал его пальцы, и Хонджун почувствовал это, но даже не поднял головы. Он только крепче вжал язык в клитор, продолжая своё дело. — Хён… — прошептал Минги одними губами, но звука не вышло. Он отступил на шаг, другой, нащупал ручку двери и, кажется, даже не закрыл её за собой — просто исчез в коридоре, оставив дверь приоткрытой. А Сонхва… Сонхва горел. Стыд накрыл его с головой, горячая волна прошла от макушки до пяток, и он чувствовал, как краснеет, как предательски бьётся сердце, как хочется провалиться сквозь землю. Слёзы хлынули с новой силой — теперь уже от унижения, от того, что его увидели таким, что позволил этому случиться, что теперь Минги будет смотреть на него иначе, что… Но Хонджун не остановился. Пальцы внутри задвигались быстрее, язык нажал сильнее, и стыд, такой острый секунду назад, начал растворяться в удовольствии. Оно было сильнее. Оно забирало всё внимание, стирало мысли, оставляя только ощущения. Сонхва всхлипнул, выгибаясь навстречу, и снова застонал — уже не пытаясь сдерживаться, потому что сил не осталось. — Джун… — выдохнул он, и в голосе его смешались и стыд, и мольба, и благодарность. Капитан поднял глаза, но не оторвался от ласки. Язык его по-прежнему скользил по клитору, обводя, втягивая, посасывая, и из-за этого Сонхва видел его взгляд сквозь пелену собственных слёз — томный, тяжёлый, такой непристойно сексуальный, что у старшего перехватило дыхание. В этих глазах не было ни капли смущения. Только желание, только власть, только обещание. Одного этого взгляда хватило, чтобы Сонхва почувствовал, как внутри снова сжимается тугой узел. Он был готов кончить просто от того, как на него смотрит любимый. — Джуни… — выдохнул он, и голос его сорвался. Пальцы Хонджуна внутри ускорились. Они двигались жёстче, глубже, нащупывая ту самую точку, и одновременно безымянный с мизинцем в анусе тоже задвигались быстрее, создавая невыносимый ритм. Язык продолжал дразнить клитор, то надавливая, то втягивая его в рот. Сонхва сорвался на визг. Третий оргазм накрыл его лавиной — он даже не понял, как это произошло. Тело выгнулось дугой, всё внутри сжалось до предела, а затем отпустило, и его накрыло прозрачной, горячей, неудержимой волной. Сквирт. Он кончил так, как никогда раньше, и от этого ему стало одновременно стыдно и невероятно, до головокружения хорошо. Хонджун не растерялся ни на секунду. Он сразу накрыл ртом лоно, жадно принимая в себя каждую каплю, не давая пролиться мимо. Он пил, глотал, не отрываясь, пока Сонхва трясло крупной дрожью, пока его тело конвульсивно сжимало пальцы капитана внутри, пока он всхлипывал и хватал ртом воздух, совершенно обессиленный. Капитан не отпускал его, пока спазмы не стихли. Только тогда он медленно поднял голову, облизывая губы, и посмотрел на старшего — сверху вниз, с той же томной, собственнической усмешкой. — Ты такой сладкий, — прошептал он, проводя пальцами по мокрой, дрожащей груди Сонхва. Сонхва не мог ответить. Он только смотрел на Хонджуна затуманенным взглядом, чувствуя, как внутри всё ещё пульсирует, как колотится сердце, как стыд и удовольствие сплетаются в один тугой клубок. Но когда капитан поднялся и поцеловал его — мягко, почти невесомо, — он выдохнул, расслабляясь в его руках. — Я люблю тебя, — прошептал Хонджун ему в губы. — Слышишь? Сонхва слабо кивнул, прижимаясь ближе, но внутри всё ещё билась тревога. Он чувствовал, как краска стыда заливает щёки при воспоминании о распахнувшейся двери, о застывшем на пороге Минги. — Джун… — выдохнул он, пряча лицо в изгибе шеи капитана. — Минги… он нас видел. Он заходил. Ты… ты не заметил? Голос старшего дрогнул, и он крепче вцепился в плечи Хонджуна, словно ища защиты. Капитан на секунду замер, но не отстранился. Вместо этого он мягко провёл ладонью по спине Сонхва, успокаивая, и в его тихом смехе