И заиграет адская симфония свободы

      Нью-Йорк встретил его асфальтом, мокрым после недавнего дождя.              Дождь закончился всего час назад, но город уже успел забыть о нем, оставив лишь влажный блеск на черной ленте шоссе. Асфальт отсвечивал зеркально, расплываясь под колесами маслянистыми разводами, в которых отражались огни — красные, желтые, белые. Они тянулись длинными мазками, когда Макларен набирал скорость. Каждая лужа становилась искажающим реальность отражением. Ночной Манхэттен превращался в гротескную картину, где небоскребы плавились в лужах, а фары встречных машин напоминали глаза хищников, застывших в засаде.              Город дышал в затылок.              Это дыхание было тяжелым. Влажным. Оно поднималось из подземки, из вентиляционных шахт, из открытых люков, откуда тянуло паром и перегретым металлом. Оно пахло жареным арахисом с уличных лотков, перегаром, въевшимся в тротуарную плитку у баров, и сладковатой горечью выхлопных газов, которые плотным одеялом оседали в каньонах улиц. Город дышал неровно. То замирал на красный свет, и тогда в салон проникала пугающая тишина, нарушаемая лишь отдаленным воем сирен где-то в Гарлеме. То выдыхал с новой силой, когда загорался зеленый и поток машин срывался с места, словно стая гонимых охотниками зверей.              Эндрю чувствовал этот ритм. Он знал этот город так, как хирург знает тело своего пациента: понимал, где бьются его артерии, а где затаились слабые места, где стоит нажать, а где лучше обойти стороной. Но сегодня город казался чужим. Слишком темным. Слишком настороженным. Словно сам Манхэттен затаил дыхание, ожидая чего-то.              Позади, в зеркалах заднего вида, оставался Трайбека с его вычурными лофтами и свечками в ресторанах, где ужин на двоих стоил как аренда квартиры в Куинсе. Там, в уютной клетке стекла и бетона, его ждали. Ждали с бокалом «Сass» на льду, с десертным меню, с томным взглядом и притворным интересом к его делам. Он бросил это все, даже не попрощавшись. Оставил на столе нетронутый бокал, сорвал с вешалки пальто, перешагнул через порог и мир сузился до руля его машины.              Город провожал его красными хвостами габаритных огней.              Они растянулись в бесконечную вереницу, уходящую в перспективу шоссе. Сотни, или даже тысячи красных точек пульсировали в такт торможениям, загорались и гасли, как сигнальные огни на подступах к запретной зоне. Они напоминали ему глаза. Много глаз.              Глаза тех, кого он вытащил. Тех, кто смотрел на него с противоположной стороны стола в комнате для свиданий, в наручниках, с мольбой или с требованием. Он помнил их всех. Но не всех помнил с гордостью.              Потому что когда-то давно, в самом начале, он выбрал эту профессию по-другому. Он верил. Наивно верил, что адвокат — это последняя линия обороны маленького человека против огромной машины правосудия. Что его работа — защищать тех, кого обвинили ложно. Тех, у кого нет денег на дорогую защиту. Тех, чья вина — только в том, что они оказались не в то время не в том месте. Он стремился защищать невиновных. Это был его принцип. Его маяк. То, ради чего он просыпался по утрам и ради чего засиживался в офисе до трех ночи, перебирая документы в поисках той самой зацепки, той самой процедурной ошибки, которая вернет человека к семье.              Но принципы имеют свойство дорожать. А дорогие принципы — свойство проигрывать более дорогим деньгам.              Все изменилось, когда в его офисе появились люди Мориямы. Сначала вежливые, почтительные. Они не предлагали денег — они предлагали возможности. Доступ к закрытой информации. Связи в судейском корпусе.              Эндрю отказал.              Тогда вежливость испарилась. Старший мужчина с сединой на висках и глазами мертвеца достал из портфеля два снимка и положил их на стол, развернув к Эндрю.              На первом был Аарон. Его близнец. Вышел из клиники после ночной смены, наушники в ушах, стакан кофе в руке. На втором — Никки Хэммик. Двоюродный брат. Обнимается со своим парнем у бара в Бруклине, даже не подозревая, что его снимают.              И Эндрю, сам того не заметив, шаг за шагом переступил черту, которую когда-то поклялся никогда не переступать.              Сначала это были мелкие дела. Кто-то из младших членов клана попался на хранении. Эндрю закрыл дело на досудебной. Потом кто-то из среднего звена, обвиняемый в вымогательстве. Эндрю нашел свидетеля, который «передумал» давать показания. Потом убийство. Эндрю сделал так, что ключевой свидетель исчез из города за день до начала процесса. Формально уехал к больной матери. Неформально получил билет в один конец и имя, под которым никто его не найдет.              Он перестал спрашивать, виновен ли его клиент. Он перестал себе это позволять. Потому что, если бы он спросил, он бы не смог смотреть на себя в зеркало.       Но он все равно перестал смотреть в зеркало. Только когда завязывал галстук. Только на секунду. Только на узел. Не на глаза.              За последние семь лет об этом никто не говорил вслух. Для младших членов клана, для капитанов, для тех, кто видел в Эндрю лишь дорогого адвоката, умеющего заметать следы, он был просто «мистер Миньярд». Наемник. Инструмент. Человек, которого можно вызвать, когда пахнет жареным.              Но те, кто был ближе к телу, знали правду.              Эндрю считали негласным консильере. Советником. Тем, к кому Ичиро обращался, когда не мог довериться даже своим капитанам. Тем, чье слово имело вес, сопоставимый со словом самого Господина. Он не носил нашивок синдиката. У него не было татуировок на спине. Он никогда не участвовал в церемониях саке. Но когда Ичиро нужно было принять решение, от которого зависели жизни сотен людей, он звонил Эндрю. Когда нужно было понять, где кончается закон и начинается война, он звонил Эндрю. Когда нужно было, чтобы кто-то сказал правду — не ту, которую хочется слышать, а ту, которая есть, — он звонил Эндрю.              Но лишь дважды за все время, с того момента как он оказался связан с Морияма, Ичиро просил его выступить в роли адвоката его семьи.              