И заиграет адская симфония свободы

      Ночь в Балтиморе была липкой, тяжелой, как чужая рука на плече. Эндрю вел Порш по пустынным улицам, и фары выхватывали из темноты мокрый асфальт, редкие лужи, оставшиеся после нескольких дождливых дней, оранжевые пятна фонарей, которые горели через один. Город спал беспокойно. С открытыми глазами, сжатыми кулаками, с затаенным дыханием.       Он не включал музыку. Только двигатель. Ровный, мощный рокот, который успокаивал лучше любой мелодии. В салоне пахло кожей, кофе и чем-то еще — тем неуловимым запахом власти, который он находил только за рулем, когда дорога принадлежала ему одному.       Он знал, куда едет. Знал, зачем. Знал, что переступает черту, которую клялся никогда не переступать.       Не с судьями. Никогда. Слишком опасно. Слишком высокий риск.       Но сегодня он не боялся. Не было ни страха, ни той холодной дрожи, которая обычно предшествует опасности. Было только спокойствие — ледяное, абсолютное, как поверхность замерзшего озера. Он был готов. Он был уверен. Он был тем, кем стал за эти годы — консильере, человеком, который решает, а не подчиняется.       Он свернул в тихий переулок в пригороде Балтимора, где дома стояли далеко друг от друга, скрытые за высокими живыми изгородями. Здесь пахло деньгами — старыми, надежными, не теми, что зарабатывают на крови, а теми, что копят поколениями. Дороги были ровными, без единой выбоины. Фонари горели ярко, без мерцания. Всё здесь дышало порядком, законом, властью.       Эндрю остановил машину у двухэтажного особняка из серого камня. Погасил фары. Выключил двигатель. Тишина стала полной — ни звука, ни шороха, ни дыхания города.       Эндрю нажал на звонок. Дверь открылась почти сразу, будто его ждали.       — Проходите, мистер Миньярд, — сказала женщина лет шестидесяти, с седыми волосами, собранными в пучок, и лицом, которое не выражало ровным счетом ничего. — Судья ждет вас.       Она провела его через холл. Высокие потолки, мраморный пол, люстра, которая стоила больше, чем его первый автомобиль. На стенах — картины в тяжелых рамах, портреты предков с серьезными лицами. В воздухе пахло воском и старыми книгами.       Эндрю чувствовал себя так, будто вошел в храм, где божество еще не решило, убить его или помиловать.       Судья Патрисия Лоуренс ждала его в гостиной.       Большая комната с камином, в котором горел огонь. Дорогая мебель из темного дерева — кресла с высокой спинкой, диван, на котором никто никогда не сидел. Книжные полки от пола до потолка, заставленные томами в кожаных переплетах. На стенах — картины, которые Эндрю оценил бы в приличную сумму. В углу — рояль, на котором никто не играл.       Лоуренс сидела в кресле у камина, с чашкой чая в руках. На ней был домашний халат — темно-синий, шелковый, но даже в нем она выглядела так, будто заседает в суде. Спина прямая, взгляд цепкий. Рядом на столике лежали очки и стопка бумаг — вероятно, завтрашние материалы.       — Мистер Миньярд, — сказала она, не поднимаясь. — Вы нарушаете все мыслимые протоколы. Я могла бы пожаловаться в коллегию адвокатов.       — Могли бы, — согласился Эндрю, садясь в кресло напротив, без приглашения. Он откинулся на спинку, закинул ногу на ногу, поправил манжеты. — Но не сделаете.       — Почему вы так уверены?       — Потому что вам есть что терять.       Она смотрела на него. В ее глазах не было страха. Только холодное, выжидательное любопытство. Ее губы чуть сжались — не в улыбку, не в гримасу, а так, легкое движение, которое могло означать что угодно.       — Вы наглы, мистер Миньярд.       — Я адвокат, ваша честь. — Эндрю достал из внутреннего кармана пиджака распечатку Жана — ту самую, с датами, которые не сходились. Положил на столик между ними. — Это моя работа.       Лоуренс взяла бумагу. Прочитала. Ее лицо не изменилось, но Эндрю заметил, как дрогнули ее пальцы. Всего на секунду. Но он заметил.       — Ордер подписан задним числом, — сказала она.       — Да.       — И вы думали, что я этого не знаю?       — Я был уверен, что вы прекрасно это знаете, — ответил Эндрю. Его голос был спокойным, почти ленивым, как у человека, который держит в руках все карты. Он наклонился вперед, положил локти на колени. Жест был расслабленным, почти дружеским, но Лоуренс знала — это не дружелюбие. Это угроза.       Она поставила чашку на стол. Медленно. Аккуратно. Ее руки не дрожали. Эндрю отдавал ей должное.       — Вы знаете, кто я, — сказал он. — Вы знаете, на кого я работаю. Вы знаете, кто такой Ичиро Морияма. И вы знаете, кто такой Натаниэль Веснински.       Лоуренс усмехнулась. Усмешка была кривой, почти горькой. Она провела пальцем по краю чашки — нервный жест, который она не смогла скрыть.       — И вы хотите, чтобы я закрыла глаза на всё это? — спросила она.       — Я хочу, чтобы вы не закрывали глаза на процедурную ошибку ФБР, — поправил Эндрю. — Не на моего клиента. На ошибку. И признали улики недопустимыми.       — А если я откажусь?       Эндрю откинулся на спинку кресла. Посмотрел на огонь в камине. Языки пламени танцевали, отбрасывая тени на лицо Лоуренс. Он задержал взгляд на огне на секунду дольше, чем следовало, — давая ей время подумать.       — Тогда я буду вынужден доказать, что ордер подписали не вы, — сказал он. — А кто-то другой. По указке ФБР. И что вы, ваша честь, позволили этому случиться.       Он повернулся к ней. Их взгляды встретились. Лоуренс не отвела глаз первой. Но ее пальцы, лежащие на подлокотнике, чуть сжались.       — Вы знаете, что будет дальше. Расследование. Допросы. Пресса. — Он усмехнулся. — Ваша карьера, ваша честь. Ваше имя. Ваша репутация.       Лоуренс побледнела.       — Вы угрожаете мне, мистер Миньярд?       — Я предупреждаю вас. — Эндрю подался вперед, сокращая расстояние. — Это разные вещи.       Тишина. Только огонь потрескивал в камине. Только часы на стене отсчитывали секунды. Лоуренс смотрела на него, и в ее глазах читалась борьба — между страхом и гордостью, между желанием сохранить карьеру и желанием не поддаваться на угрозы.       — Вы знаете, что если я признаю улики недопустимыми, ФБР сделает меня козлом отпущения? — спросила Лоуренс.       — Знаю, — ответил Эндрю. — Поэтому я здесь.       Он встал. Подошел к камину, встал спиной к огню. Свет от пламени обрисовывал его силуэт, делая его похожим на судью с картины старых мастеров — темного, величественного, опасного. Он засунул руки в карманы брюк, чуть расставил ноги — поза, которая говорила о полном контроле.       — Вы подписали ордер задним числом для ФБР, — сказал он. — Я знаю это. Вы знаете это. ФБР знает это. Они использовали вас. А теперь, если дело провалится, они сделают вас крайней.       Лоуренс смотрела на него. В ее глазах мелькнуло что-то, чего Эндрю не видел раньше. Страх? Или облегчение от того, что кто-то наконец сказал это вслух?       — Они обещали, что дело будет железобетонным, — сказала она. Голос ее был тихим, почти беззвучным. — Что улик достаточно, чтобы посадить его без всяких процедурных ошибок. Что ордер — просто формальность.       — А теперь у вас есть я, — сказал Эндрю. — И дело будет в мою сторону. И вы это знаете, но, к счастью, я предлагаю вам выход.       — Какой?       — Вы признаете улики недопустимыми. Я не буду требовать расследования того, кто подписал ордер. Дело закроют. — Он сделал паузу, наклонил голову, разглядывая её. — А ФБР… они сами захотят промолчать.       Лоуренс подняла бровь.       — С чего вы взяли?       Эндрю усмехнулся. Усмешка была холодной, уверенной — как лезвие ножа, которое еще не коснулось кожи, но уже знает, куда войдет.       — У Мориямы есть люди везде, госпожа судья, — сказал он. — Даже в ФБР. И запугать офицера — плёвое дело. Они не станут рисковать своей шкурой ради того, чтобы уничтожить вас. Им проще забыть. Сделать вид, что ничего не было.       Лоуренс смотрела на него. В ее глазах читался расчет. Она просчитывала варианты, взвешивала риски.       — А если они все равно решат меня уничтожить? — спросила она.       — Тогда вам понадобится адвокат, — ответил Эндрю. — Хороший адвокат. Такой, который сможет защитить вас от ФБР.       Он усмехнулся.       — И у вас есть такой адвокат, Лоуренс.       Судья смотрела на него. Долго. Так долго, что Эндрю начал считать удары собственного сердца. Ее пальцы сжимали подлокотник, потом разжались. Она вздохнула — глубоко, шумно, как человек, который принял тяжелое решение.       — Вы дьявол, мистер Миньярд, — сказала она наконец.       — Я адвокат, ваша честь. — Эндрю усмехнулся. — Хотя вы правы, это почти одно и то же.       Он подошел к креслу, взял со столика распечатку, сложил, убрал обратно в карман. Движения были плавными, уверенными, без лишней спешки.       — Завтра, — сказал он. — Вы примете правильное решение. Я в этом не сомневаюсь.       Лоуренс не ответила. Она смотрела на огонь в камине, и в ее глазах отражались языки пламени.       Эндрю направился к выходу. У двери остановился, обернулся.       — И еще, ваша честь, — сказал он. — Передайте привет вашему сыну. Слышал, он недавно получил повышение. Замечательный карьерный рост.       Лоуренс вздрогнула. Всего на секунду. Ее лицо на мгновение исказилось — не гневом, не страхом, а чем-то более глубоким. Пониманием того, что Эндрю знает всё. Знает о её сыне. Знает, где он работает. Знает, как легко добраться до него.       — Вы не посмеете, — прошептала она.       — Я не угрожаю, — ответил Эндрю. — Я гарантирую. Ваш сын будет в безопасности ровно до тех пор, пока вы будете сотрудничать.       Он вышел. Дверь закрылась.       Порш ждал его у ворот. Там где он его и оставил. Эндрю сел за руль, завел двигатель. В зеркале заднего вида особняк становился все меньше, огни в окнах гасли один за другим.       Он нажал на газ. Ночной Балтимор расступился перед ним, как море перед носом корабля.       Он знал, что будет завтра. Лоуренс сделает то, что он просил. У нее не было выбора.       Эндрю улыбнулся. Улыбка была холодной, уверенной.       Здание федерального суда Балтимора встретило его серым гранитом и холодным ветром с залива. Эндрю стоял на ступенях, смотрел на массивные колонны, на флаг, который полоскался на ветру, и чувствовал только одно — скуку.       Внутри не было ни страха, ни волнения, ни той холодной дрожи, которая обычно предшествует опасности. Не было даже азарта. Было только спокойствие. Абсолютное. Ледяное. Скучающее.       