не было ни тени смущения. — Не заметил, — ответил он просто. — Потому что в тот момент я видел только тебя. Сонхва поднял голову, встречаясь с ним взглядом. В тёмных глазах младшего не было ни капли волнения — только спокойная, почти ленивая уверенность. — И мне всё равно, — продолжил Ким, проводя большим пальцем по припухшей губе старшего. — Пусть смотрит. Пусть знает. Ты мой, Хва. И я не собираюсь это прятать. — Но… — начал было Пак, но капитан не дал ему договорить, поцеловав в уголок губ. — Никаких «но». Всё, что было, осталось между нами. А если Минги что-то и увидел… что с того? Он уже вырос и сам всё понимает. Хонджун говорил так легко, так буднично, словно речь шла о случайно забытой в коридоре кружке, а не о том, что их младший застал их в самый интимный момент. Эта невозмутимость передалась и Сонхва — напряжение начало отпускать, дыхание выравниваться. — Ты… правда не заметил? — переспросил он тихо, в его голосе уже проскальзывало удивление. — Абсолютно, — Хонджун усмехнулся, прижимая его крепче. — Я был слишком занят, чтобы отвлекаться на что-то ещё. И знаешь… — он замолчал, зарываясь носом в волосы старшего, — даже если бы заметил, я бы не остановился. Сонхва выдохнул, и с этим выдохом ушла последняя острая игла стыда. Он уткнулся лицом в грудь капитана, чувствуя, как ровно бьётся его сердце, как надёжно смыкаются руки на талии. — Ты невозможный, — прошептал он, но в голосе звучала уже не жалоба, а нежность. — Знаю, — Хонджун поцеловал его в макушку. — Но ты всё равно меня любишь. Сонхва промолчал, только крепче прижался в ответ. Стыд никуда не делся, но теперь он был каким-то… тёплым. Принадлежащим только им двоим. И где-то глубоко внутри старший понимал, что в словах младшего была своя правда: когда всё внимание сосредоточено на одном человеке, весь остальной мир просто перестаёт существовать. Они лежали так несколько минут, сцепившись, и дыхание Сонхва постепенно выровнялось. Но внутри всё ещё пульсировало то самое, неутолённое — понимание, что капитан так и не вошёл в него по-настоящему, что всё, что было, — только прелюдия. Пак приподнял голову, встречаясь с Хонджуном взглядом. В его глазах ещё стояла влажная поволока, но губы тронула лукавая улыбка. — Знаешь, — голос его всё ещё был охрипшим, но в нём появилась знакомая игривость, — а свой супружеский долг ты так до конца и не выполнил, капитан. Ким замер, переваривая услышанное, а затем на его лице расцвела медленная, опасная ухмылка. Глаза потемнели ещё сильнее, и в них загорелся тот самый огонь, от которого у Сонхва всегда подкашивались колени. — Думаешь, я собирался останавливаться? — голос младшего стал низким, вязким. — Хва-я, я только начал. Не успел Сонхва и глазом моргнуть, как сильные руки подхватили его, переворачивая на спину и притягивая к себе. Старший охнул, когда его лопатки, голова и шея оказались на кровати, а поясница и бёдра — на весу, приподнятые коленями капитана. Ноги Хонджун перекинул себе на плечи, и Пак почувствовал, как открывается, становится доступным каждое движение, каждый взгляд. — Джуни! — вскрикнул Пак от неожиданности, но Хонджун уже наклонился. Он набросился на него с жадностью, которой не было в начале. Если раньше он ласкал медленно, изучающе, почти нежно, то теперь — агрессивно, старательно, будто хотел выпить его до дна. Язык врывался в лоно, обводил клитор, втягивал его, надавливал, не давая опомниться. Сонхва застонал — громко, высоко, извиваясь в руках капитана. — Ах! Джун… подожди… я… — пытался выдохнуть он, но слова терялись в сплошном всхлипе. Он запустил пальцы в волосы Хонджуна, пытаясь отстранить, но ноги предательски сжали его плечи, притягивая ближе к промежности. Тело само требовало продолжения, не слушаясь разума. Пак дёргался, то пытаясь отодвинуться от перегрузки, то насаживаясь