Первый раз — смерть предыдущего главы. Кенго Морияма отошел в мир иной тихо, во сне, но переход власти всегда пахнет кровью. Три второстепенных клана внутри синдиката рванули к трону одновременно, и Эндрю тогда провел сорок восемь часов без сна, перекраивая договоренности, подписывая бумаги, которые легализовывали новую реальность, и делая так, чтобы ни одно тело не всплыло там, где его могли бы найти копы. Он спас тогда не одного человека — он дал власть Ичиро. Морияма запомнил.              Второй раз — скандал, который мог уничтожить не просто клан, а само имя Мориямы в этом городе.              Все началось с Рико. Младший брат Ичиро, избалованный, жестокий, привыкший, что любое его желание — закон. Ичиро поставил его управлять спортивной командой –легальным активом мафии, через который шли деньги, связи и влияние. Но Рико превратил команду в свою личную игровую площадку. Игроки молчали. Они знали, кто такие Мориямы. Молчали, пока один из них не оказался в больнице с пробитой головой и сломанными ребрами. Это привлекло слишком много внимания СМИ, прокуратура заинтересовалась случаем.              Сначала дело касалось только Рико. Издевательства, побои, доведение до попытки самоубийства. Всего этого хватило бы на двенадцать лет федеральной тюрьмы. Эндрю тогда еще надеялся, что его не втянут. Рико — это уровень ниже. Не его подопечный. Не его проблема.              Но прокуроры оказались умнее. Они копнули глубже. Нашли свидетелей, которые видели Ичиро на тренировочной базе. Нашли документы, где подпись старшего брата санкционировала переводы денег на счета, которые оплачивали молчание жертв. Нашли запись — камеру наблюдения в коридоре, где Ичиро выходит из раздевалки за десять минут до того, как туда зашли люди Рико с битой.              Вот тогда зазвонил его рабочий телефон. Тогда прозвучали те самые слова.              Эндрю взялся за дело. Он не защищал Ичиро — он защищал имя. Он нашел процедурные нарушения в сборе доказательств. Он дискредитировал свидетелей, показав, что все они получили деньги от третьих лиц (он не сказал, от каких именно). Он превратил попытку самоубийства игрока в «несчастный случай на тренировке». Он сделал так, что единственным виноватым остался Рико. Эндрю отмыл руки Ичиро так тщательно, что даже самые въедливые прокуроры не могли притянуть его к ответственности.              Он выиграл дело.              В тот же вечер Рико Морияма был найден в своем пентхаусе. Огнестрельное ранение в голову. Рядом — пистолет, которого никогда не было в реестре. Официальная версия — самоубийство на фоне стресса от уголовного преследования.              Эндрю не спрашивал, кто нажал на курок. Он знал. Он был там. Все знали. Но никто никогда не произнес этого вслух. Ичиро Морияма застрелил собственного брата собственной рукой, потому что Рико стал слабым звеном. Потому что Рико мог заговорить. Потому что в мире, где правят Мориямы, семья не защищает — семья требует.              Этот раз стал третьим.              Эндрю знал: как личного адвоката его вызвали не для того, чтобы защищать невиновного. Его вызвали для того, чтобы спасать убийцу. Или хуже. Возможно, кого-то из высшего звена. Возможно, самого Морияму.              Но обычно такими делами занимались его подчиненные — младшие партнеры, которых он нанял именно для этой грязной работы. Они разбирали улики, перетирали свидетелей, находили лазейки. А он, Эндрю, стоял над схваткой, чистый, безупречный, в своем костюме от Zegna, и мог убеждать себя, что он всего лишь менеджер, администратор, что это не его руки в крови.              Самообман. Удобный, комфортный, позволяющий спать по ночам. До сегодняшней ночи.              Сегодня самообман рухнул. Потому что Морияма попросил его. Лично заняться новым делом. Это означало, что масштаб бедствия таков, что доверить дело кому-то из младших нельзя. Это означало, что Эндрю Миньярд, адвокат, который когда-то защищал только невиновных, теперь будет лично вытаскивать из петли того, кто, возможно, заслуживает петли больше, чем кто-либо в этом городе.              Настал его час расплаты. Не за деньги. Не за связи. За ту грань, которую он переступил семь лет назад, когда впервые сказал «да» людям Мориямы. Сказал себе, что это всего одна сделка. Всего одна.              Эндрю не верил в сожаления. Эндрю Миньярд ненавидел ложь, но каждый день купался в ней. Пытался не потонуть в ней. Не задохнуться.              Он еще вернется к своим принципам. Он еще спасет сотню невиновных. Он еще заслужит прощение. Но все это лишь иллюзия и несбыточная мечта.              Но принципы ждут. А прошлое не прощает.              Черный Инфинити с тонировкой «ноль процентов света» ждал его у причала. Задняя дверь открылась бесшумно, как вздох. Внутри — кожа, запах дорогого табака и тишина, которая давила на барабанные перепонки сильнее, чем рев двигателя его Макларена.              Эндрю сел. Дверь закрылась. Мир снаружи перестал существовать.              Машина тронулась плавно, почти незаметно. Они петляли по темным улицам Бруклина, пока Эндрю не перестал обращать внимание на места. Он не спрашивал, куда они едут. Бесполезно.              Эндрю знал, где найти Ичиро. В любое время суток. В любой день недели. У Господина было полдюжины убежищ по всему городу, но Эндрю знал их все. Он знал, какой лифт ведет на какой этаж. Знал, кто из охранников стоит на входе в понедельник, а кто — в пятницу. Знал, где Ичиро держит запасной телефон и в каком баре он оставляет «закладки» для экстренной связи.              Это знание было опаснее любого оружия. И Ичиро доверил его ему.              Через двадцать минут машина въехала в подземный паркинг одного из зданий в Даунтауне. Лифт. Панель без кнопок. Только слот для ключ-карты. Эндрю достал из внутреннего кармана пиджака тонкую пластиковую карту — черную, без надписей, без логотипов — и приложил к считывателю. Двери закрылись. Лифт поехал вверх, отсчитывая этажи с той особенной, чуть замедленной плавностью, которая бывает только у машин, чья стоимость превышает годовой бюджет небольшого городка.              Охранник в черном костюме ждал его наверху. Увидев Эндрю, он посторонился, открывая двойные двери из темного дерева.              — Господин ждет, — сказал он тихо.              Эндрю кивнул и вошел.              Коридор за дверями был застелен толстым ковром, поглощающим звуки шагов. Ничего не звенело, не скрипело, не выдавало присутствия человека. Только глухая, ватная тишина и запах дорогого дерева и воска. Стены украшали картины — полотна, которые стоили больше, чем его квартира в Трайбеке. Эндрю проходил мимо них, не замедляя шага. Он видел эту коллекцию десятки раз. Он знал, где настоящие, а где копии, которые Ичиро держал на случай, если придется бежать.              