Он уже знал, чем кончится этот спектакль. Знал с той минуты, как Лоуренс подписала ордер задним числом. Знал с той ночи, когда вышел из её особняка. Всё, что происходило сейчас — суета репортеров, беготня помощников, нервные взгляды прокуроров, — было лишь декорациями. Он не участник. Он зритель. Режиссёр, который уже отдал команду «мотор» и теперь наблюдает, как актёры играют свои роли.       Костюм сегодня был черным. Не темно-серым. Черным, как смоль, как ночь, как та пустота, которую он носил внутри вместо сердца. Галстук — строгий, узел затянут безупречно. Волосы уложены идеально. Эндрю Миньярд выглядел так, будто собрался не на суд, а на светский раут, где все остальные — лишь прислуга.       Рядом никого не было. Ичиро — где-то в тени, как всегда, невидимый, но присутствующий. Аарон и Никки до сих пор не знали, на кого он работал большую часть времени. Эндрю был один. Как всегда. И это его устраивало.       Он поправил галстук, одернул пиджак и вошел.       Внутри пахло полировкой для мебели, потом и страхом. Коридоры были полны людей в костюмах — прокуроры, адвокаты, журналисты, зеваки. Все они смотрели на него. Кто-то с любопытством, кто-то с ненавистью, кто-то с восхищением.       Эндрю не замечал их. Они были для него не более чем мебелью. Движущейся, шумной, но не имеющей значения. Он шёл по коридору, и толпа расступалась перед ним, как море перед Моисеем. Не потому, что он просил. Потому что люди чувствовали — перед ними не адвокат. Перед ними та сила, которой лучше не перечить.       — Мистер Миньярд! — голос репортера, который выскочил из ниоткуда, преграждая путь. — Правда ли, что ваш подзащитный работал на преступный синдикат?       Эндрю даже не взглянул на него. Продолжил идти.       — Без комментариев.       — Мистер Миньярд! Как вы можете защищать человека, который убил собственного отца?       Эндрю остановился. Не из вежливости. Из лёгкого раздражения. Он повернулся к репортеру. Посмотрел ему в глаза. Тот попятился — на шаг, другой, третий. В его взгляде читался не гнев, не сталь. Пустота. Такая же пустота, которую люди чувствуют, когда смотрят в бездну.       — Это называется презумпция невиновности, — сказал Эндрю. Голос его был ровным, почти скучающим. — Изучите вопрос.       Он отвернулся и пошёл дальше. Репортер остался стоять, не в силах вымолвить ни слова.       Эндрю прошел через металлоискатель, предъявил удостоверение, получил пропуск. Охранник — молодой парень — смотрел на него с благоговением, как на божество, которое спустилось с Олимпа, чтобы раздать смертным свои дары.       — Удачи вам, мистер Миньярд, — выдохнул он.       Эндрю усмехнулся. Усмешка была холодной, почти снисходительной.              — Спасибо, — ответил он. — Мне не понадобится.       Зал суда был огромным. Высокие потолки, деревянные панели на стенах, портреты судей прошлых лет, которые смотрели на всех сверху вниз с выражением вечного осуждения. Скамьи для зрителей были заполнены — журналисты, любопытные, пара знакомых лиц, которых Эндрю легко мог вспомнить. Но не хотел.       Прокурорский стол — направо. Судья — прямо, на возвышении. Скамья подсудимых — налево, за стеклом.       Эндрю сел за стол защиты. Не торопясь. Разложил документы — не глядя, механически, как будто делал это сотни раз. Папка с ходатайством. Распечатка Жана. Выдержки из протоколов. Фотографии — те самые, кровавые, которые он изучал ночами напролет. Он даже не взглянул на них. Всё это было декорациями. Бумажный театр.       Он смотрел на дверь. Туда, где через минуту появится главный герой его спектакля.       Сердце билось ровно. Слишком ровно. Он чувствовал себя так, будто сидел в партере перед третьим актом, зная, чем закончится пьеса. Остальные — судья, прокурор, присяжные — всего лишь актёры, которые даже не подозревают, что их реплики уже написаны.       — Встать! — голос пристава. — Суд идет!       Все поднялись. Эндрю тоже. Не потому, что требовал протокол. А потому, что это была часть ритуала, а он уважал форму.       Судья Патрисия Лоуренс вошла в зал — женщина лет шестидесяти, с седыми волосами, собранными в пучок, и лицом, которое не выражало ровным счетом ничего. Она села, поправила мантию, взяла молоток. Её взгляд на секунду задержался на Эндрю. Он заметил. И едва заметно кивнул. Она отвела глаза.       — Садитесь.       Все сели.       Эндрю остался стоять. На секунду дольше, чем требовалось. Посмотрел на Лоуренс, потом на прокурора, потом на присяжных. Его лицо было спокойным, почти скучающим. Он ждал.       — Дело Соединенные Штаты против Натаниэля Веснински, — сказала Лоуренс. — Обвинение: убийство первой степени по пяти эпизодам. — Она подняла глаза. — Сторона обвинения готова?       — Готова, ваша честь, — сказал прокурор Маккиннон. Идеальный пробор. Голос пастора-пятидесятника. Эндрю подумал, что если бы Маккиннон был актёром, он играл бы злодеев в дешёвых мыльных операх.       — Сторона защиты?       Эндрю встал. Поправил манжеты. Заправил запонки. Не спеша.       — Готова, ваша честь, — сказал он. Голос не дрогнул. В нем не было ни вызова, ни подобострастия. Только спокойная уверенность человека, который знает, что держит в руках все карты. И даже не играет — смотрит, как играют другие.       — Введите подсудимого.       Дверь открылась.       Абрам вошел в зал суда.       Серый костюм сидел на нём как влитой — Ичиро знал толк в портных. Плечи, талия, всё то, что раньше скрывалось под мешковатой тюремной одеждой, теперь было выставлено напоказ. Рыжие волосы уложены, но всё равно вихрем — непослушные пряди падали на лоб. Он выглядел не как подсудимый. Как модель, случайно зашедшая не в тот зал.       Он не выглядел напуганным. Он не выглядел напряжённым. Он выглядел так, будто пришёл на светскую вечеринку, где все остальные — лишь прислуга.       Абрам сел на скамью подсудимых. Не как человек, которого вот-вот посадят. А как король, который снизошёл до того, чтобы посмотреть, как его подданные суетятся. Он откинулся на спинку, закинул ногу на ногу. Охранники застыли по бокам, но он не замечал их.       Они встретились взглядами.       Голубые глаза. Льдисто-голубые. В них не было страха. Не было пустоты. Было спокойствие. Абсолютное. Расслабленное. Как у человека, который знает: он уже на свободе. Осталось только дождаться, пока об этом узнают все остальные.       Абрам чуть наклонил голову, уголки губ дрогнули в лёгкой усмешке. Не насмешка. Не вызов. Просто знание. Он смотрел на Эндрю, и в этом взгляде читалось: «Я здесь. Ты здесь. Мы справились. Остальное — формальности».       Он не смотрел на судью. Не смотрел на прокурора. Не смотрел на зрителей. Ему не было до них дела. Они были статистами.       Эндрю смотрел на него — и на секунду забыл, где находится. Забыл, что вокруг полный зал людей, что идёт суд, что от него ждут слов. Он смотрел на линию плеч, на то, как ткань облегает грудь, на тонкую талию, на эти рыжие волосы, которые так и хотелось пригладить — или наоборот, взъерошить ещё сильнее. Внутри что-то ёкнуло. Не сердце — сердце билось ровно, как метроном. Что-то другое, глубже, там, где он давно ничего не чувствовал.       Чёрт, — подумал он. — Как же тебе идёт.       Абрам поймал его взгляд. Уголки его губ дрогнули в лёгкой усмешке. Он знал. Конечно, знал. Он специально выбрал этот костюм. Или Ичиро выбрал — не важно. Важно, что эффект был именно таким, какого добивались.       Эндрю отвел глаза. Поправил галстук. Взял себя в руки.       — Ваша честь, — сказал Маккиннон, вставая. В его голосе чувствовалась уверенность человека, который думал, что держит в руках все козыри. — Прежде чем мы перейдем к вступительным заявлениям, сторона обвинения хотела бы заявить, что доказательства, собранные на месте преступления, являются неопровержимыми. Отпечатки пальцев подсудимого на орудии убийства. Кровь жертв на его одежде. Запись звонка в 911, где он признается в содеянном. Мы просим суд признать подсудимого виновным по всем пунктам обвинения.       Маккиннон сел. Бросил на Эндрю победоносный взгляд.       Эндрю даже не посмотрел на него. Он смотрел на судью. Ждал своей реплики.       Зал загудел. Журналисты зашептались.       Эндрю встал. Не торопясь. Поправил манжеты. Посмотрел на судью.       — Ваша честь, — сказал он. Голос его был спокойным, почти ленивым, как у человека, который знает, что сейчас скажет, и уверен в победе. — Сторона защиты ходатайствует о признании всех улик, собранных в доме Натана Веснински, недопустимыми.       Зал взорвался. Судья постучала молотком.       — Тишина в зале! — рявкнула она. — Мистер Миньярд, у вас есть основания?       — Есть, ваша честь, — Эндрю подошел к столу судьи. Не спеша. Положил перед ней распечатку Жана. — Ордер на обыск был подписан задним числом. Судья Патрисия Лоуренс — та самая, что будет рассматривать это дело, — в ночь обыска находилась на конференции в Филадельфии. Она не могла подписать ордер. Следовательно, обыск был незаконным, и все улики, собранные в ходе него, должны быть исключены.       Судья взяла бумагу. Прочитала. Ее лицо не изменилось, но Эндрю заметил, как дрогнули ее пальцы. Она посмотрела на него. Он кивнул — едва заметно. Она кивнула в ответ.       — Мистер Маккиннон, — сказала она. — Комментарии?       Прокурор встал. Его лицо было бледным, но он взял себя в руки.       — Ваша честь, — сказал он. — Обыск проводился в экстренном порядке. Подсудимый только что совершил массовое убийство. У полиции были все основания полагать, что в доме могут находиться другие жертвы или сообщники.       — Подсудимый сидел на крыльце и курил, — парировал Эндрю. Он даже не повернулся к прокурору. Смотрел на судью. — Он не сопротивлялся. Не пытался скрыться. Сам вызвал полицию. Какие экстренные обстоятельства, ваша честь? У полиции было время получить ордер. Они просто не захотели ждать.       Судья Лоуренс смотрела на него. Долго. Очень долго. Эндрю выдержал её взгляд. Не моргнул. Не отвел глаз.       — Я изучила материалы, — сказала она. Голос ее был ровным, но Эндрю заметил, как дрожит ее рука. — Ордер на обыск действительно был подписан задним числом. Судья, подписавшая его, находилась за пределами юрисдикции в момент обыска. Экстренные обстоятельства не подтверждаются материалами дела.       Пауза. Зал замер.       — Все улики, собранные в ходе обыска, признаются недопустимыми, — сказала она.       Зал взорвался. Журналисты закричали. Кто-то аплодировал. Кто-то свистел.       Эндрю не обернулся. Он смотрел на Абрама. Тот сидел на скамье подсудимых, откинувшись на спинку, с лёгкой усмешкой на губах.       Маккиннон вскочил.       — Ваша честь! — крикнул он. — У нас есть другие улики! Кровь на рубашке подсудимого была найдена не при обыске, а при личном досмотре в участке! Это законная процедура! Мы требуем, чтобы эта улика была допущена!       Судья постучала молотком, требуя тишины.       — Мистер Маккиннон, — сказала она, — вы предоставите доказательства того, что досмотр проводился с соблюдением всех процедур?       — Разумеется, ваша честь! — Маккиннон протянул приставу папку. — Протокол досмотра, подписанный офицером полиции и подсудимым. Кровь на рубашке была зафиксирована до того, как был выписан ордер на обыск. Это независимая улика, не связанная с обыском!       Эндрю взял папку. Пролистал. Не глядя. Просто для вида. Он знал, что там. Знал с самого начала. И учел это. Как и всё остальное.       — Ваша честь, — сказал Маккиннон, — мы просим признать эту улику допустимой. Кровь на рубашке подсудимого — это его собственная кровь? Нет. Это кровь его жертв. И она была найдена законным путем.       Судья Лоуренс смотрела на Эндрю. В ее глазах было сожаление.       — Ходатайство удовлетворено, — сказала она. — Кровь на рубашке подсудимого признается допустимой уликой.       Эндрю сел. На его губах играла легкая усмешка. Он знал, что это произойдет. Знал с того момента, как увидел протокол досмотра. Кровь на рубашке — это не смертельно. Это всего лишь кровь. Она доказывает, что Абрам был в доме. Она не доказывает, что он не защищался.       Он посмотрел на Абрама. Тот смотрел на него — спокойно, без паники. Он даже не вздохнул, когда судья признала кровь допустимой. Только чуть приподнял бровь, как бы спрашивая: «И это всё?»       В его глазах не было страха. Была только вера. Вера в Эндрю. Вера в то, что всё идёт по плану.       Эндрю усмехнулся краем губ. Откинулся на спинку стула, закинул ногу на ногу. В его позе не было напряжения. Была уверенность. Уверенность человека, который знает, что следующий ход — за ним.       Он посмотрел на Маккиннона. Тот стоял у своего стола, сжимая в руках протокол досмотра, и выглядел так, будто только что выиграл маленькую битву, не понимая, что война уже проиграна.       Эндрю перевел взгляд на Абрама.       — Всё под контролем, — сказал он одними губами.       Абрам кивнул. Усмехнулся. Откинулся на спинку скамьи подсудимых, скрестил руки на груди. Он выглядел так, будто смотрел фильм, в котором знал финал. Скучающий, уверенный, почти наглый.       Эндрю отвернулся. Поправил галстук. Посмотрел на судью.       — Мистер Миньярд! — окликнул его Маккиннон в коридоре.       Эндрю не спешил оборачиваться. Сначала он позволил себе сделать ещё два шага, давая прокурору время догнать его. Потом, словно нехотя, повернулся.       Прокурор стоял в двух шагах, с победной улыбкой на лице — той самой, которую репетируют перед зеркалом, когда думают, что выиграли. Идеальный пробор, ни одного волоска не на месте. Галстук завязан узлом, который, должно быть, занял у него десять минут. Эндрю смотрел на него и видел человека, который только что выиграл битву, даже не подозревая, что война давно проиграна.       — Вы думали, что выиграли, — сказал Маккиннон. — Но я нашел лазейку. Кровь на рубашке — это не всё. У нас есть его признание по телефону. У нас есть всё, чтобы посадить вашего клиента на всю жизнь.       Эндрю слушал его, скрестив руки на груди. Его лицо было спокойным, почти скучающим. Ни один мускул не дрогнул. Ни одна эмоция не отразилась в каре-зеленых глазах. Он смотрел на Маккиннона так, как смотрят на ребёнка, который пытается спорить о физике, не зная таблицы умножения.       — Вы никого не посадите, — ответил Эндрю. Голос его был ровным, без тени эмоций. — Потому что я не дам.       — Вы блефуете, Миньярд. Вы проиграли.       Маккиннон шагнул ближе. Его глаза горели. Эндрю заметил, как дрогнули его пальцы, сжимающие папку с документами. Нервы. Хорошо. Нервы — это слабость.       — В этот раз проиграете. А когда я упеку за решетку Натаниэля, настанет ваш черед.       Эндрю смотрел на него. Долго. Так долго, что Маккиннон начал ерзать. Его уверенность дала трещину — маленькую, едва заметную, но Эндрю увидел. Он всегда видел.       — К вашему сожалению, — сказал Эндрю, — ордер был не единственной вашей ошибкой. Вы оступились уже как минимум дважды.       Он сделал шаг вперед. Один шаг. Но этого было достаточно, чтобы Маккиннон попятился. Не от страха — от инстинкта. Человек всегда отступает перед хищником, даже если не понимает, что перед ним хищник.       Эндрю улыбнулся. Широко. Как хищник перед своей жертвой. Как лев, который уже выбрал, кого сегодня будет ужин.       — А я лишь хорошо заметаю следы, — сказал он. — Вам стоило внимательнее изучить мое досье.       Он развернулся. Не спеша. Аккуратно. Позволил себе на секунду задержаться — ровно настолько, чтобы Маккиннон успел почувствовать себя маленьким, ничтожным, раздавленным.       Эндрю пошел к комнате, где ждал Абрам.       Коридор, казалось, расступался перед ним. Люди, попадавшиеся на пути, отводили взгляды. Никто не решался заговорить.       Эндрю толкнул дверь.       Абрам сидел на стуле, откинувшись на спинку. Стакан с водой стоял нетронутым. Когда Эндрю вошел, Абрам даже не повернул головы — только перевел взгляд. Медленно, лениво, как сытый кот, который знает, что его всё равно погладят.       — Ну что? — спросил он. — Он еще жив?       Эндрю закрыл дверь. Сел напротив.       — Пока да, — ответил он. — Но его дни сочтены.       Абрам кивнул. И тут его взгляд скользнул по Эндрю — от лица вниз, по черному пиджаку, по белой рубашке, по узлу галстука. Остановился на запонках. Потом поднялся обратно.       — Ты сегодня, — сказал он, — очень… черный.       — Это цвет траура.       — По чьей-то карьере?       — По карьере Маккиннона.       Абрам усмехнулся краем губ. Не улыбнулся — именно усмехнулся, едва заметно.       — Знаешь, Миньярд, — сказал он, глядя на Эндрю из-под полуопущенных век, — когда ты встал и подошел к столу судьи… Я смотрел не на судью.       — На кого же?       — На твои плечи. На то, как пиджак сидит. — Он сделал паузу. — У тебя хороший портной.       — У меня хороший вкус.       — И отличная фигура.       Эндрю не отвел взгляд. Не моргнул. Но внутри стало жарко.       — Ты всегда такой наблюдательный? — спросил он.       — Только когда есть на что смотреть.       Тишина. Воздух стал тяжелым, как перед грозой.       — Следующий шаг, — сказал Эндрю. Он хотел вернуть диалог в деловое русло. Пока не стало слишком поздно. — Ты идешь на трибуну.       — Знаю.       — Расскажешь им свою историю.       — Ту, которую мы написали? — Абрам наклонил голову. — То есть ты хочешь, чтобы я врал под присягой.       — Я хочу, чтобы ты рассказал правду, — ответил Эндрю. — Ту, которую они захотят услышать.       Абрам смотрел на него. Долго.       — Знаешь, — сказал он тише, почти шепотом, — я думал о тебе. И не раз.       Эндрю не ответил. Вместо этого он встал.       Не спеша. Медленно. Как хищник, который решил, что время игр прошло. Он обошел стол, оказался рядом с креслом Абрама. Наклонился. Положил руки на подлокотники — по бокам, заключая Абрама в ловушку из черной ткани и собственного запаха.       Их лица разделяли считанные дюймы.       Эндрю чувствовал его дыхание — горячее, чуть сбившееся. Видел, как расширились зрачки Абрама, как на бледной коже проступили веснушки, которых раньше он не замечал. Видел каждую ресницу, каждую родинку, каждую трещинку на губах.       Абрам не отодвинулся. Не моргнул. Только смотрел — снизу вверх, с вызовом и ожиданием. В его глазах не было страха. Было предвкушение.       — Знаешь, Абрам, — сказал Эндрю. Голос его был низким, почти интимным, почти шёпотом. — Когда мы выиграем… это будет твоя расплата.       — За что? — Голос Абрама дрогнул. Всего на секунду.       — За все эти ночи. Ты расскажешь мне каждую мысль. Каждую деталь. И мы повторим то, что мне понравится больше всего.       Абрам усмехнулся, но усмешка вышла напряженной. Его губы чуть приоткрылись. Язык скользнул по нижней губе — медленно, почти неосознанно. Как будто он пробовал что-то на вкус. Как будто ждал.       Эндрю заметил это движение. Замер. Смотрел, как язык касается сухой кожи, как губа становится влажной, как свет лампы играет на этом маленьком жесте.       Его сердце пропустило удар.       — А если я откажусь? — спросил Абрам. Шепотом.       — Тогда я решу, что ты не заслужил узнать, о чем я думал, глядя на тебя в этом костюме.       Эндрю не двигался. Только наблюдал. Как Абрам сглатывает — движение кадыка, резкое, нервное. Как его пальцы сжимают подлокотник. Как его дыхание становится чаще.       Их губы почти касались.       Эндрю чувствовал запах Абрама — не тюремный шампунь, не дешевое мыло, а что-то свое, только его, то, что он запомнил ещё в комнате для свиданий. Чувствовал тепло его кожи, которое почти передавалось через воздух.       Они смотрели друг на друга. Секунда. Другая. Третья.       Абрам облизнул губы снова — медленнее, осознаннее. Как будто дразнил. Как будто говорил: «Ну давай. Я не боюсь».       Эндрю смотрел на его губы. На влажную нижнюю, на приоткрытый рот. На то, как язык скользит по зубам.       Внутри всё кричало: поцелуй его.       Но он не поцеловал.       Эндрю выпрямился. Резко. Отошел на шаг. Поправил галстук — спокойно, как будто ничего не произошло. Только дыхание было чуть глубже обычного. Только пальцы дрожали, когда он заправлял запонки.       — Играем, — сказал он. Голос был ровным. Слишком ровным.       Абрам остался сидеть. Смотрел на него снизу вверх. Его губы были приоткрыты. Глаза — темными от расширенных зрачков.       — Ты жесток, Миньярд, — сказал он тихо.       — Я адвокат, — ответил Эндрю, не оборачиваясь. — Это моя работа.       Он открыл дверь и вышел.       В коридоре он позволил себе выдохнуть. Прислонился к стене. Закрыл глаза.       — Чёрт, — прошептал он.       А внутри всё ещё горело.