на язык глубже. Капитан только усмехнулся, чувствуя эту борьбу, и добавил пальцы — два сразу, входя в пульсирующую киску под острый, срывающийся крик старшего. — Не хочешь? — прошептал он, отрываясь на секунду, и в голосе его звучало неприкрытое удовольствие. — А ноги почему тогда держат? Сонхва не мог ответить. Он только мотал головой, вцепившись в волосы младшего, и стонал, чувствуя, как внутри снова затягивается тугой узел. Пальцы работали быстро, жёстко, нащупывая ту самую точку, язык снова втянул клитор, и Сонхва понял, что ещё немного — и он сорвётся. — Джуни… я… сейчас… — выдохнул он, и голос его сорвался на визг. Он кончил — резко, неожиданно даже для самого себя. Тело выгнулось в руках капитана, и из него выплеснулась новая волна — не такая обильная, как в прошлый раз, но всё ещё горячая, прозрачная, неудержимая. Сонхва чувствовал, как она разлетается брызгами, попадая на лицо Хонджуна, на его рубашку, на руки, но не мог ничего с собой поделать. Капитан не отстранился. Он только прикрыл глаза, принимая на себя этот поток, и на его губах застыла блаженная, почти безумная улыбка. Когда спазмы стихли, он медленно поднял голову, облизывая мокрые губы, и посмотрел на старшего — сверху вниз, с лицом, залитым его влагой, с волосами, прилипшими ко лбу. Сонхва смотрел на него, тяжело дыша, чувствуя, как стыд и восторг снова смешиваются в один тугой клубок. Он протянул дрожащую руку, вытирая капли с щеки младшего. — Ты… сумасшедший, — прошептал он, и в голосе его не было ни капли осуждения — только восхищение. — Твой сумасшедший, — поправил Хонджун, наклоняясь и целуя его — мокро, жадно, не обращая внимания на вкус, оставшийся на губах. — И я ещё не закончил. Сонхва застонал ему в губы, чувствуя, как тело снова откликается, как внутри разгорается новый огонь. Но сил уже не было — только отдаваться, плыть по течению, зная, что капитан поймает его, не даст утонуть. — Только… не так агрессивно, — выдохнул он, пряча лицо у него на груди. — Я больше не выдержу. Ким тихо рассмеялся, прижимая его к себе, убирая влажные пряди с лица. — Тогда, — голос его стал ниже, в нём появилась хриплая, опасная нотка, — можешь занять свой рот. Думаю, это тебе по силам. Сонхва поднял голову, встречаясь с потемневшим глазами. Взгляд Хонджуна скользнул вниз, к его брюкам, и старший проследил за ним. Ткань была натянута, под ней угадывался твёрдый, напряжённый контур. Пак сглотнул, чувствуя, как внутри всё сжимается от предвкушения. Хонджун не стал ждать. Он поднялся, одним движением расстегнул ремень, ширинку, и член выскользнул наружу — твёрдый, влажный на головке. Сонхва смотрел, не в силах отвести взгляд, и когда капитан взял его за затылок, притягивая к себе, он не сопротивлялся. — Открой рот, — приказал Ким, и голос его не терпел возражений. Пак послушно приоткрыл губы, и член вошёл внутрь — сразу глубоко, заполняя собой всё. Сонхва захрипел, хватаясь за бёдра Хонджуна, но капитан уже задал темп: жёсткий, быстрый, каждый толчок отправлял головку в самое горло. — Давай, Хва, — голос сверху звучал сбивчиво, но твёрдо. — Ты же хотел тихо? Вот и займи себя. Старший пытался дышать, но каждый новый толчок выбивал воздух. Слёзы навернулись на глаза сами собой, потекли по щекам, смешиваясь со слюной, которая уже не помещалась во рту. Она стекала по подбородку, по шее, заливая ключицы, и старший чувствовал, как мокро и грязно становится у него на груди. — М-м-м… — мычал он, пытаясь отстраниться, но рука на затылке держала крепко, не позволяя отодвинуться. Кашель подступил внезапно — резкий, судорожный. Сонхва закашлялся, сжимаясь, но Хонджун не остановился, только чуть ослабил хватку, давая глотнуть воздуха, и снова вошёл до конца. Слюни тянулись нитями, разлетались брызгами при каждом движении, лицо старшего было мокрым, красным, а