В конце коридора — еще одни двери. Тяжелые. Без ручек. Открывались нажатием, но не каждый знал, куда нажимать.              Эндрю знал.              Двери разошлись бесшумно, как занавес в театре, где вот-вот начнется трагедия.              Кабинет был огромным. Панорамные окна во всю стену смотрели на ночной Манхэттен — город, который отсюда, с высоты, казался игрушечным, расчерченным на золотые квадраты окон и огни мостов. Внизу, где-то далеко, кипела жизнь, но здесь, наверху, царила тишина, нарушаемая лишь тихим гулом кондиционеров и мягким звоном льда в хрустальном стакане.              У окна, спиной к нему, стоял Ичиро Морияма.              Эндрю вошел, не дожидаясь приглашения. Он был здесь не впервые. И не в роли просителя.              Мебель была дорогой, но не кричащей. Темное дерево, кожа глубокого шоколадного оттенка, стеллажи с книгами в кожаных переплетах, которые, Эндрю был уверен, никто никогда не открывал. На столе — ни одной бумаги. Только телефон, бутылка виски восемнадцатилетней выдержки и два стакана. Один уже наполовину пуст.              Ичиро Морияма был выше Эндрю — высокий, стройный, с той особой аристократической худобой, которая бывает у людей, чей организм работает на адреналине и недосыпе. Волосы — черные как смоль, гладко зачесанные назад, без единого седого волоска. Черные, глубокие, непроницаемые, как две капли нефти, глаза. В них не было ничего. Ни тепла, ни холода. Только пустота. Или то, что он хотел, чтобы в них видели.              Из светлого в нем была лишь рубашка — безупречная, белоснежная, итальянский шелк, сидевшая на его плечах так, будто шита на заказ. И кожа. Бледная, почти фарфоровая, та бледность, которая бывает у людей, живущих ночью и избегающих солнца, словно вампиры из старых легенд.              Ичиро повернулся, услышав шаги. На его губах появилась легкая, едва заметная улыбка. Не та, которой встречают врагов. И не та, которой встречают подчиненных. Скорее, та, которой встречают старого друга, с которым связывает слишком много, и достаточно, чтобы не играть чужих ролей.              — Эндрю, — голос низкий, спокойный, с едва уловимым акцентом, который не исчез даже после несколько десятков лет в Америке. — Ты быстрее, чем я ожидал. Я думал, ты задержишься в ресторане.              Эндрю не стал ждать приглашения. Он прошел к бару, взял бутылку виски, налил себе щедрую порцию в пустой стакан и откинулся в кресло напротив стола, закинув ногу на ногу. Костюм Zegna не помялся — он был сшит для таких поз.              — Ужин подождет, — сказал Эндрю, делая глоток. Виски обжег горло, растекаясь по телу сухим, древесным теплом. — Ты же не стал бы звонить на мой рабочий телефон в час ночи, если бы речь шла о просроченных контрактах или очередном капитане, который не умеет держать язык за зубами.              Он смотрел на Ичиро в упор. Без страха. Без подобострастия. С той ровной, почти ленивой прямотой человека, который видел этого Господина в моменты, когда другие видели только его тень.              Но для Эндрю он был другим.              Не клиентом. Не боссом. Не господином в полном смысле этого слова.              Они были связаны чем-то более сложным, чем контракт или субординация. Эндрю был тем, кто видел Ичиро в его слабости. В ту ночь, когда умер Кенго, именно Эндрю держал его за плечи, пока старый глава дышал последний раз, и именно Эндрю прошептал: «Теперь ты. Соберись». Он видел, как дрожали руки Ичиро, когда тот подписывал бумаги, передающие власть. И он видел, как эти же руки держали пистолет, когда Рико нужно было исчезнуть.              Ичиро сделал паузу, допил виски, поставил стакан на стол. Его движения были медленными, почти церемониальными, как будто каждое действие имело значение. В этой застывшей грации чувствовалась выучка старых самурайских родов — то, что невозможно подделать, что въедается в кровь за поколения до того, как человек делает первый вдох.              — Бойня в Балтиморе, — сказал он. — Ты слышал?              Эндрю нахмурился. Балтимор. Он что-то краем уха слышал в новостях, пока собирался на ужин. Ведущая в алом платье, зачитывающая сводку с напряженным лицом. Крупные планы полицейских ограждений, желтая лента, мельтешение фонарей скорой. Что-то о резне в доме мясника. Он не вникал. Переключил канал, когда речь зашла о подробностях.              Балтимор был не его юрисдикцией. Не его клиентами. Не его проблемой.              Чужая территория. Чужие разборки. Чужая кровь.              — Мельком, — ответил Эндрю, позволяя себе расслабиться в кресле. Он взял стакан с виски, покрутил в руке, наблюдая, как янтарная жидкость оставляет маслянистые разводы на стенках хрусталя. — Какой-то псих зарубил пару человек. ФБР взяло его сегодня утром. Насколько я помню, парень не оказал сопротивления. Сидел на крыльце и курил, когда приехали копы.              Он сделал глоток. Виски обжег горло, растекаясь по телу сухим, древесным теплом. Эндрю закрыл глаза на секунду, позволяя алкоголю сделать свою работу — притупить края, сбить напряжение, которое копилось всю дорогу от Бруклина до Даунтауна.              — Какое отношение это имеет к тебе? — спросил он, открывая глаза. Взгляд снова стал острым, цепким. Адвокатский взгляд. Взгляд человека, который привык выуживать правду из тех, кто не хочет ее говорить.              Ичиро медленно обошел стол. Его шаги были бесшумными — дорогой ковер поглощал звук, создавая иллюзию, что Господин не идет, а плывет над полом, как призрак. Он остановился у панорамного окна, за которым расстилался ночной Манхэттен. Огни города отражались в черных глазах, делая их похожими на две маленькие вселенные, полные далеких, холодных звезд.              — Прямое, — ответил он, не оборачиваясь. Голос звучал глухо, почти задумчиво. — Дом принадлежал Натану Веснински. Мяснику моего отца из Балтимора. Ты мог о нем слышать. Он контролировал восточное побережье. Мясо. Портовая логистика. И кое-что еще, что лучше не выносить на свет.              