***

      — Ваша честь, — сказал Эндрю, вставая. Голос его был спокоен, почти ленив, как у человека, который знает, что сейчас произойдет нечто важное, но не для него — для зрителей. — Сторона защиты вызывает свидетеля. Мистер Веснински, пройдите на свидетельскую трибуну.       Зал загудел. Журналисты зашептались, зашуршали блокнотами, защелкали ручками. Судья Лоуренс подняла молоток, стукнула раз, другой, третий — пока тишина не установилась, неохотная, нервная.       — Тишина в зале!       Абрам встал.       Не торопясь. С достоинством. Он поправил пиджак — жест, который выглядел небрежным, но Эндрю знал: отрепетированным до мелочей. Серый костюм сидел идеально, и каждый, кто смотрел на Абрама, видел не подсудимого. Видели человека, который не сломлен. Который не боится.       Он прошел к свидетельской трибуне. Медленно. Спокойно. Каждый шаг звучал в тишине как удар метронома. Поднял руку, присягнул. Его голос был твердым, ясным, без тени сомнения.       — Клянусь говорить правду, только правду и ничего кроме правды.       Он сел. Посмотрел на Эндрю. В глазах не было пустоты. Был вызов. И доверие. И что-то еще, что Эндрю не позволял себе расшифровывать.       Эндрю кивнул. Один раз. Коротко.       — Мистер Веснински, — начал он, подходя к трибуне. Его голос был ровным, почти будничным. Он не смотрел на присяжных. Он смотрел только на Абрама. — Вы знаете, за что вас судят?       — Знаю, — ответил Абрам. — Убийство пяти человек.       — Вы убили этих людей?       — Да.       Зал замер. Судья подняла молоток, но не постучала. Замерла в ожидании. Журналисты перестали писать. Даже присяжные, которые должны были сохранять нейтральное выражение лица, замерли, глядя на Абрама.       — Расскажите, как это произошло, — сказал Эндрю.       Абрам посмотрел на него. В его глазах не было страха. Была сталь. И что-то еще — то, что присяжные должны были увидеть. Искренность. Или её иллюзию. Эндрю не знал, что сейчас будет. И это был риск. Но без риска не выигрывают.       — Я пришел в дом отца, — сказал Абрам. Голос его стал тише. Не шепот — но интимный, почти личный. Как будто он рассказывал эту историю не присяжным, не судье, а одному-единственному человеку. Эндрю. — В дом, который никогда не считал своим. В котором всегда приходилось выживать.       — Расскажите присяжным, что значит «всегда выживал».       Абрам молчал. Секунду. Две. Три. Он смотрел не на присяжных. Он смотрел на Эндрю. Только на него. В зале стало так тихо, что слышно было, как тикают часы над дверью.       — Мой отец всегда казался успешным бизнесменом, — начал Абрам. — Наша семья была идеальной картинкой. Муж в достатке, жена красавица и сын, копия своего отца. Но эта сказка рушилась, стоило гостям уйти и дверному замку закрыться.       Он сделал паузу. Сглотнул. Эндрю видел, как дрогнул кадык.       — Мой отец был жестоким человеком.       — Что вы имеете в виду под жестоким человеком? — спросил Эндрю. Голос его был мягким, почти сочувственным. Игра. Чистая игра. Но присяжные не знали этого.       — Наказания над детьми — это привычная история, — сказал Абрам. — Но в руках моего отца это была изощренная игра. Он бил меня. Ремнем. Кулаками. Ногами. Он запирал меня в подвале. На сутки. На двое. Я сидел в темноте и слушал, как крысы скребутся за стенами.       Он замолчал. В зале кто-то всхлипнул — женщина из присяжных, та, с седыми волосами.       — Но даже это казалось мелочью, — продолжил Абрам. — Самое ужасное случилось, когда мне было двенадцать. Я увидел, как он резал человека. Должника. Тот был привязан к стулу в подвале. Он кричал. А я стоял в углу. И смотрел.       — Вы не могли уйти в тот момент? — спросил Эндрю.       — Нет. — Абрам наклонил голову. — Лола Малкольм считалась его подручной. Его любимицей. В ту ночь она держала меня. Держала лезвие ножа у моего горла.       Он закатал рукава рубашки до локтя.       Эндрю замер. Он знал, что будет, но каждый раз, когда видел эти шрамы, внутри что-то сжималось. Семь круглых отметин, похожих на оспины. Белые, гладкие, страшные.       — Это Лола Малкольм, — сказал Абрам. — Она проверяла меня на прочность. Сигаретами. Ножами. Даже отец не позволял себе подобного, но ей всегда прощал. Я считал шрамы каждый день, чтобы не забыть, кто я есть.       Он опустил руки. Посмотрел на присяжных.       — Я был жертвой. С рождения. В тот вечер я впервые хотел себя защитить.       — Возражение! — крикнул Маккиннон, вскакивая. Его стул отлетел назад, ударился о стену. — Свидетель дает показания, не имеющие отношения к делу!       — Поддерживается, — сказала судья Лоуренс. — Мистер Миньярд, придерживайтесь фактов.       — Факты, ваша честь, — сказал Эндрю, не оборачиваясь. — Факты в том, что мой клиент защищал свою жизнь. У меня нет больше вопросов.       Он сел.       Маккиннон встал. Поправил галстук. Подошел к трибуне. Его лицо было спокойным — но Эндрю видел, как дрожат его пальцы. Он боялся. Боялся, что проиграет. И правильно делал.       — Мистер Веснински, — сказал он, — вы сказали, что убивали в целях самообороны. Это правда?       — Правда, — ответил Абрам.       — Тогда почему вы нанесли шесть ударов топором? — Маккиннон подошел ближе.       Абрам смотрел на него. В его глазах не было пустоты. Была боль. Или то, что должно было выглядеть как боль.       — Потому что они не останавливались, — сказал он. — Они били меня двадцать пять лет. Они не останавливались. А когда я пришел поговорить, они были готовы начать стрелять.       Он наклонил голову. Взгляд стал тяжелым, почти гипнотическим.       — Вы когда-нибудь были в подвале, мистер Маккиннон? В темноте? Когда не знаете, выйдете ли вы оттуда живым?       Маккиннон побледнел. Его губы дрогнули.       — Это не ответ, мистер Веснински.       — Это единственный ответ, который у меня есть, — сказал Абрам.       — Вы убили пять человек! — Маккиннон повысил голос. — Вы убили их с особой жестокостью! Вы не жалеете об этом!       — Я не жалею, — сказал Абрам. Спокойно. Ровно. Как будто обсуждал погоду. — Я не жалею, что защищал себя. Я не жалею, что выжил.       Он посмотрел на присяжных. На судью. На Маккиннона.       — Я жалею только о том, что не сделал этого раньше.       Зал замер. Маккиннон открыл рот, чтобы что-то сказать, но не смог. Он сел. Побежденный. Уничтоженный.       Эндрю встал.       — У меня есть еще вопросы, ваша честь.       — Задавайте, — сказала судья.       Эндрю подошел к трибуне. Посмотрел на Абрама. Тот смотрел на него. В глазах — спокойствие. Доверие. И тень усмешки, которую никто, кроме Эндрю, не заметил.       — Мистер Веснински, — сказал Эндрю, — вы сказали, что не жалеете. Но если бы вы могли вернуться в тот вечер, вы бы поступили иначе?       Абрам молчал. Долго. Так долго, что Эндрю начал считать удары собственного сердца. Один. Два. Три.       — Нет, — сказал Абрам. — Я бы поступил так же. Потому что я не хотел умирать. Потому что я хотел жить. Потому что теперь у меня есть ради чего жить.       Он посмотрел на Эндрю. В его глазах не было пустоты.       — У меня есть вы, — сказал он. Тихо. Но в тишине зала это прозвучало как выстрел.       Зал ахнул. Журналисты защелкали камерами, зашуршали блокнотами. Судья стучала молотком, требуя тишины.       — Тишина в зале!       Эндрю не слышал ничего.       Он смотрел на Абрама. На рыжие волосы, которые снова упали на лоб. На бледное лицо, на котором играла легкая, едва заметная усмешка. На голубые глаза, в которых не было пустоты. Там был только он.       — У меня нет больше вопросов, ваша честь, — сказал Эндрю.       Он сел. Сердце колотилось где-то в горле. Он не позволил себе улыбнуться.       Но внутри всё пело.       — Ваша честь, — сказал Маккиннон, вставая для заключительной речи. — Обвинение доказало, что подсудимый убил пять человек. С особой жестокостью. Хладнокровно. Он не отрицает этого. Он не жалеет об этом. Он говорит, что защищал себя. Но где доказательства? Где оружие, из которого в него стреляли? Где свидетели, которые видели, как его отец угрожал ему? Их нет. Есть только слова человека, который признался в убийстве.              Он повернулся к присяжным.              — Мы просим вас признать подсудимого виновным по всем пунктам обвинения. Потому что закон есть закон. И никто не имеет права убивать. Даже если он думает, что у него есть причина.                     Эндрю встал. Медленно. Спокойно. Он подошел к присяжным. Посмотрел на каждого. Взгляд зацепился за яркие зеленые глаза. Он знал их владельца. Они были в одной лодке.       Они его пешки.              — Закон есть закон, — сказал он. — Это правда. Но справедливость — это не только закон. Справедливость — это видеть человека за уликами. Видеть боль за кровью. Видеть выжившего за убийцей.              Он повернулся к Абраму. Тот сидел на скамье подсудимых, прямой, спокойный. Смотрел на него.              — Мой клиент не отрицает, что убил пять человек, — сказал Эндрю. — Он не просит прощения. Он не играет роль жертвы. Потому что он не жертва. Он выживший. Человек, который двадцать пять лет терпел насилие. Которого били. Которого запирали в подвале. Которого жгли сигаретами. Который стоял на мосту и считал до трех, потому что не видел смысла жить.              Он посмотрел на присяжных.              — А в тот вечер он пришел не убивать. Он пришел поговорить. Но его встретили с оружием. И он защищался. Не как убийца. Как человек, который устал умирать.              Он сделал паузу.              — У обвинения нет доказательств того, что мой клиент напал первым. Нет доказательств того, что он не защищался. Нет доказательств того, что он нанес все шесть ударов до того, как нападение прекратилось. Есть только его слова. И его история. История человека, который выжил.              Он посмотрел на Абрама. Тот улыбнулся.              — Я прошу вас признать моего клиента невиновным. Потому что обвинение не доказало его вину вне разумных сомнений. Потому что у него была причина защищаться. Потому что он заслуживает второго шанса.              Он сел.              Судья Лоуренс смотрела на присяжных. Те сидели, сцепив руки, с серьезными лицами.       — Присяжные, вы удаляетесь для вынесения вердикта, — сказала судья Лоуренс. Голос её был ровным, почти безразличным. — У вас есть всё необходимое?       Старшина присяжных — мужчина лет пятидесяти, с темными волосами и тяжелым взглядом. Его предплечья окутывали языки пламени — старая татуировка, сделанная, наверное, ещё в молодости. Он кивнул и встал. Остальные потянулись следом. Как марионетки. Как хорошо отрепетированный хор.       — Да, ваша честь.       — Тогда прошу.       Присяжные вышли. Дверь за ними закрылась с глухим, окончательным звуком.       Эндрю смотрел на эту дверь. Считал. Не минуты. Не секунды. Удары собственного сердца. Слишком быстро. Слишком громко. Он не позволял себе думать о том, что может пойти не так. Потому что всё уже было решено. Ваймак обещал. Лисы сделали своё дело. Оставалось только ждать.       Абрам сидел на скамье подсудимых. Прямой. Спокойный. Он не смотрел на дверь. Он смотрел на Эндрю. В его глазах не было страха. Не было сомнений. Было что-то другое. То, что Эндрю не позволял себе называть.       — Боишься? — спросил Эндрю одними губами.       — Нет, — ответил Абрам также, беззвучно. — Я верю в тебя.       Эндрю отвел взгляд. Посмотрел на свои руки. На папку с документами, которые больше не имели значения. На распечатку Жана, которая стала ключом, но теперь была просто бумагой. На фотографии — кровавые, страшные, которые он изучал ночами напролет. Они тоже потеряли смысл.       В зале было тихо. Слишком тихо. Журналисты замерли в ожидании. Судья Лоуренс сидела неподвижно, как статуя. Её лицо ничего не выражало, но Эндрю знал: она ждала. Ждала, когда закончится этот спектакль. Ждала, когда она сможет уйти домой и забыть, что согласилась на сделку.       Время тянулось медленно, как патока. Эндрю чувствовал каждую секунду. Каждый удар сердца. Каждый вздох Абрама, который сидел слишком близко и слишком далеко одновременно.       Дверь открылась.       Присяжные вернулись.       Они шли не спеша. Их лица были спокойными — слишком спокойными для людей, которые только что вынесли решение о чьей-то судьбе. Эндрю смотрел на каждого. На женщину с седыми волосами, которая смотрела в пол. На мужчину в очках, который поправлял галстук нервными движениями. На старшину — его татуировки виднелись из-под закатанных рукавов, языки пламени плясали на напряженных мышцах.       Они сели. Все, кроме старшины.       Судья Лоуренс посмотрела на него.       — Вы вынесли вердикт?       — Да, ваша честь. — Голос его был ровным, спокойным. Эндрю заметил, как дрогнули его пальцы, лежащие на столе. Но только он. Только тот, кто привык замечать такие мелочи.       — Огласите.       Старшина встал. Его лицо было спокойным. Руки не дрожали. Он посмотрел на судью, потом на прокурора, потом на подсудимого. Взгляд задержался на Эндрю — на секунду, не больше. Но Эндрю увидел. Увидел в этом взгляде то, что нельзя было произнести вслух: «Я сделал, что ты просил. Мы в расчете».       — По всем пунктам обвинения, — сказал он, и в зале стало так тихо, что слышно было, как тикают часы над дверью, — …невиновен.       Пауза. Одна секунда. Две. Три.       А потом зал взорвался.       Журналисты повскакивали с мест. Кто-то аплодировал — репортеры из таблоидов, которые пришли за сенсацией и получили её. Кто-то кричал — возмущенные зеваки, которые не понимали, как убийца может быть оправдан. Вспышки камер резали глаза, ослепляли, превращали зал в адское месиво из света и тени.       Судья Лоуренс стучала молотком, требуя тишины.       — Тишина в зале! Тишина!       Но её никто не слушал.       Эндрю не слышал ничего. Он стоял за столом защиты, сжимая в руках папку с документами, которые больше не нужны. Его лицо было спокойным. Маска не дрогнула. Ни один мускул не выдал того, что творилось внутри.       Он поднял глаза.       Абрам стоял за стеклом скамьи подсудимых. Охранники уже отпирали дверь — ключ повернулся в замке с металлическим лязгом, который Эндрю услышал даже сквозь гул толпы. Абрам не двигался. Он смотрел на Эндрю. В его глазах не было ничего. Был вопрос.       Эндрю кивнул. Один раз. Коротко.       Абрам шагнул вперед. Не побежал. Не бросился. Шагнул. Спокойно. Ровно. Как человек, который знает, что время теперь работает на него.       Они встретились в центре зала. Журналисты орали. Камеры щелкали. Судья требовала тишины. Кто-то крикнул: «Позор!» Кто-то зааплодировал снова.       Эндрю посмотрел на Абрама. В глаза.       — Уходим, — сказал он. — Быстро.       Они пошли к выходу. Через толпу. Через крики. Через вспышки камер. Эндрю не оборачивался. Абрам шел рядом, не отставая, не приближаясь. Их плечи почти касались, но не касались. Их руки висели вдоль тел, но не соприкасались.       Вспышки камер ослепляли. Журналисты лезли вперед, выкрикивая вопросы:       — Мистер Миньярд! Прокомментируете вердикт?!       — Мистер Веснински! Как вы себя чувствуете?!       — Это правда, что вы работали на мафию?!       Эндрю молчал. Абрам тоже. Они шли, и толпа расступалась перед ними — не потому, что просили, а потому что люди чувствовали: перед ними победители. И победителям не перечат.       На улице их ждал черный Infiniti с тонировкой «ноль процентов света». Задняя дверь открылась бесшумно, как вздох. Водитель — молодой парень в черном костюме — стоял у машины, держа дверь открытой. Он молча кивнул.       — Господин Морияма прислал, — сказал он. — Просил передать, что вы можете не спешить возвращаться в Нью-Йорк.       Эндрю усмехнулся. Ичиро, как всегда, знал больше, чем говорил. Знал, что после суда ни он, ни Абрам не захотят сразу возвращаться в город. Знал, что им нужно время. Неделя. День. Хотя бы несколько часов.       — Садись, — сказал он Абраму.       Они сели на заднее сиденье. Дверь закрылась с глухим, окончательным звуком, отрезая их от криков журналистов, от вспышек камер, от всего, что осталось на ступенях суда. Мир снаружи перестал существовать.       В машине пахло кожей и дорогим табаком. Они не раз курили с Ичиро здесь. Этот запах давно стал частью этой машины. Частью его жизни. Кондиционер работал бесшумно, поддерживая идеальную температуру. Шторы на окнах были опущены, пропуская ровно столько света, чтобы видеть лица, но не разглядывать детали.       Салон был погружен в полумрак. Только редкие блики уличных фонарей скользили по полированному дереву, по кожаным сиденьям, по пальцам Абрама, которые лежали на коленях. Машина двигалась плавно, почти незаметно, и единственным звуком, кроме дыхания, было тихое гудение двигателя.       Абрам сидел рядом. Не прикасался. Не смотрел. Он уставился в окно, на серый, мокрый Балтимор, который проплывал за стеклом. Город казался чужим, хотя он родился здесь, вырос здесь, убил здесь. Теперь он смотрел на знакомые улицы и не узнавал их. Или не хотел узнавать.       Эндрю смотрел на него. На его профиль — острый, напряженный. На рыжие волосы, которые он разлохматил после суда, и они падали на лоб непослушными прядями. На его руки, лежащие на коленях, — длинные пальцы, обкусанные ногти, шрамы от сигарет на тыльной стороне ладоней. Он дрожал. Мелко, почти незаметно. Но Эндрю видел. Он всегда видел.       — Как ты это сделал? — спросил Абрам. Голос его был тихим, ровным. Слишком ровным.       — Что именно? — Эндрю смотрел на дорогу, но краем глаза следил за ним.       — Присяжные. — Абрам повернулся к нему. В голубых глазах не было пустоты. Был вопрос. Холодный, спокойный, въедливый. — Их не купишь словами. Я знаю. Я видел их лица.       Эндрю молчал. Секунду. Две. Он знал, что Абрам спросит. Знал с того момента, как старшина присяжных огласил вердикт.       Медленно, не торопясь, он достал из кармана пиджака серебряную зажигалку. Повертел её в пальцах.       — Кевин Дэй, — сказал он. — И Лисы.       — Ты купил целое агентство, — сказал Абрам. Не вопрос. Констатация.       — Я ничего не делал, — ответил Эндрю. — Они сами сыграли свои роли хорошо. Ваймак постарался.       — Ты знаком с Ваймаком?       — Я проходил у него практику на последнем курсе. — Эндрю достал сигарету, прикуривая.       Зажигалка щелкнула в тишине салона, и на секунду вспышка осветила его лицо — спокойное, расслабленное, как после долгой, тяжелой работы, которая наконец закончилась. Дым вырвался из его горла, и впервые за это время он позволил себе расслабиться.       — Старик слишком любит давать вторые шансы.       Он сделал еще одну затяжку, глубокую, медленную, чувствуя, как никотин растекается по крови, снимая напряжение, которое копилось неделями. Сигарета была крепкой, горькой, и этот вкус сейчас казался правильным. Голубоватый дым тянулся к потолку, завиваясь в причудливые спирали, и Эндрю следил за ним рассеянным взглядом.       — Федералы сами наняли их в качестве присяжных, — продолжил он. — Это была их вторая ошибка.       — Они не знали про вашу связь? — Абрам усмехнулся. В усмешке было что-то новое. Не насмешка. Уважение. Или то, что на него похоже.       Эндрю повернулся к нему. Встретил его взгляд. В голубых омута отражались огни проплывающих за окном фонарей — золотые блики скользили по зрачкам, делая их почти живыми, почти теплыми.       — Потому что я заметаю следы лучше, чем кто-либо в этом городе, — сказал он. — Это моя работа.       Абрам усмехнулся. Усмешка была кривой, усталой, но в ней не было горечи. Только понимание. Он провел рукой по волосам — откинул рыжие пряди со лба, но они тут же упали обратно.       — Ты хороший адвокат, — сказал он.       — Я знаю.       — И скромный.       — Скромность — для тех, кому нечем гордиться. — Эндрю усмехнулся краем губ. — Ты дублируешь Ичиро.       — Уж простите, — Абрам развел руками, и в этом жесте было что-то почти театральное, — ты просто слишком уверен в себе. Но мне это нравится.       Он смотрел на Эндрю. В его глазах не было пустоты. Было что-то, что Эндрю не позволял себе увидеть. Не здесь. Не сейчас. Слишком много окон, слишком близко водитель, слишком хрупкий момент, который может рассыпаться от одного неосторожного движения.       — Я ждал этого, — сказал Абрам. Голос его был низким, хриплым, и в нем не было просьбы. Констатация.       — Чего? — спросил Эндрю.       — Этого. — Абрам кивнул в сторону окна, за которым осталось здание суда. — Тебя. Этого момента. Когда я смогу сделать то, что хотел с той самой секунды, как ты вошел в комнату для свиданий.       Он усмехнулся. Усмешка была дерзкой, почти нахальной. Он откинулся на спинку сиденья, положил руки на подлокотники, и в его позе было что-то расслабленное, почти ленивое.       — Ты тогда зашел в этом своем идеальном костюме, с этим своим идеальным галстуком, с этим своим ледяным лицом. И я подумал: этого я хочу. Этого. Не свободу. Не оправдание. Его.       