глаза затуманились от слёз и напряжения. — Так красиво, — прошептал капитан, глядя на него сверху вниз. — Ты даже плачешь красиво, малыш. Он замер на секунду, проводя большим пальцем по мокрой щеке старшего, и в глазах его мелькнуло что-то новое — хитрая, тёмная искра. — Знаешь, — голос Хонджуна стал вкрадчивым, почти мурлыкающим, — я ведь знаю, чем ты занимался, пока меня не было. Сонхва замер, чувствуя, как кровь приливает к лицу. — Верхний ящик тумбочки, — продолжил капитан, и в его улыбке было столько уверенности, что старший понял: он действительно всё знает. — Я видел, когда искал зарядку. Ты даже не очень старательно прячешь. Пак опустил глаза, стыд обжёг шею, грудь, живот. Он хотел что-то сказать, оправдаться, но Хонджун не дал. — Достань, — приказал он мягко, но в голосе зазвенели стальные нотки. — Покажи мне, как ты это делал. Как трахал себя, пока меня не было. Сонхва дрожащей рукой потянулся к тумбочке. Фаллоимитатор — средний, с лёгкой изогнутой формой — выскользнул из ящика, и старший сжал его, чувствуя, как жар стыда разливается по всему телу. — А теперь, — Хонджун взял его за подбородок, приподнимая лицо, — продолжишь работать ртом, но одновременно трахнешь себя этой штукой. Хочу посмотреть, как ты справляешься. Сонхва послушно раскрыл губы, принимая член обратно, и одновременно, под одобряющий взгляд капитана, направил игрушку к своей киске. Входить было стыдно — под этим взглядом, с членом во рту, с текущими по лицу слезами и слюной. Но он заставил себя, проталкивая силикон внутрь, и застонал от ощущения наполненности. Движения выходили неуклюжими. Он пытался задать ритм, но рука дрожала, а рот был занят, и всё получалось рвано, неглубоко. Хонджун наблюдал несколько секунд, потом хмыкнул и убрал его ладонь. — Не умеешь, — констатировал он без осуждения, но с явным удовольствием. — Ладно, позволь мне. Он перехватил игрушку, и Сонхва почувствовал, как она входит глубже, под нужным углом. Капитан начал двигать ею в такт своим толчкам в рот — теперь ритм стал жёстким, синхронным, и старший потерялся в этом двойном натиске. Фаллоимитатор бил прямо в точку, член скользил по языку и нёбу, и Сонхва мычал, захлёбываясь, сжимаясь, чувствуя, как стыд пульсирует где-то в груди, превращаясь в жаркое, липкое возбуждение. — Вот так, — выдохнул Хонджун, ускоряясь. — Теперь ты весь заполнен, да? И спереди, и сзади. Как ты это любишь. Он вошёл в последний раз, до предела, и Сонхва почувствовал, как член пульсирует, раздувается ещё сильнее, а затем горячая, густая волна заливает горло, язык, нёбо. Капитан выдохнул сквозь стиснутые зубы, бёдра его напряглись, пальцы вцепились в затылок старшего, прижимая его к себе, не давая отстраниться. На секунду мир для Хонджуна схлопнулся до одной точки — до влажного, тесного жара рта, до дрожащих губ, до всхлипа, который Сонхва не смог подавить. Удовольствие прошло сквозь него, как разряд тока, оставляя после себя глухую, животную нежность. Он смотрел на макушку склонённой головы, на то, как ходят ходуном плечи, и чувствовал себя одновременно и вершителем, и поклонником. Сонхва захлебнулся. Сперма была густой, вязкой, её оказалось так много, что он не успевал глотать. Она затекала в горло, вызывая кашель, выплёскивалась из уголка губ, смешиваясь со слюной и слезами. Он чувствовал её вкус — солоноватый, тяжёлый, — и этот вкус, запах, жар чужого тела, распятого над ним, лишали остатков воли. Пальцы ног поджались, киска пульсировала вокруг игрушки, которую Хонджун продолжал медленно двигать, и старший понял, что ещё немного — и он снова кончит, просто от того, как полно, как грязно его используют. Капитан наконец ослабил хватку, медленно выходя, и Сонхва откинул голову на подушку, заходясь в кашле. Изо рта тянулись прозрачные нити, по подбородку текла белая