Эндрю кивнул. Веснински. Фамилия была знакома. Не клиент, но игрок. Крупный. Старая школа. Такие, как Натан Веснински, не попадали в новости, потому что умели договариваться с теми, кто эти новости делает. Они сидели в тени и правили своими маленькими королевствами, пока кто-то более шумный и глупый привлекал внимание федералов.              — Веснински мертв, — продолжил Ичиро, и в его голосе промелькнуло что-то, отдаленно напоминающее уважение. — Его убили. Вместе с четырьмя его приблеженными людьми. В собственном доме. Собственный сын.              Эндрю замер. Стакан замер у губ.              — Сын? — переспросил он, ставя виски на стол. — У Натана был сын?              — Был, — ответил Ичиро, и в этом коротком слове прозвучало столько, сколько другие не вкладывают в получасовые монологи. — Натаниэль Веснински. Тот, кого старик держал в тени. Тот, о ком никто не говорил вслух. Тот, кого Натан боялся и любил в равной степени.              Ичиро наконец повернулся. В свете ламп его лицо казалось вырезанным из слоновой кости — бледное, бесстрастное, с черными провалами глаз и тонкой линией губ, которая не выражала ровным счетом ничего. Но Эндрю научился читать этого человека. Он видел напряжение в том, как Ичиро сжимал подлокотник кресла. Видел что-то, похожее на беспокойство, в том, как едва заметно дернулась щека.              — Он пришел в дом отца с топором, — сказал Ичиро, и в его голосе не было осуждения. Только констатация факта. Сухая, почти медицинская. — И закончил то, что, возможно, должен был закончить давно.              Эндрю молчал. Он смотрел на Ичиро, пытаясь понять, что именно он слышит в голосе этого человека. Восхищение? Уважение? Или что-то более глубокое, что-то, что не вязалось с образом хладнокровного главы якудза, который застрелил собственного брата и не моргнул глазом.              — Сын убил отца, — медленно проговорил Эндрю, проговаривая факты вслух, чтобы уложить их в голове. — И четырех его людей. Топором. Потом сел на крыльцо, закурил и дождался полиции. — Он покачал головой. — Ичиро, это не дело для адвоката. Это дело для психиатрической лечебницы с максимальным режимом охраны. Парень псих. Его посадят в камеру-одиночку и забросают таблетками.              — Нет, — твердо сказал Ичиро. — Не посадят.              Эндрю поднял бровь.              — ФБР вынесло обвинение сегодня утром, — продолжил Господин. — Они давно точили зуб на Натана, но не могли подобраться. А теперь у них есть Натаниэль. С топором, кровью на руках и пятью трупами, включая труп собственного отца. Они будут давить на него. Будут обещать сделку. Будут вытрясать из него все, что он знает о структуре Веснински. О логистике. О связях.              Ичиро замолчал. Его черные глаза впервые за вечер блеснули чем-то, похожим на… беспокойство? Или нет. Не беспокойство. Что-то более личное. Более уязвимое.              — Я не могу этого допустить, — сказал он.              Эндрю поставил стакан на стол. Движение было медленным, почти осторожным, как будто он боялся спугнуть редкую дичь — откровенность Ичиро Мориямы.              — Почему? — спросил он прямо. — Натан мертв. Его империя рассыплется в ближайшие месяцы. Сын сядет на пожизненное или получит инъекцию, если прокурор решит попросить смертную казнь. Какое тебе дело до Балтиморского мясника, Ичиро?              Ичиро молчал долго. Так долго, что Эндрю уже начал думать, что не получит ответа. Господин смотрел в окно на огни города, и в этом взгляде было что-то отрешенное, почти меланхоличное.              — Натаниэль, — наконец произнес он, и в том, как его губы обернули это имя, было что-то непривычное. Слишком мягкое. Слишком… собственническое. — Он был моим. И останется моим. Не структурно. Не по контракту. Не через общих знакомых. А иначе.              Эндрю замер. Он знал это «иначе». Он сам был для Ичиро этим «иначе». Но с Натаниэлем было что-то другое. Что-то, что заставило даже видавших виды капитанов клана отводить глаза, когда речь заходила о «мяснике Мориямы».              — Три года назад, — продолжил Ичиро, и голос его стал тише, почти исповедальным, — когда Рико… совершил ошибку, которая могла стоить мне всего, Натаниэль был тем, кто помог замести следы. Тот игрок, который оказался в больнице… у него была семья. Жена. Двое детей. Они собирались идти в суд. Давать интервью. Уничтожить меня.              Он замолчал, словно решая, стоит ли говорить дальше. Эндрю не торопил. Он знал, что такие моменты не терпят спешки.              — Натаниэль поговорил с ними, — наконец сказал Ичиро. — Убедил принять компенсацию. Забрать документы. Исчезнуть.              — Поговорил? — переспросил Эндрю с легкой усмешкой, в которой, впрочем, не было насмешки. Просто констатация факта. — С топором?              Ичиро повернулся к нему. В черных глазах мелькнуло что-то, отдаленно напоминающее гордость.              — С топором, — подтвердил он. — Но не так, как ты думаешь. Он не рубил их. Он… объяснил. Сидел на кухне, пил их кофе, смотрел, как они держат друг друга за руки. И сказал: «Если вы исчезнете сегодня ночью, ваши дети увидят, как вы стареете. Если вы останетесь — они увидят, как вы умираете. Выбирайте». И они выбрали.              Эндрю молчал. Он слышал эту историю раньше, но в других версиях. В версиях, где семья просто «исчезла». В версиях, где их нашли в реке. Но он никогда не слышал эту версию. Версию Ичиро.              — Он не убивает, если не нужно, — сказал Ичиро, и в его голосе прозвучало уважение, которое Эндрю слышал только когда речь шла о старых мастерах, о великих воинах, о тех, кто понимал смерть как искусство. — Он убивает, когда нужно. И когда он убивает… — Господин сделал паузу. — …он делает это чисто. Быстро. Без боли, если заслужили.              — А Натан? — спросил Эндрю. — Отец. Он заслужил?              Ичиро посмотрел на него. В черных глазах не было ни тени сомнения.              — Натан заслужил больше, чем смерть, — сказал он тихо. — Натан двадцать пять лет бил своего сына. Двадцать лет говорил ему, что он ничтожество. Пятнадцать лет использовал его как собаку, а потом запирал в подвале, чтобы никто не видел «слабость семьи». Натаниэль ждал двадцать пять лет. И вчера он перестал ждать.              В комнате повисла тишина. Эндрю смотрел на Ичиро, и в его голове крутились обрывки мыслей, фактов, догадок.              — Он не псих, — сказал Ичиро, словно читая его мысли. — Он солдат. Мой солдат. Лучший, который у меня был. Он делал для меня вещи, о которых ты даже не догадываешься, Эндрю. Вещи, которые позволили тебе спать спокойно последние три года. Потому что люди, которые хотели тебя убить, вдруг передумывали. Или исчезали. Или находились с перерезанным горлом в своих постелях.              Эндрю почувствовал, как по спине пробежал холод.              — Ты хочешь сказать, что Натаниэль… работал на тебя? Все это время?              — Он был моим Мясником, — прямо сказал Ичиро. — Моей тенью. Тем, кого я посылал, когда слова заканчивались. И он никогда не подводил. Ни разу. А теперь ФБР хочет его сожрать. Вытрясти из него все, что он знает. Обо мне. О клане. О твоем участии, Эндрю.              Последние слова повисли в воздухе, как лезвие гильотины.              — Ты поэтому меня вызвал, — медленно сказал Эндрю. — Не потому, что я лучший адвокат. А потому, что если Натаниэль заговорит… мы последуем за ним.              — Нет, — твердо ответил Ичиро. — Я вызвал тебя, потому что ты лучший адвокат. И потому, что ты единственный, кому я доверяю. И потому, что Натаниэль заслуживает второго шанса. Он делал грязную работу, чтобы мы оставались чистыми. Теперь наша очередь оставить чистым его.              Ичиро сделал шаг к Эндрю. Впервые за весь вечер он подошел так близко, что Эндрю мог разглядеть тонкие морщины вокруг его глаз, едва заметную седину у висков, родинку на левой скуле.              — Вытащи его, Эндрю, — сказал Ичиро, и в его голосе не было приказа. Была просьба. Такая редкая, такая драгоценная, что Эндрю почувствовал, как что-то сжалось в груди. — Вытащи моего мясника. Потому что без него… я не знаю, смогу ли защитить то, что мы построили за эти пять лет после смерти отца.              Эндрю смотрел в черные глаза Ичиро. В них не было лжи. Не было манипуляции. Была голая, неприкрытая правда человека, который только что признал, что его империя держится на плечах одного парня с топором.              — Ты просишь меня спасти человека, который рубил людей, — сказал Эндрю. — Который, возможно, рубил их для тебя.              — Я прошу тебя спасти человека, который спасал нас, — ответил Ичиро. — Каждый раз. Каждую ночь. Каждую минуту, когда ты думал, что мир вокруг тебя безопасен. Это был он. Натаниэль.              Эндрю закрыл глаза. Сделал глубокий вдох. Открыл.              — Завтра утром, — сказал он. — Балтимор. Я поговорю с ним. Но если он окажется психом, Ичиро… если он подведет меня в зале суда… я не смогу его спасти.              — Он не подведет, — ответил Ичиро. — Он никогда не подводил.              Эндрю развернулся и направился к двери. На пороге он остановился.              — Ичиро, — сказал он, не оборачиваясь. — Если твой мясник когда-нибудь решит, что я должен быть в его списке… предупреди меня. Хотя бы за минуту.              Тишина была ответом.              Эндрю вышел. Двери закрылись.              В лифте он позволил себе выдохнуть. Перед глазами стояло лицо Ичиро — бледное, бесстрастное, с черными провалами глаз, в которых впервые за три года он увидел нечто, похожее на страх.              Не за себя. За кого-то другого.              Натаниэль Веснински, — подумал Эндрю. — Мясник Мориямы. Что же ты за человек, если сам Дьявол боится тебя потерять?              Лифт бесшумно опустился в подземный паркинг. Ночь только начиналась.              Балтимор встречал его серым, промозглым утром. Небо висело низко, тяжелое, налитое свинцом, готовое в любой момент разродиться дождем. Город пах солью, ржавчиной и чем-то сладковато-гнилостным — запахом старых доков, которые помнили времена, когда деньги текли рекой, а теперь доживали свой век в запустении.              Федеральное здание в центре Балтимора было крепостью из бетона и тонированного стекла. Эндрю прошел через три кордона охраны, предъявил документы четыре раза, сдал телефон, часы, ремень. Ему выдали временный пропуск с фотографией, где он выглядел так, будто только что пережил похороны лучшего друга.              — Он в изоляторе, — сказал тюремщик — здоровенный чернокожий мужчина с лицом, которое не выражало ровным счетом ничего. — У вас час.              Коридоры пахли дезинфекцией, страхом и безнадежностью. Электрический свет резал глаза, отражаясь от кафельных стен, создавая ощущение, что ты находишься внутри гигантского холодильника, где вместо продуктов хранят человеческие судьбы.              Эндрю провели в комнату для свиданий. Не та, что для обычных посетителей — с толстым стеклом и телефонами. Другая. Для адвокатов. Длинный стол, два стула, камера под потолком с красным глазком, которое моргало через равные промежутки, записывая каждое слово. Сейчас она была отключена.              Он сел, положил на стол пустой блокнот и ручку. Костюм сегодня был темно-серый, почти черный — траурная элегантность. Галстук — строгий, узел затянут безупречно. Эндрю Миньярд готовился к встрече с монстром, а собирался как на свидание.              Дверь с другой стороны комнаты открылась с металлическим лязгом.              Натаниэль Веснински вошел не так, как представлял себе Эндрю.              Он ждал зверя. Ждал человека с горящими глазами безумца, с застывшей на лице гримасой ненависти, с тяжелой походкой убийцы, который сжился со своей ролью.              Вместо этого в комнату шагнул молодой парень.              На пару лет младше Эндрю. Чуть выше — рост чувствовался даже в тюремной одежде, в этой мешковатой серой робе, которая висела на нем, как парус на безветренном корабле. Рыжие волосы лежали вихрем — непослушные, живые, они казались единственным источником цвета в этом бесцветном помещении. Небрежная копна огня над бледным лицом.              Чуть смуглая кожа — оттенок, который не купишь в солярии, который дается или южной кровью, или долгими часами под открытым солнцем. Или и тем и другим.              И глаза.              Голубые.              Не просто голубые — льдисто-голубые, с глубоким, почти прозрачным оттенком, в котором тонул свет. Такие глаза бывают у полярных волков, у людей, которые видели слишком много холода. Они пленили многих. Эндрю знал это без слов. Он сам, опытный циник, прошедший через тысячи лиц, тысячи историй, тысячи лживых и честных взглядов, поймал себя на мысли, что тоже станет пленником.              Всего на секунду. Но эта секунда длилась вечность.              