Эндрю молчал. Смотрел на него. Внутри все дрожало, но лицо оставалось спокойным. Он чувствовал, как кровь приливает к вискам, как пульс учащается. Но маска держалась.       — И что ты хочешь сейчас? — спросил он.       — То же самое, — ответил Абрам. — Только теперь я могу это взять.       Он откинулся на спинку сиденья, сложил руки на груди, смотрел на Эндрю с вызовом. В его позе не было напряжения. Была уверенность. Ноги чуть расставлены, бедра расслаблены, голова чуть набок. Он выглядел так, будто пришел на светскую вечеринку, где все остальные — лишь прислуга.       — Ну? — сказал он. — Ты будешь меня целовать, или мне самому приступать?       Эндрю смотрел на него. На рыжие волосы, падающие на лоб. На смуглую кожу с веснушками, которые в полумраке казались почти золотыми. На голубые глаза, в которых горел огонь. На губы — тонкие, бледные, чуть приоткрытые. Ждущие.       — Ты всегда такой наглый? — спросил он.       — Только когда хочу чего-то по-настоящему, — ответил Абрам. — А я хочу тебя. С той самой секунды. Ты не представляешь, чего мне стоило не наброситься на тебя в той комнате.       Эндрю усмехнулся.       — И что тебя остановило?       — Камера под потолком, — сказал Абрам. — Охранники. И то, что ты бы не оценил. — Он наклонил голову. — Но сейчас всего этого нет. А ты, кажется, готов оценить.       Эндрю сделал последнюю затяжку — глубокую, долгую, чувствуя, как дым наполняет легкие, как никотин бьет в голову, добавляя секунду, еще одну секунду на размышление. Затушил сигарету в пепельнице. Медленно. Аккуратно. Потом повернулся к Абраму.       — Иди сюда, — сказал он.       Абрам не двинулся. Усмехнулся.       — Иди ты, — сказал он. — Я ждал достаточно долго. Теперь твоя очередь.       Эндрю смотрел на него. В его глазах не было страха. Не было неуверенности. Был вызов. Он почувствовал, как внутри что-то переворачивается — то ли раздражение, то ли восхищение, то ли желание, которое он так долго подавлял.       Он протянул руку. Положил ладонь на затылок Абрама. Пальцы скользнули в рыжие волосы — мягкие, непослушные, они пахли тюремным шампунем и свободой. Он чувствовал, как бьется пульс под пальцами. Сильно. Часто. Кожа была горячей, почти липкой от напряжения.       — Не торопись, — прошептал он.       Эндрю притянул его ближе. Тот не сопротивлялся. Подался вперед, и теперь они были в нескольких дюймах друг от друга. Эндрю чувствовал его дыхание — горячее, прерывистое, с хрипотцой, которая стала для него родной. Чувствовал запах его волос — дешевый шампунь, что-то химическое, и под этим — что-то свое, только его, неуловимое.       — Ты уверен? — спросил он.       — Я никогда не был так уверен, — ответил Абрам.       Эндрю провел большим пальцем по его губе. Медленно. Чуть надавил, приоткрывая. Абрам выдохнул — тихо, почти неслышно, но Эндрю услышал. Услышал, как дрогнуло его дыхание, как сбился ритм.       — Тогда не отвлекай, — сказал Эндрю. — И не говори.       — Заставь меня замолчать.       Эндрю наклонился.       Их губы встретились.       Первый контакт был жестким. Не нежным. Не осторожным. Абрам впился в его губы, как хищник, который наконец добрался до добычи. Его руки вцепились в плечи Эндрю, притягивая ближе, еще ближе, так, чтобы между ними не осталось воздуха. Эндрю чувствовал, как дрожит его тело — не от страха, от нетерпения. Чувствовал его язык, который скользнул в его рот, настойчивый, жадный. Чувствовал его пальцы, которые сжимали ткань пиджака, как будто он боялся, что Эндрю исчезнет, если он ослабит хватку.       — Торопишься? — прошептал Эндрю в его губы.       — Я ждал слишком долго, — ответил Абрам. — Я имею право торопиться.       Эндрю усмехнулся. Углубил поцелуй. Медленно. Нарочито не спеша. Абрам застонал — тихо, в горле, не то от нетерпения, не то от удовольствия.       — Ты делаешь это специально? — спросил он, отрываясь от губ Эндрю.       — Делаю что?       — Тянешь.       — Я хочу насладиться, — ответил Эндрю. — Я имею право.       Абрам смотрел на него. В его глазах не было пустоты. Был огонь.       — Тогда наслаждайся быстрее, — сказал он. — Я хочу тебя.       Эндрю поцеловал его снова. Глубоко. Медленно. Абрам ответил. Его руки скользнули с плеч на шею, с шеи — в волосы. Он запустил пальцы в светлые волосы Эндрю, сжал их, притянул ближе, не давая отстраниться.       — Ты мой, — прошептал ему в губы Абрам.       Он отстранился. Посмотрел на него. В его глазах не было страха. Был огонь. И что-то еще. Что-то, что Эндрю наконец позволил себе увидеть.       Водитель припарковался у черного входа. Открыл дверь. В салон ворвался холодный вечерний воздух, пахнущий солью и свободой.       — Мистер Миньярд, мы приехали, — сказал он, не оборачиваясь.       Эндрю посмотрел на Абрама. Тот улыбался. Настоящей улыбкой. Той, что трогала глаза.       — Пойдем, — сказал Эндрю.       Он взял Абрама за руку. Тот не сопротивлялся. Позволил вести себя через служебный вход, через лифт, по коридору с толстым ковром, поглощающим звуки шагов. В лифте они стояли рядом, не касаясь. Смотрели на свои отражения в зеркальных стенах — два бледных лица, два взгляда, которые боялись поверить в происходящее.              Лифт остановился. Эндрю достал ключ-карту, открыл дверь.              Номер был небольшим, но уютным. Большая кровать с белоснежным бельем. Окно во всю стену — с видом на Балтимор, который уже не казался серым. Стол, на котором были разбросаны бумаги — те самые, которые Эндрю изучал ночами. На тумбочке — пустая чашка из-под кофе. На кресле — пиджак, который он снимал, когда засиживался допоздна.              Эндрю закрыл дверь. Повернулся к Абраму.              Тот стоял посреди комнаты, оглядываясь. Его руки были опущены. Глаза — голубые, льдисто-голубые — смотрели на кровать, на стол, на разбросанные бумаги. Он провел пальцами по стопке документов.              — Ты изучал это каждую ночь? — спросил он. Голос был тихим.              — Каждую, — ответил Эндрю.              Абрам повернулся к нему. Сделал шаг. Еще один. Теперь они стояли в футе друг от друга. В его глазах не было пустоты. Был огонь. Такой яркий, такой жаркий, что Эндрю чувствовал его кожей.              — Ты снимал это место две недели? — спросил Абрам. — Один?              — Один.              — И что ты делал здесь по ночам, Эндрю? — Абрам сделал шаг вперед. Медленный. Плавный. Как хищник, приближающийся к добыче. — Сидел за столом? Пил кофе? Смотрел на мои фотографии?              Эндрю не дрогнул. Стоял у двери, смотрел на него. Внутри все дрожало — каждая клетка, каждый нерв, каждый миллиметр кожи — но лицо оставалось спокойным. Маска, которую он носил годами, держалась идеально.              — Я работал.              — Работал, — повторил Абрам, растягивая слово, пробуя его на вкус. Он подошел ближе. Еще шаг. Теперь они стояли в нескольких дюймах друг от друга. Эндрю чувствовал его дыхание — горячее, прерывистое, с хрипотцой, которая стала для него родной за эти недели. — А что ты делаешь, когда не работаешь, Эндрю?              Его пальцы коснулись галстука Эндрю — черного, шелкового, завязанного идеальным узлом. Он провел по нему пальцами, от узла до конца, и обратно. Медленно. Не торопясь. Как будто изучал текстуру. Как будто запоминал.              — Что ты делал, когда думал обо мне?              Эндрю смотрел на него. На рыжие волосы, падающие на лоб. На смуглую кожу с веснушками, которые он так хотел целовать. На голубые глаза, в которых горел огонь. На тонкие губы, чуть приоткрытые, ждущие.              — Думал о том, как бы ты выглядел в моей постели, — сказал он. Голос его был ровным, но внутри все кипело. — Как ты звучишь. Как ты пахнешь.              — А теперь? — спросил Абрам. Его пальцы скользнули выше, к узлу галстука, к воротнику рубашки. — Что ты думаешь теперь?              — Что я хочу тебя.              Слова сорвались с губ раньше, чем он успел их остановить. И он не жалел. Не хотел жалеть.              Абрам усмехнулся. Усмешка была дерзкой, почти нахальной, и в ней было что-то, от чего у Эндрю перехватило дыхание.              — Тогда докажи.              Эндрю взял его лицо в свои ладони. Пальцы дрожали. Ладони горели. Он чувствовал тепло его кожи, легкую щетину на скулах, биение пульса под пальцами. Сильное. Частое. Живое.              Он провел большими пальцами по скулам Абрама, по щекам, по губам. Медленно. Нежно. Абрам приоткрыл рот, позволяя пальцу скользнуть внутрь. Эндрю чувствовал его язык — горячий, влажный, дрожащий. Чувствовал его дыхание — прерывистое, нетерпеливое. Чувствовал его желание — такое же сильное, как его собственное.              — Миньярд, — начал Абрам, но не закончил.              Эндрю наклонился. Поцеловал его.              Не нежно. Не осторожно. Жестко. Грубо. Как будто хотел выжечь на его губах свое имя. Как будто хотел, чтобы Абрам забыл всё, что было до этого. Как будто хотел, чтобы он помнил только это.              Абрам впился в его губы в ответ. Его руки вцепились в плечи Эндрю, притягивая ближе, еще ближе, так, чтобы между ними не осталось воздуха. Их языки сплетались в жадном, голодном танце. Их зубы сталкивались, губы разбивались, дыхание смешивалось. Поцелуй был мокрым, грязным, полным голода, который копился неделями. Голода, который нельзя было утолить словами. Только так. Только сейчас. Только друг другом.              Эндрю толкнул его к стене. Абрам ударился спиной об обои, но не вскрикнул. Засмеялся. Прямо в поцелуй. Смех был хриплым, низким, и в нем не было насмешки. Только желание. Только нетерпение. Только он.              — Соскучился? — прошептал Абрам.              — Заткнись, — ответил Эндрю.              Он снова поцеловал его. Глубоко. Язык скользнул в рот Абрама — настойчиво, требовательно, без разрешения. Абрам не сопротивлялся. Он открылся, впустил его, ответил тем же. Его язык двигался в такт языку Эндрю, их дыхание смешивалось, их губы сплетались в жадном, голодном танце.              Эндрю чувствовал, как сердце Абрама бьется под его ладонью — быстро, громко, как у загнанного зверя. Чувствовал, как его собственное сердце отвечает тем же. Чувствовал, как напряжение, копившееся неделями, начинает отпускать, уступая место чему-то другому. Чему-то, чему он боялся дать имя.              Он отстранился. Резко. Сделал шаг назад.              