капля, оставляя мокрый след на шее, на ключице. Он трясся, пытаясь отдышаться, и чувствовал, как любимый опускается рядом, как сильная рука притягивает его к твёрдой груди. — Тише, — прошептал Хонджун, убирая влажные пряди с его лица. — Тише, Хва. Я здесь. Он провёл большим пальцем по щеке старшего, собирая слезы, потом спустился ниже, стирая капли с подбородка, с шеи. Сонхва поднял на него затуманенный взгляд — мокрый, красный, беззащитный, и в этом взгляде смешались стыд, облегчение и что-то ещё, тёмное, что пульсировало в такт сердцу. Хонджун смотрел на него с такой жадной, первобытной нежностью, что у Пака перехватило дыхание. Он видел, как блестят губы капитана, как тяжело вздымается его грудь, как в потемневших глазах отражается его собственное лицо — разорённое, прекрасное в своей податливости. Ким наклонился и поцеловал его — мягко, медленно, пробуя на губах вкус их двоих. — Ты даже сейчас красивее всех, — выдохнул Ким, отстраняясь. — Я бы смотрел на тебя вечность. Он откинулся на спину, притягивая Сонхва к себе, давая ему уткнуться лицом в сгиб шеи. Пальцы капитана мягко массировали затылок, спускались по позвоночнику, успокаивали, но не давали расслабиться до конца. Каждое прикосновение оставляло за собой искру, напоминание: я здесь, я ещё не закончил. — Дыши, — прошептал Хонджун, чувствуя, как тяжело вздымается грудь старшего. — Просто дыши, малыш. Сонхва послушно выдохнул, втягивая воздух дрожащими губами. Тело всё ещё гудело, киска пульсировала вокруг оставленной внутри игрушки, анус ныл пустотой, и каждый новый вдох отдавался где-то внизу живота тугим, сладким спазмом. Он чувствовал себя опустошённым, выжатым, но напряжение не спадало — оно висело в воздухе, в руках Хонджуна, в его дыхании, в том, как его пальцы скользнули по бедру, нежно, но с намёком. — Джун… — выдохнул Пак, и голос его сорвался. — Я больше… я не могу… Капитан поцеловал его в висок, в щёку, в уголок губ — мягко, почти невесомо, заставляя старшего выгибаться навстречу. — Можешь, — прошептал он, и в голосе его звучала уверенность, граничащая с жестокостью. — Ты можешь ещё, я знаю. Пальцы Хонджуна легли на основание игрушки, всё ещё погружённой в промежность, и слегка сдвинули её, заставляя Сонхва всхлипнуть и вцепиться в его плечи. — Но я обещал, что больше не буду агрессивным, — Ким усмехнулся, глядя, как старший закусывает губу, пытаясь справиться с дрожью. — Поэтому просто полежи. Я сам. Он начал медленно, едва ощутимо двигать игрушку — на сантиметр внутрь, на сантиметр наружу, дразня, не давая разрядки. Сонхва застонал, выгибаясь, и ноги сами собой разъехались шире, подчиняясь темпу. — Ты уже на пределе, — констатировал Хонджун, наблюдая за его лицом. — Весь дрожишь. Ещё немного — и кончишь, да? Сонхва не мог ответить. Он только кивал, вцепившись в плечи капитана, чувствуя, как каждое движение игрушки отзывается во всём теле, как клитор пульсирует без прямого прикосновения. Но Хонджун вдруг остановился. — Но я хочу кое-что другое, — прошептал он, и в голосе его звучала хриплая, тёмная нотка. — Хочу заполнить тебя везде. Он медленно извлёк игрушку, и Пак всхлипнул от пустоты, но не успел и слова вымолвить, как капитан перевернул его, укладывая на бок, спиной к себе. Одна рука легла на бедро, приподнимая ногу, открывая сразу оба входа. — Так тебе будет удобнее, — Ким поцеловал его в плечо. Он отвёл свободную руку вниз, провёл пальцами по влажной, пульсирующей киске, собирая обильную смазку, и перевёл её к анусу, смазывая тугое колечко мышц. Сонхва вздрогнул, чувствуя, как капитан растирает его же влагу по чувствительной коже. — Ты всё ещё течёшь, — прошептал Хонджун, и в голосе его звучала неприкрытая гордость. — Как самая послушная сучка. Постоянно готовая принять меня. Пак прикусил губу, не в силах ответить. Стыд и возбуждение