Тонкие бледные губы изогнулись в легкой усмешке. Не насмешка. Не презрение. Скорее — знание. Такое знание, которое приходит к человеку, когда он смотрит на других сверху вниз, потому что видел дно, а они — нет.              Натаниэль сел напротив. Движения были плавными, почти ленивыми. Никакой скованности, никакого напряжения. Он вел себя так, будто пришел на встречу со старым другом в кафе, а не разговаривал с адвокатом в федеральной тюрьме, где его ждал пожизненный срок.              Эндрю смотрел на него, и где-то глубоко внутри, под слоем профессиональной отстраненности, шевельнулось что-то, чего он не испытывал давно. Что-то, что он привык подавлять, загонять в самый дальний угол сознания, потому что в его мире привязанность — это уязвимость. А уязвимость — это смерть.              Но глаза Натаниэля смотрели на него в упор, и в них не было ничего.              Пустота.              Абсолютная, ледяная пустота. Как будто за этими голубыми льдами не было ни души. Только тишина. Только холод. Только то, что осталось от человека, который слишком много раз смотрел в глаза смерти и в конце концов сам стал ею.              — Мистер Веснински, — сказал Эндрю, голос ровный, профессиональный. — Я Эндрю Миньярд. Я буду вашим адвокатом.              Натаниэль наклонил голову. Рыжий вихрь качнулся, падая на лоб. Усмешка стала чуть шире, но не добрее.              — Адвокатом, — повторил он. Голос низкий, с хрипотцой, как у человека, который слишком много курит или слишком много молчит. — Ты не адвокат, Эндрю.              Эндрю замер. Натаниэль произнес его имя так, будто знал его годами. Будто перекатывал на языке, пробуя на вкус, прежде чем выплюнуть.              — Я представляю ваши интересы, — сказал Эндрю, не реагируя на фамильярность. — Ичиро Морияма нанял меня для вашей защиты.              — Ичиро, — Натаниэль произнес имя Господина с той же интонацией, с какой говорят о дожде или о времени суток — буднично, без трепета. — Ичиро думает, что я нуждаюсь в защите. — Он усмехнулся, и в этой усмешке было что-то горькое, почти печальное. — Ичиро ошибается. Я не нуждаюсь в защите. Я нуждаюсь в том, чтобы кто-то знал правила игры.              Эндрю сжал ручку. В блокноте пока не было ни одной буквы.              — Что вы имеете в виду?              Натаниэль подался вперед. Тонкие бледные губы почти касались воображаемой линии, разделяющей их. Голубые глаза смотрели в каре-зеленые без страха, без вызова, без надежды.              — Я знаю, кто ты, Эндрю Миньярд, — сказал он тихо. — Ты не адвокат в структуре Мориямы. Ты консильере. Советник. Голос, который Ичиро слушает, когда не слушает никого другого. Тот, кто говорит правду, когда остальные приносят ложь, завернутую в шелк.              Эндрю не дрогнул. Но внутри что-то щелкнуло, как предохранитель.              — Ичиро не признает этого вслух, — продолжил Натаниэль, и в его голосе снова появилась та легкая усмешка, которая не касалась глаз. — Перед капитанами. Перед кланом. Перед тобой. Перед самим собой, иногда. Он называет тебя адвокатом. Потому что так проще. Так безопаснее. Адвоката можно уволить. А консильере… — Натаниэль сделал паузу. — Консильере — это семья. А семью не увольняют. Семью убивают.              Слова повисли в воздухе, тяжелые, как пули.              Эндрю смотрел на Натаниэля, и в голове крутилась только одна мысль: этот парень видел Ичиро так же, как видел его я. Может быть, даже ближе.              — Откуда вы это знаете? — спросил Эндрю. Голос не дрогнул.              Натаниэль откинулся на спинку стула. Рыжие волосы снова упали на лоб, закрывая половину лица. Усмешка стала мягче, почти нежной. Но глаза остались пустыми. Абсолютно, леденяще пустыми.              — Я был Мясником Мориямы, Эндрю, — сказал он. — Мясник знает все. Он знает, где слабые места. Он знает, кто друг, а кто враг. Он знает, чья кровь пахнет страхом, а чья — преданностью. — Он наклонил голову, разглядывая Эндрю так, как разглядывают дорогую вещь перед покупкой. — И я знаю, что Ичиро никогда бы не отправил кого попало, чтобы вытащить меня из этой дыры. Он отправил тебя. Потому что ты — единственный, кому он доверяет так же, как доверял мне.              Эндрю молчал. Секунда. Другая. Тишина в комнате была такой плотной, что можно было резать ножом.              — Вы не ошиблись, — наконец сказал он. — Я консильере. Но сейчас, в этой комнате, перед этим столом, перед этой камерой, которая пишет каждое наше слово, — я ваш адвокат. И я здесь, чтобы спасти вашу жизнь.              Натаниэль смотрел на него долгим, изучающим взглядом. Голубые льды встретились с каре-зеленой водой, и на мгновение Эндрю показалось, что он увидел там что-то живое. Что-то, что пряталось за пустотой, за усмешкой, за рыжим вихрем.              А потом это исчезло.              — Спаси мою жизнь, Эндрю, — сказал Натаниэль, и в голосе не было ни мольбы, ни сарказма. Только ровная, спокойная констатация факта. — А я, может быть, когда-нибудь расскажу тебе, почему у меня пустые глаза.              Он улыбнулся. По-настоящему. Впервые. Уголки тонких бледных губ приподнялись, и в этой улыбке было что-то одновременно прекрасное и ужасное. Как у ангела, который слишком долго смотрел на ад и теперь не может забыть его запах.              Эндрю поймал себя на мысли, что хочет узнать эту историю.              — Расскажете, — сказал Эндрю, открывая блокнот и поднимая ручку. — Но сначала расскажите, что произошло в доме вашего отца. Каждую деталь. Каждый удар. Каждое слово. Я не могу защищать вас, если не знаю правды.              Натаниэль посмотрел на него.              Пустота в глазах на секунду сменилась чем-то другим. Уважением? Интересом? Или просто любопытством кошки, которая наблюдает за мышью, думающей, что у нее есть выбор? Эндрю не мог понять. И это раздражало. Он привык читать людей, как открытые книги, привык видеть их страхи, их слабости, их маленькие тайны, которые они прятали за масками уверенности. Но Натаниэль был закрытой книгой. Написанной на языке, которого Эндрю не знал.              — Правда, — повторил Натаниэль. Голос его стал тише, почти шепотом, но в этом шепоте не было секретности. Была интимность. Та интимность, которая возникает между людьми, когда они перестают врать друг другу. — Ты хочешь правду, Эндрю?              