Абрам остался у стены, тяжело дыша, с приоткрытыми губами, с алыми следами от поцелуев на губах. Его грудь вздымалась, глаза горели, рыжие волосы спутались, падая на лоб. Он выглядел так, как Эндрю всегда хотел его видеть — потерявшим контроль. Распавшимся на части. Его.              Эндрю стянул пиджак. Швырнул его на пол. Расстегнул две верхние пуговицы рубашки. Медленно. Нарочито не спеша. Абрам смотрел на его руки. На то, как открывается шея, ключицы, грудь. На смуглую кожу, на мелькнувшую татуировку на ребре.              — Красивый, — прошептал Абрам. Голос его был хриплым, сломанным.              Эндрю подошел к нему. Взял его лицо в свои ладони. Провел большими пальцами по скулам, по губам. Наклонился. Поцеловал его шею.              Горячо. Жадно. Влажно.              Он чувствовал, как бьется пульс под его губами — быстро, сильно, как птица в клетке. Чувствовал, как Абрам запрокидывает голову, подставляясь. Чувствовал, как его пальцы впиваются в его плечи, как ногти вдавливаются в кожу, оставляя следы.              Эндрю кусал чужую горячую кожу. Оставлял алые следы. Хотел, чтобы они остались. Хотел, чтобы Абрам смотрел на них и вспоминал. Хотел, чтобы все видели: он здесь. Он его.              — Эндрю, — выдохнул Абрам. Его голос дрожал. Тело дрожало. Он дрожал весь — от пальцев до кончиков волос.              Эндрю вновь отстранился. Резко. Отступил на шаг.              Абрам остался у стены. Его грудь вздымалась. Губы были приоткрыты. На шее горели алые следы. Он смотрел на Эндрю. Ждал.              Эндрю прошел к креслу. Сел. Откинулся на спинку. Провел рукой по волосам, откидывая их назад. На столике рядом стояла бутылка коньяка и пустой стакан. Он налил себе. Медленно. Аккуратно. Сделал глоток. Коньяк обжег горло, растекся теплом по телу, снимая напряжение, которое копилось неделями. Но не до конца. Не мог снять. Потому что напряжение было не в мышцах. Оно было в крови. В нем.              Абрам смотрел на него. Не двигался. Не приближался. Ждал.              — Ты собираешься стоять там весь вечер? — спросил Эндрю. Голос его был спокойным, почти равнодушным. Но внутри все дрожало.              — А ты собираешься пить коньяк в одиночестве? — ответил Абрам. В его голосе была усмешка.              — Я не в одиночестве.              — А я здесь.              — Тогда раздевайся.              Абрам усмехнулся. Медленно, нарочито не спеша, провел пальцами по воротнику рубашки. Расстегнул верхнюю пуговицу. Потом следующую. Потом еще одну. Его пальцы двигались плавно, как в танце, и Эндрю не мог оторвать взгляд. Он чувствовал, как коньяк обжигает горло, как сердце бьется где-то в ушах, как ладони становятся влажными.              — Я думал о тебе, — сказал Абрам. Голос его был низким, хриплым, с ноткой ленивой насмешки. — В камере.              — О чем именно? — спросил Эндрю, делая еще один глоток коньяка.              — О том, как ты будешь смотреть на меня, когда я разденусь.              Абрам сбросил рубашку с плеч. Ткань упала на пол. Открылась его грудь — бледная, покрытая шрамами, напряженная. Мышцы перекатывались под кожей. На сосках выступили капли пота. Эндрю сжал стакан. Пальцы побелели.              — О том, как твои руки будут скользить по моей коже, — продолжил Абрам. Он провел пальцами по груди, по животу, по бедрам. Медленно. Дразняще. — О том, как ты будешь целовать мои шрамы.              Его пальцы скользнули к ремню. Расстегнули пряжку. Медленно. Не торопясь. Металл звякнул. Абрам выдохнул.              — Я представлял, как ты трахаешь меня, — сказал он. — Грубо. Жестко. Как я кричу, и ты зажимаешь мне рот рукой, чтобы никто не услышал.              Эндрю поставил стакан. Слишком резко. Коньяк плеснулся на стол. Он не заметил.              — Я представлял, как ты кончаешь мне в рот, — продолжил Абрам, расстегивая пуговицу на брюках. — Как ты смотришь на меня, когда я глотаю. Как ты говоришь мое имя.              Он снял брюки. Остался в одних боксерах. Его тело было бледным, покрытым шрамами, напряженным. Член под тканью стоял, и Эндрю видел это. Видел, как ткань натягивается, как капля смазки проступает на светлой ткани. Абрам не скрывал. Не стеснялся. Смотрел на Эндрю с вызовом.              — Я представлял, как ты прикасаешься ко мне, — сказал Абрам. — Как твои пальцы сжимают мои бедра. Как ты входишь в меня. Как я чувствую тебя внутри. Как я не могу дышать, потому что ты слишком глубоко.              Он оставил брюки посреди комнаты. Подошел к креслу. Медленно. Плавно. Каждый шаг был как танец. Его бедра двигались, мышцы перекатывались, член покачивался в такт шагам. Эндрю не мог оторвать взгляд. Не мог дышать. Не мог думать.              — Ты кончил? — спросил Эндрю. Голос его был хриплым, чужим.              — Нет, — ответил Абрам. — Я ждал тебя.              Он сел на колени Эндрю. Лицом к лицу. Их губы были в нескольких дюймах друг от друга. Абрам чувствовал его дыхание — горячее, с запахом коньяка. Чувствовал его взгляд — каре-зеленые глаза, в которых горел огонь. Чувствовал его тело под собой — напряженное, дрожащее, живое.              Абрам наклонился. Поцеловал его. Медленно. Глубоко. Его язык скользнул в рот Эндрю, и тот ответил. Жадно. Нетерпеливо. Их языки сплетались, губы впивались друг в друга, зубы сталкивались. Поцелуй был грязным, мокрым, полным отчаяния.              Абрам начал двигаться. Медленно. Плавно. Он терся своим членом о бедро Эндрю сквозь ткань брюк. Раз. Другой. Третий. Ткань намокла от смазки. Эндрю чувствовал жар его тела через ткань. Чувствовал, как твердый член скользит по его бедру. Чувствовал, как его собственный член отвечает тем же.              — Чувствуешь? — прошептал Абрам в губы Эндрю. — Как я хочу тебя?              — Чувствую, — ответил Эндрю. Голос его был хриплым, сломанным.              — Это ты сделал, — сказал Абрам. — Только ты. Две недели. Каждую ночь. Каждый раз, когда закрывал глаза, я думал о тебе. О том, как ты трахаешь меня. Как я кончаю от тебя. Как ты шепчешь мое имя.              Он двигался быстрее. Его дыхание сбивалось. Пальцы вцепились в плечи Эндрю, ногти впивались в кожу, оставляя красные полумесяцы.              — Я хочу тебя, — прошептал Абрам. — Я хочу тебя так сильно, что готов…              Эндрю прервал его. Расстегнул оставшиеся пуговицы рубашки. Сбросил её с плеч. Ткань упала на пол. Абрам смотрел на его руки, на то, как открывается кожа, грудь, живот. На мелькнувшую татуировку на ребре. На темные соски, которые встали от холода или от желания — он не знал.              — Красивый, — прошептал Абрам.              — Заткнись, — ответил Эндрю.              Абрам наклонился. Поцеловал его шею. Легко. Невесомо. Потом чуть сильнее. Потом оставил след. Эндрю запрокинул голову, подставляясь под чужие губы. Его пальцы сжали рыжие волосы, чуть оттягивая назад. Кожа натянулась, и Абрам застонал — тихо, в горле.              — Ненавижу тебя, — прошептал Эндрю.              — Я знаю, — ответил Абрам. — Но тебе нравится.              Он поцеловал его снова. Сильнее. Жаднее. Его язык скользнул по шее, по ключице, по груди. Он лизал, кусал, оставлял следы. Эндрю дышал тяжело, его пальцы сжимали волосы, его тело напряглось.              Он не выдержал.              Эндрю подхватил Абрама под бедра, приподнял. Тот обхватил его ногами за талию, прижался всем телом. Эндрю чувствовал его — горячего, твердого, дрожащего. Чувствовал, как его член упирается в его живот, как капля смазки оставляет влажный след на коже.              — Ты сильный, — прошептал Абрам.              — Заткнись, — повторил Эндрю.              Он понес его к кровати. Абрам не отпускал его шею, впивался пальцами в плечи, оставляя красные следы на коже. Эндрю не обращал на них внимания. Он чувствовал только его. Только его дыхание, его губы, его руки. Только его.              Он опустил Абрама на кровать. Тот откинулся на спину, раскинул руки, смотрел на Эндрю снизу вверх с вызовом. Его тело было бледным, покрытым шрамами, напряженным. Член стоял, упираясь в живот, на головке блестела смазка. Рыжие волосы разметались по белоснежной наволочке.              — Нравится? — спросил Абрам.              — Очень, — ответил Эндрю.              Он стянул рубашку. Швырнул на пол. Навис над Абрамом, опираясь на руки. Их лица были в нескольких дюймах друг от друга. Эндрю чувствовал его дыхание — горячее, прерывистое. Чувствовал его запах — тюремный шампунь, что-то дешевое, химическое, и под этим — что-то свое, только его, неуловимое, как обещание.              — У тебя мощные руки, — прошептал Абрам.              — Заткнись.              Эндрю поцеловал его. Яростно. Жадно. Грязно. Их языки сплетались, губы впивались друг в друга, зубы сталкивались. Абрам застонал в поцелуй — громко, не сдерживаясь. Его руки обхватили шею Эндрю, притягивая ближе, еще ближе, так, чтобы между ними не осталось воздуха.              Эндрю отстранился. Провел губами по подбородку Абрама, по шее, по ключице. Поцеловал шрам на груди. Медленно. Нежно. Абрам вздохнул — тихо, почти неслышно.              — Эндрю, — прошептал он.              — Я здесь.              Эндрю поцеловал следующий шрам. На ребре. Потом на животе. Потом на боку. Его губы скользили по коже Абрама, отмечая каждый рубец, каждую неровность. Он чувствовал, как мышцы под его губами напрягаются и расслабляются. Чувствовал, как Абрам изгибается, сжимает простыни в кулаках, дышит тяжело, прерывисто.              — Ты хочешь меня? — спросил Эндрю, поднимая голову.              — Ты знаешь, что да, — ответил Абрам. — Трахни меня, Эндрю. Я хочу чувствовать тебя внутри.              Эндрю усмехнулся. Провел рукой по его бедру, по животу, по груди. Медленно. Дразняще. Абрам выдохнул, выгибаясь.              — У меня нет смазки, — сказал Эндрю.              Абрам замер.              — Что?              — Смазки нет, — повторил Эндрю. — Я не планировал трахать тебя сегодня. У меня не было времени купить.              Абрам смотрел на него. В его глазах не было пустоты. Был огонь. Сначала недоумение. Потом понимание. Потом ярость.              — Ты издеваешься, — сказал он.              — Нет, — ответил Эндрю. — Я серьезен.              — Ты привел меня в отель, раздел, положил на кровать, целовал каждый мой шрам, довел до исступления, и теперь говоришь, что у тебя нет смазки?              — Именно.              