снова смешались в тугой комок где-то в груди. Член капитана был уже обильно смочен слюной — после того, как Сонхва старательно его обрабатывал, он всё ещё блестел, скользкий и твёрдый. Ким направил головку к подготовленному входу, и старший выдохнул, когда та вошла — медленно, с нажимом, заставляя мышцы расслабиться. А в следующий миг капитан вернул игрушку обратно во влажное лоно, проталкивая её одним плавным движением. Сонхва закричал. Заполненность вернулась — теперь полная, абсолютная. Член глубоко внутри, фаллоимитатор — тоже, и он чувствовал их одновременно, как два стержня, разделённые только тонкой перегородкой. Оба входа были заняты, растянуты, и каждое движение одного отдавалось в другом. — Джуни… — выдохнул он, и голос его сорвался. — Терпи, — прошептал капитан, начиная движение. Их ритм был странным, ломаным. Хонджун входил членом сзади, и в тот же миг вытаскивал игрушку спереди. Потом наоборот — фаллос входил, а член выходил. Они сменяли друг друга, создавая внутри Сонхва ощущение непрерывного, пульсирующего движения. Ни на секунду он не оставался пустым: когда один инструмент выходил, другой тут же заполнял его, толкался, растягивал. — Так тебе нравится? — голос капитана был низким, сбивчивым. — Чувствуешь, как я двигаюсь в тебе? Как игрушка входит, когда я выхожу? Пак не мог ответить. Он только мычал, запрокинув голову на плечо Хонджуна, пальцами сжимая его бедро. Каждое движение отзывалось внизу живота тугим спазмом, и он чувствовал, как клитор пульсирует без всякого прикосновения. Темп нарастал. Капитан ускорялся, и теперь смена происходила быстрее: член входил — игрушка выходила, игрушка входила — член выходил, и Сонхва терялся в этом чередовании, не понимая, где что. — Джун… я… — выдохнул он, чувствуя, как внутри всё сжимается. — Кончай, — приказал Хонджун, и в голосе его звенела сталь. — Кончай для меня, моя звёздочка. Он ускорился до предела, и теперь член и игрушка двигались почти синхронно, заполняя оба канала одновременно. Сонхва чувствовал это каждым нервом — как они растягивают его изнутри, как трутся друг о друга сквозь тонкую перегородку, как внутри не остаётся ни миллиметра свободного места. Распирало так, что казалось, ещё чуть-чуть — и он лопнет, разорвётся от этой полноты. Но вместо боли приходило нечто запредельное, когда оба инструмента вбивались в самые глубокие точки, соприкасаясь внутри него. — Тесно… — выдохнул Хонджун, и голос его сорвался. — Как же у тебя внутри узко… Хва, я сейчас… Он чувствовал, как Сонхва сжимает его член со всех сторон, как пульсирует вокруг игрушки, и это двойное давление сводило с ума, стирало остатки контроля. Капитан зарычал, входя резче, глубже, и старший кончил — с резким, рваным криком, выгибаясь на его руках, чувствуя, как его накрывает волна за волной. Он сжимался вокруг члена и игрушки одновременно, и это двойное сжатие выбивало из него последние силы. Хонджун замер на секунду, чувствуя, как пульсирует вокруг него, как игрушка зажата в спазмах, и выдохнул, входя в последний раз глубоко, кончая внутрь. Горячая волна залила его, и Сонхва всхлипнул, чувствуя, как она смешивается внутри с его собственной влагой, как заполняет его ещё больше, ещё плотнее. Они лежали, сцепившись, тяжело дыша. Ким первым пришёл в себя, медленно выходя и убирая игрушку. Сонхва слабо вздрогнул, чувствуя, как из него вытекает, как пустота приходит на смену распиравшей полноте, но не нашёл сил даже пошевелиться. Хонджун опустил взгляд туда, где между бёдер старшего всё ещё блестело влагой, и тихо усмехнулся, проводя пальцем по внутренней стороне бедра, собирая прозрачную каплю, медленно стекающую к простыне. — Смотри, сколько всего, — его голос был низким, чуть хриплым, в нём звучало удовлетворение. — Ты весь в этом, Хва. Пак только зажмурился, чувствуя, как