Он замолчал. Усмешка исчезла. Остались только глаза — голубые, глубокие, пустые. Но теперь Эндрю заметил: пустота была не отсутствием чувств. Пустота была их могильником. Там, за льдом, когда-то что-то было. И это что-то умерло. Или было убито. И теперь на его месте зияла дыра, в которую можно было смотреть вечно, но так и не увидеть дна.              — Правда в том, что я не жалею, — сказал Натаниэль, и в его голосе не было вызова. Была констатация. Такая же простая и неопровержимая, как тот факт, что небо голубое, а трава зеленая. — Ни об одном из них. Ни об отце. Ни о его людях. Ни о тех четверых, которые лежали в гостиной, когда я вышел на крыльцо. Ни об одном.              Он смотрел на Эндрю. Не отводя взгляда. Не мигая.              — Ты хочешь, чтобы я сказал, что мне жаль? — спросил он. В голосе промелькнула тень той самой усмешки, но она умерла, не родившись. — Я не скажу. Потому что это была бы ложь. А я устал лгать. Я лгал двадцать пять лет. Каждый день. Каждый час. Каждую минуту, когда смотрел в глаза отцу и улыбался, хотя хотел вырвать ему горло зубами. Я устал, Эндрю.              Эндрю молчал. Ручка замерла в его пальцах. Он не писал. Он слушал. Потому что понял: то, что он сейчас слышит, не для блокнота. Не для суда. Не для защиты. Это для него. И только для него.              — Я сделал бы это снова, — продолжил Натаниэль, и его голос стал тверже, как сталь, прошедшая закалку, — Без колебаний. Без сожалений. Если кто-то посмеет тронуть Ичиро. Если кто-то посмеет встать между ним и тем, что он хочет. Если кто-то посмеет угрожать ему.              При этих словах в пустых глазах что-то мелькнуло. Живое. Горячее. Эндрю не сразу понял, что это. А когда понял, внутри все похолодело.              Преданность.              Абсолютная, безграничная, готовая на все преданность. Не та, которую покупают за деньги. Не та, которую выбивают страхом. Та, которая рождается в том месте души, где человек решает, что есть кто-то, ради кого стоит жить. И умирать.              — Ичиро, — сказал Натаниэль, и в том, как его губы обернули это имя, было что-то священное. Почти религиозное. — Он единственный, кто дал мне причину не сворачивать себе шею в шестнадцать лет.              Он замолчал. На секунду его взгляд ушел в сторону, в пустоту комнаты, за которой не было ничего — только серая стена, камера наблюдения и бесконечная скука федерального заключения. Но Эндрю знал: Натаниэль видит не это. Он видит что-то другое. Что-то далекое. Что-то, что случилось много лет назад, но до сих пор горит под веками.              — Я тогда был никем, — сказал он тихо. — Сыном мясника, которого все боялись, но никто не уважал. Меня били. Каждый день. Отец говорил, что я слабый. Что я никогда не стану мужчиной. Что я гнилое мясо, которое он не может выбросить, потому что оно носит его фамилию.              Он усмехнулся. Но в этой усмешке не было горечи. Была только усталость. Глубокая, древняя усталость человека, который слишком долго нес тяжелый груз.              — Я хотел умереть, — сказал он. — Не потому, что мне было больно. А потому, что я не видел смысла. Какое будущее у того, кого даже собственный отец считает мусором? Я стоял на мосту в Балтиморе. Смотрел на воду. И считал. Три. Два. Один.       Пауза. Тишина. Камера под потолком моргнула красным глазом, записывая исповедь, о которой никто не узнает.              — И в этот момент зазвонил телефон, — сказал Натаниэль. — Я не взял. Он звонил снова. И снова. На четвертый раз я ответил. На том конце был голос. Спокойный. Низкий. С акцентом, который я не мог распознать. Он сказал: «Я ищу человека, который не боится умереть. Потому что только такой человек может работать на меня. Ты тот, кто мне нужен?»              Эндрю замер. Он знал этот голос. Он слышал его сотни раз. В кабинетах, в машинах, в темных переулках, где решались судьбы.              Ичиро.              — Я сказал: «Да», — продолжил Натаниэль. — Не потому, что хотел жить. А потому, что мне было все равно. И это безразличие оказалось самым ценным, что у меня было. Потому что человек, которому все равно - не боится. А человек, который не боится - может все.              Он снова посмотрел на Эндрю. В голубых глазах снова была пустота. Но теперь Эндрю знал: эта пустота — не дыра. Это щит. Броня, которую Натаниэль выковал из своей боли, из своего отчаяния, из своего желания умереть, превратив его в оружие.              — Я работал на него последние девять лет, — сказал Натаниэль. — Делал то, что он просил. Никогда не спрашивал, зачем. Никогда не сомневался. Потому что он дал мне цель. Он дал мне смысл. Он дал мне причину открывать глаза по утрам.              Он замолчал. Тонкие бледные губы сжались в тонкую линию.              — А теперь он дал мне тебя, — сказал он, и в голосе промелькнуло что-то, отдаленно похожее на удивление. — Самого консильере. Человека, которому он доверяет больше, чем своим капитанам. Больше, чем своей крови. — Он наклонил голову, разглядывая Эндрю. — Ты должен быть очень хорош, Эндрю Миньярд. Или очень дорог. Или и то и другое.              Эндрю выдержал взгляд. Не отвел глаз. Не моргнул.              — Я тот, кто вытащит вас отсюда, — сказал он, голос ровный, профессиональный. — Это все, что вам нужно знать.              Натаниэль улыбнулся. Настоящая улыбка. Не усмешка. Не сарказм. Улыбка, которая тронула уголки его губ и почти, почти коснулась глаз. В ней было что-то прекрасное. Что-то такое, от чего у Эндрю перехватило дыхание.              И это было опасно. Опасно, как игра с огнем в пороховом погребе. Потому что Натаниэль Веснински был не просто клиентом. Не просто мясником. Не просто оружием Ичиро. Он был ловушкой, вырезанной изо льда и рыжего огня, и Эндрю уже чувствовал, как его затягивает внутрь.              — Хорошо, — сказал Натаниэль. — Тогда слушай, Эндрю. Слушай внимательно. Потому что я расскажу тебе только один раз. И то, что ты услышишь, не для твоего блокнота.              Он подался вперед. Рыжие волосы упали на лоб, почти касаясь бровей. Голубые глаза смотрели в каре-зеленые, и в них не было пустоты. В них было что-то другое. Что-то, что заставило сердце Эндрю пропустить удар.              — Дом моего отца, — сказал Натаниэль. — Я пришел туда в восемь вечера. У меня был топор. Не потому, что я планировал. А потому, что он всегда был со мной. Как тень. Как напоминание. Отец научил меня этому.              Он замолчал. Сделал глубокий вдох. Эндрю заметил, как дрогнули его пальцы — тонкие, длинные пальцы, которые сжимали край стола с такой силой, что побелели костяшки.              — Я вошел через черный ход, — продолжил он. — Отец был в гостиной. Смотрел футбол. Пил виски. Его люди были рядом — двое в гостиной, двое на кухне. Я убил сначала тех, кто на кухне. Получилось грязно. Но все же тихо. Они умирали и видели как я иду дальше.              Голос его стал ровным. Слишком ровным. Как у человека, который рассказывает рецепт супа, а не путь, которым он прошел через кровь.              — Потом я пошел в коридор. Он был пустым. В тот день отец распустил всю свою охрану. Это стоило ему жизни. — Он сделал паузу. — После этого я вошел в гостиную. Отец обернулся. Он смотрел на меня. В его глазах было… понимание. Он знал, что этот день настанет. Он знал это.              Натаниэль замолчал. Надолго. Так надолго, что Эндрю уже начал думать, что он не продолжит.              — Я ударил его один раз, — сказал Натаниэль. Голос его сорвался. Всего на секунду. Но Эндрю услышал. — Один удар. Топор вошел в его череп, как нож в масло. Он даже не закричал. Просто… упал. И все.              Он посмотрел на свои руки. Пустые. Чистые. В этой комнате не было крови. Но Эндрю знал: Натаниэль видит ее. Всегда видит. Она въелась в его кожу, в его память, в его сны.              — Я сел на крыльцо, — сказал он. — Закурил. Ждал. Думал о том, что Ичиро теперь в безопасности. Потому что отец хотел его убить. Его люди проболтались случайно.              Эндрю сжал ручку. В голове щелкали детали, складывались в картину. Не просто резня. Не просто псих. Предупреждение. Устранение угрозы. Спасение Ичиро.              — Я не жалею, — повторил Натаниэль. — И никогда не буду жалеть. Потому что если бы я не сделал этого, он убил бы Ичиро. А Ичиро — единственный, ради кого я готов дышать.              Он смотрел на Эндрю. В голубых глазах не было пустоты. Была сталь. Холодная, острая, смертельная сталь, закаленная в крови.              — Теперь ты знаешь правду, — сказал он. — Все, что будет дальше — это ложь. Ложь для суда. Ложь для прокуроров. Ложь для присяжных. Но не для меня. И не для тебя.              Эндрю медленно кивнул. Он опустил взгляд на блокнот. Чистый. Ни одной буквы. Он так и не написал ни слова.              — Хорошо, — сказал он. — Теперь я знаю, что защищать.              Он поднял глаза. Встретился с голубым льдом Натаниэля.              — Я вытащу вас отсюда, — сказал он, и в голосе его не было сомнений. — Не потому, что Ичиро заплатил. Не потому, что вы ценный актив. А потому что… — он не смог завершить мысль. Он не знал какие слова будут правильными.              Натаниэль смотрел на него. Долго. Пристально. И в какой-то момент пустота в его глазах исчезла. Совсем. На смену ей пришло что-то другое. Что-то, от чего у Эндрю пересохло в горле.              Благодарность? Удивление? Или то, о чем он боялся даже думать?              — Ты странный, Эндрю Миньярд, — сказал Натаниэль. — Странный для консильере якудза. Странный для адвоката. Странный для человека, который видел столько дерьма, сколько видел ты.              — Я знаю, — ответил Эндрю.              И впервые за долгое время он улыбнулся. Не профессиональной улыбкой адвоката. Не снисходительной улыбкой консильере. А настоящей. Человеческой.              Натаниэль заметил это. Его собственные губы дрогнули в ответ.              — Час почти закончился, — сказал он. — Ты получил то, за чем пришел?              Эндрю посмотрел на часы. Пять минут.              — Почти, — сказал он. — Остался один вопрос.              — Какой?              Эндрю посмотрел ему в глаза. В эти голубые, ледяные, прекрасные и пугающие глаза.              — Вы сказали, что у вас пустые глаза, потому что вы слишком много видели. — Он сделал паузу. — Я хочу знать, что вы видели. Не как адвокат. Как… человек, который тоже слишком много видел.              Натаниэль молчал. Долго. Так долго, что охранник за дверью начал нервно переминаться с ноги на ногу.              — В другой раз, — наконец сказал Натаниэль. — Если будет другой раз.              Эндрю кивнул. Закрыл блокнот. Убрал ручку.              — Будет, — сказал он. — Я обещаю.              Он поднялся. Натаниэль остался сидеть. Рыжий вихрь волос, бледное лицо, тонкие губы, голубые глаза. Он смотрел на Эндрю снизу вверх, и в этом взгляде было что-то, от чего Эндрю захотелось остаться. Задержаться. Нарушить все правила, все протоколы, всю свою профессиональную этику.              — До встречи, Эндрю, — сказал Натаниэль.              — До встречи, Натаниэль.              Эндрю повернулся и пошел к двери. Каждый шаг давался с трудом. Каждый шаг отдалял его от человека, которого он должен был защищать, но которого, кажется, начинал чувствовать.              Дверь закрылась. Коридор. Охранники. Выход.              Только когда он сел в арендованную машину на парковке перед федеральным зданием, Эндрю позволил себе выдохнуть. Он смотрел на серое балтиморское небо, на бетонные стены тюрьмы, на маленькие зарешеченные окна.              Что же ты за человек, Натаниэль Веснински? — подумал Эндрю. — И почему я готов рисковать всем, чтобы спасти тебя?              Он завел машину. Двигатель ожил, мягко заурчал. Но Эндрю не трогался с места. Он сидел и смотрел на здание, в котором оставил часть себя.              Часть, о существовании которой даже не подозревал.              Час встречи закончился. Но что-то только начиналось. Что-то, что не имело названия. Что-то, что не вписывалось в контракты, в протоколы, в правила игры, по которым жил Эндрю Миньярд.              Что-то, что пахло рыжими волосами, голубыми глазами и топором, который убил прошлое, чтобы дать шанс будущему.              Эндрю нажал на газ. Машина выехала на пустынную улицу. Балтимор провожал его серым небом и холодным ветром, который нес запах соли, ржавчины и чего-то еще. Чего-то, что Эндрю не мог узнать, но почему-то хотел почувствовать снова.              В зеркале заднего вида федеральное здание становилось все меньше. И все дальше. И все недосягаемее.              Вместе с рыжим парнем, который остался внутри.              Эндрю включил музыку. Громко. Чтобы не слышать своих мыслей.              Но мысли были громче.