лицо заливает жаром. Он хотел провалиться сквозь кровать, но капитан, заметив его смущение, наклонился и поцеловал его в приоткрытые губы — мягко, почти нежно. — Я ещё не закончил с тобой, — прошептал он, и в его голосе появилась новая, игривая нотка. — Помнишь, у нас тут кое-что осталось. Взгляд Хонджуна скользнул к столу, где всё ещё стояла коробка с клубничным тортом. Сонхва проследил за ним и тихо охнул, догадываясь, что любимый задумал. — Ты… хочешь… — начал он, но голос сорвался. Ким уже поднялся, подошёл к столу, снял крышку. В комнате разлился сладкий запах клубники и сливок. Он взял торт в руки, подошёл к кровати и поставил его на край, затем опустился на колени перед Сонхва, разводя его бёдра. — Думаю, этот десерт создан для того, чтобы им наслаждались, — Хонджун окунул палец в воздушный крем, затем провёл им по киске старшего, от входа до самого чувствительного бугорка, и Сонхва вскрикнул от неожиданности — сладкий холодок обжёг разгорячённую кожу. — Джун… — Тсс, — капитан собрал ещё крема, распределяя его по влажным складкам, не пропуская ни миллиметра. — Я хочу попробовать тебя на вкус. Настоящего тебя. С клубникой. Он наклонился, и его язык медленно, со вкусом прошёлся по всему, что было перед ним. Сладкий крем смешивался с естественным вкусом старшего, и Хонджун застонал, чувствуя эту смесь, углубляясь, облизывая, втягивая в себя. Сонхва выгибался, вцепляясь в простыни, чувствуя, как тело снова оживает, как внутри пульсирует от каждого прикосновения. — Ты такой сладкий, — прошептал капитан, отрываясь на секунду, и его губы блестели, а глаза потемнели. — И не только от торта. Он подхватил пальцами ещё крема, проникая внутрь, и Сонхва застонал, когда сладкое смешалось с тем, что уже было там. Ким двигал пальцами медленно, наслаждаясь каждым движением, а затем вынул их и поднёс к губам старшего. — Попробуй, — приказал он, и в голосе его снова зазвучала властная нотка. Сонхва послушно приоткрыл рот, принимая пальцы, облизывая их, чувствуя на языке крем, соль своего тела, вкус их двоих. Стыд снова накатил, но теперь он был сладким, почти желанным. Он обвел языком каждый палец, не сводя глаз с любимого, и увидел, как расширяются его зрачки, как тяжелеет дыхание. — Хороший зайчонок, — прошептал Хонджун, убирая руку. — А теперь я хочу ещё. Он снова наклонился, и теперь его язык действовал иначе — более настойчиво, с чувством. Он входил в киску, собирая остатки крема, возвращался к клитору, обводил его, втягивал, заставляя Сонхва выгибаться и хватать ртом воздух. Одновременно два пальца скользнули внутрь, мягко растягивая, находя ту самую точку, от которой у старшего темнело в глазах. — Ах… Джун… — выдохнул Сонхва, и голос его сорвался на всхлип. — Я сейчас… — Не сейчас, — голос капитана был низким, почти рычащим. — Я ещё не закончил. Он убрал пальцы, поднимаясь, и навис над старшим, устраиваясь между его бёдер. Член коснулся влажного, разгорячённого входа, и Сонхва замер, чувствуя, как головка медленно, с нажимом проникает внутрь. — Я хочу кончить в тебя, — прошептал Хонджун, начиная двигаться. — Хочу, чтобы ты чувствовал меня внутри. Он входил глубоко, размеренно, позволяя старшему привыкнуть к ощущению полноты. Каждый толчок был медленным, почти ленивым, но от этого не становилось легче — наоборот, Сонхва чувствовал, как член скользит внутри, как растягивает его, как заполняет собой каждый миллиметр. Он выгибался навстречу, ловя ритм, и от этого влажные, пошлые звуки становились громче — чавканье, смешанное со стонами, разносилось по комнате. — Слышишь, как течёт? — прошептал Хонджун, наклоняясь и кусая его за плечо — слабо, но чувствительно. — Как ты меня принимаешь. Пак не мог ответить. Он только мотал головой, вцепившись в спину капитана, чувствуя, как каждый укус отзывается внизу живота новым спазмом. Хонджун оставлял дорожку из поцелуев и укусов: ключица, грудь, сосок, который он втянул в рот, заставив старшего вскрикнуть и выгнуться дугой. — Джуни… — выдохнул Сонхва, и голос его сорвался. Капитан поднял голову, встречаясь с ним взглядом, и на его губах застыла медленная, опасная улыбка. Он ускорился, вбиваясь глубже, и теперь каждое движение сопровождалось громким, влажным хлюпаньем. Сонхва чувствовал, как внутри снова затягивается тугой узел, как клитор пульсирует в такт толчкам, как грудь горит от засосов, которые Хонджун оставлял на ней, переходя от одного соска к другому. — Не останавливайся… — прошептал старший, и пальцы его вцепились в волосы капитана, притягивая его лицо к груди. Ким послушно втянул сосок в рот, покусывая, посасывая, и одновременно ускорил движения бёдер. Теперь он входил жёстко, резко, и Сонхва задыхался, ловя ртом воздух, чувствуя, как оргазм накатывает неудержимой волной. — Сейчас… — выдохнул он, и голос его сорвался на визг. Капитан вошёл в последний раз, глубоко, и Сонхва почувствовал, как член пульсирует внутри, как горячая, густая волна заливает его изнутри. Он кончил сам, сжимаясь вокруг Хонджуна, чувствуя, как они смешиваются воедино, как из глаз текут слёзы, а из груди вырывается долгий, прерывистый стон. Ким замер на секунду, тяжело дыша, уткнувшись лицом в шею старшего. Он целовал солёную кожу, покусывал, оставлял новые отметины, наслаждаясь тем, как Сонхва вздрагивает от каждого прикосновения. А затем медленно, очень медленно начал выходить. Старший всхлипнул, чувствуя, как пустота приходит на смену полноте, как из растянутого входа вытекает белая, густая капля, стекая по промежности, оставляя мокрый след на простыне. Хонджун опустил взгляд, наблюдая за этим зрелищем. — Какой ты красивый, — прошептал он, поднося палец к вытекающей капле. Он собрал её медленно, смакуя, чувствуя, как липкая влага обволакивает кожу. Пальцы капитана скользнули выше, собирая ещё, и он поднёс их к губам Сонхва. Но не сразу — замер в сантиметре, глядя на то, как старший приоткрывает рот, как его язык касается нижней губы в нетерпеливом жесте. — Хочешь? — голос Хонджуна был низким, почти рычащим. Сонхва кивнул, не в силах вымолвить ни слова. — Умница, — прошептал Хонджун, вынимая пальцы и наклоняясь, чтобы поцеловать его — глубоко, жадно, пробуя на губах этот общий вкус. Сонхва выдохнул ему в рот, чувствуя, как стыд и удовольствие снова сплетаются в тугой, сладкий узел. Весь мокрый, грязный, разорённый — он никогда не чувствовал себя красивее. Капитан отстранился, задерживая взгляд на его припухших губах, и усмехнулся. — А теперь — лакомство. Он потянулся к торту, пальцами взял самую большую ягоду — спелую, сочную, покрытую сахарной пудрой, — и поднёс к губам старшего. Сонхва открыл рот, чувствуя, как пальцы Хонджуна касаются нижней губы, как клубника скользит на язык. Он откусил, и сладкий, терпкий сок смешался с тем вкусом, что всё ещё оставался во рту. — Как это? — спросил капитан, наблюдая за ним. — Сладко, — выдохнул Пак, и в голосе его звучало удивление. — Очень сладко. Хонджун усмехнулся, откусывая вторую ягоду, и поцеловал его, передавая половину. Клубничный сок смешался с их дыханием, и Сонхва вдруг подумал, что это самый странный и самый лучший десерт в его жизни. — А теперь — отдыхать, — скомандовал капитан, укутывая его в одеяло и притягивая к себе. — Торт доедим завтра. Пак только кивнул, утыкаясь носом ему в шею, и закрыл глаза, чувствуя, как сильные руки удерживают его в безопасной гавани. Всё тело гудело от усталости, внутри всё ещё пульсировало, но вместе с этим пришло тепло, покой и абсолютное, безоговорочное чувство дома. Месяц ожидания закончился. И, возможно, эта ссора была нужна, чтобы напомнить им обоим: они есть друг у друга. И это главное.