Абрам застонал. Откинулся на подушки, закрыл лицо руками. Его грудь вздымалась, член пульсировал, упираясь в живот.              — Я ненавижу тебя, — сказал он.              — Это взаимно, — ответил Эндрю.              Он наклонился. Поцеловал его в живот. В грудь. В шею. В губы.              — Но ты можешь мне отсосать, — сказал он. — И я трахну тебя в следующий раз.              Абрам убрал руки от лица. Посмотрел на него. В его глазах не было пустоты. Был огонь. И что-то еще. Что-то, что Эндрю не мог прочитать.              — Ты хочешь, чтобы я отсосал тебе? — спросил он.              — Я хочу, чтобы ты сделал это, — ответил Эндрю. — И не останавливался, пока я не скажу.              Абрам смотрел на него. Долго. Так долго, что Эндрю начал считать удары собственного сердца.              — Хорошо, — сказал он. — Я сделаю это. Но потом ты купишь смазку. И трахнешь меня так, что я забуду, как меня зовут.              — Договорились, — ответил Эндрю.              Он лег на спину. Абрам подвинулся к нему, опустился на локти, навис над ним. Его глаза горели. Рыжие волосы падали на лоб, касались лица Эндрю.              — Ты уверен? — спросил он.              — Я никогда не был так уверен, — ответил Эндрю.              Абрам наклонился. Поцеловал его в губы. Медленно. Глубоко. Их языки сплелись, их дыхание смешалось. Потом Абрам провел губами по подбородку, по шее, по груди. Его язык скользил по коже, оставляя влажные дорожки. Он лизал, кусал, сосал. Эндрю дышал тяжело, его пальцы сжали простыни.              — Абрам, — прошептал он.              — Тш-ш-ш, — прошептал Абрам. — Не говори. Чувствуй.              Он опустился ниже. Поцеловал живот. Пупок. Бедро. Его пальцы скользнули к ремню Эндрю, расстегнули пряжку, пуговицу, молнию. Металл звякнул. Ткань разошлась. Эндрю выдохнул.              — Я хочу тебя, — прошептал Абрам.              — Я знаю, — ответил Эндрю.              Абрам стянул с него брюки. Потом белье. Эндрю остался голым. Абрам смотрел на него. На его тело — сильное, напряженное, покрытое мелкими веснушками. На его руки, которые дрожали. На его глаза, в которых горел огонь.              — Ты красивый, — сказал Абрам.              — Я знаю, — ответил Эндрю.              — Наглец.              — Это не наглость. Это факт.              Абрам усмехнулся. Наклонился. Провел языком по члену Эндрю. От основания до головки. Медленно. Не торопясь. Эндрю застонал. Его пальцы вцепились в простыни.              — Абрам…              — Тш-ш-ш.              Абрам взял член в рот. Глубоко. Медленно. Эндрю чувствовал, как его язык облизывает головку, как губы сжимаются вокруг ствола, как Абрам двигается вверх-вниз, вверх-вниз, вверх-вниз. Эндрю застонал громче. Его пальцы вцепились в рыжие волосы, чуть оттягивая назад. Абрам застонал в ответ — вибрация прошла через член, ударила в позвоночник, в мозг.              — Не останавливайся, — прошептал Эндрю.              Абрам не останавливался. Его рот двигался быстрее, язык облизывал головку, пальцы гладили яйца. Эндрю дышал тяжело, его тело напряглось, пальцы сжали волосы сильнее.              — Я сейчас кончу, — прошептал он.              Абрам не остановился. Он двигался быстрее, глубже, его руки гладили бедра Эндрю, его глаза смотрели снизу вверх, и в них был огонь.              Он остановился, не давая ему кончить.              Абрам поднял голову. Его губы были мокрыми, глаза горели.              — Ты… — начал Эндрю.              Весниниски сел на кровати, свесил ноги на пол. Эндрю смотрел на него. На бледную кожу, покрытую шрамами. На рыжие волосы, спутанные после их поцелуев. На член, который стоял колом, наливаясь кровью. Влажная головка блестела в полумраке, капля смазки медленно скатилась по стволу, оставляя влажный след.              Абрам встал. Прошел к креслу, где висел пиджак Эндрю. Собрал с пола рубашку, брюки, белье. Вернулся к кровати, швырнул всё это в Эндрю. Ткань хлестнула по лицу, пахнущая его собственным одеколоном и потом.              — Одевайся, — сказал он. Голос его был спокойным, ровным. Командирским. — Иди в аптеку.              Эндрю смотрел на него, не двигаясь. Член Абрама стоял, упираясь в живот, и Эндрю видел, как он пульсирует в такт сердцебиению. Видел, как мышцы пресса напрягаются и расслабляются. Видел, как Абрам сжимает и разжимает кулаки, сдерживая себя.              — Ты слышал меня? — Абрам наклонил голову. В его глазах не было просьбы. Был приказ. — Одевайся. Быстро. Я жду.              Эндрю усмехнулся. Нехотя поднялся с кровати. Натянул белье — ткань натянулась на все еще чувствительном члене, и он зашипел от неприятного трения. Брюки застегнул с трудом, молния царапнула кожу. Рубашку набросил на плечи, не застегивая. Абрам стоял посреди комнаты, скрестив руки на груди, и смотрел на него. В его позе не было напряжения. Была уверенность. Ноги чуть расставлены, бедра выставлены вперед, член так и торчит, не скрытый ничем, и Эндрю не мог оторвать взгляд.              — Ты не пойдешь со мной? — спросил Эндрю, натягивая ботинки. Шнурок порвался, и он завязал его узлом, чувствуя, как дрожат пальцы.              — Я подготовлюсь, — ответил Абрам.              Эндрю поднял голову. В голубых глазах плясали чертики. Абрам облизнул губы — медленно, нарочито не спеша. Его язык скользнул по нижней губе, потом по верхней, и Эндрю почувствовал, как его член дернулся в брюках.              — Иди, — сказал Абрам. — Я жду.              Эндрю вышел. Дверь закрылась. В коридоре он остановился, оперся рукой о стену, выдохнул. Сердце колотилось где-то в горле, пульс стучал в висках, в запястьях, в паху. Он пошел к лифту. Нажал кнопку первого этажа. Смотрел на свое отражение в зеркальных стенах — растрепанный, с расстегнутой рубашкой, со следами чужих губ на шее. На ключице алел укус — Абрам оставил его, когда Эндрю толкнул его к стене. Он не поправил воротник. Не захотел.              Ему повезло, что небольшая аптека была на первом этаже.              Девушка за кассой посмотрела на него, на его шею, на расстегнутую рубашку. Улыбнулась. Он не ответил. Взял пакет, вышел. На пороге остановился, чувствуя, как все еще твердый член трется о ширинку.              Лифт поднимался медленно. Слишком медленно. Эндрю сжимал пакет, чувствовал, как сердце бьется в такт цифрам на табло. Третий. Четвертый. Пятый. Шестой. Седьмой. Восьмой. Девятый. Десятый. Одиннадцатый. Двенадцатый. Тринадцатый. Четырнадцатый.              Двери открылись. Он прошел по коридору, вставил ключ-карту. Дверь открылась.              В номере пахло Абрамом. Теплом. Возбуждением. Запах ударил в ноздри, и Эндрю почувствовал, как его член дернулся снова, требуя выхода.              Абрам лежал на кровати на животе, подложив руки под голову. Его тело было расслабленным, но Эндрю видел — он напряжен. Каждая мышца, каждый миллиметр кожи ждал. Лопатки выделялись на спине, позвоночник тянулся глубокой бороздой, ягодицы напряжены, чуть приподняты. Он снял боксеры. Между ягодицами блестела слюна. Она стекала по внутренней стороне бедер, оставляя влажные дорожки, блестела в тусклом свете ламп. Он подготовился. Он уже был готов.              Эндрю замер. Пакет выпал из рук, упал на пол с глухим шлепком. Презервативы выкатились, покатились по ковру. Он не заметил.              — Ты… — начал он. Голос сорвался, превратился в хрип.              Абрам повернул голову. Посмотрел на него через плечо. В его глазах не было пустоты. Был огонь. И вызов. Рыжие волосы разметались по подушке, одна прядь упала на лоб, закрывая глаз. Он не убрал ее.              — Долго тебя ждать? — спросил он. Голос низкий, хриплый, как после долгого молчания. Или после долгих стонов.              Эндрю смотрел на него. На изгиб спины — плавный, как у кошки перед прыжком. На узкую талию, на широкие плечи, на ягодицы, блестящие от слюны. Которая уже через пару минут высохнет. Но сейчас картина была прекрасной. Его член встал мгновенно. Так быстро, что у него закружилась голова. Он чувствовал, как кровь отливает от мозга, приливает к паху, как член упирается в ширинку, требуя освобождения.              — Ты сделал это сам? — спросил он. Голос его был хриплым, чужим, как будто говорил не он.              — Я не мог ждать, — ответил Абрам. — Ты слишком долго ходил.              Он чуть приподнял бедра, и Эндрю увидел, как слюна стекает по внутренней стороне бедра, собирается в ложбинке между ягодиц, блестит на коже. Увидел, как анус сжимается и разжимается, готовый принять. Увидел, как член Абрама пульсирует, упираясь в живот, оставляя влажное пятно на простыне.              Эндрю скинул рубашку. Пуговицы отлетели, ударились о стену, покатились по полу. Расстегнул брюки. Снял их вместе с бельем. Не глядя. Не думая. Его тело двигалось само, ведомое чем-то более древним, чем разум. Член вырвался на свободу, ударил по животу, оставляя влажный след. Найдя смазку, он подошел к кровати. Навис над Абрамом.              — Ты этого хотел? — спросил он. Голос его был низким, почти рычащим. Грудная клетка ходила ходуном, дыхание сбивалось.              — Ты знаешь, что да, — ответил Абрам.              Эндрю перевернул его на спину. Резко. Абрам вскрикнул — от неожиданности, от удовольствия. Его руки обхватили шею Эндрю, притягивая ближе. Эндрю поцеловал его. Яростно. Жадно. Их языки сплетались, губы впивались друг в друга, зубы сталкивались. Чувствовал, как член Абрама упирается ему в живот, оставляя липкий след.              Он отстранился. Перевернул Абрама обратно на живот. Тот не сопротивлялся. Его тело было податливым, горячим, дрожащим. Эндрю видел, как дрожат его лопатки, как напряжены ягодицы, как сжимаются пальцы в кулаки.              — Эндрю, — прошептал Абрам. Голос дрожал.              — Я здесь.              Эндрю опустился на колени на кровати, между его ног. Провел ладонями по его бедрам — горячим. Кожа под пальцами горела, мышцы напрягались. Он раздвинул ягодицы. Анус блестел, сжимался и разжимался, приглашая. Эндрю замер на секунду, глядя на это, чувствуя, как член пульсирует, как капля смазки стекает с головки.              Схватив купленный бутылёк, он быстро справился с упаковкой. Абрам дрожал. Тяжело дышал.              Он смазал пальцы. Еще раз. И еще. Ввел один.              Медленно. Абрам выдохнул — длинно, прерывисто. Его пальцы вцепились в простыни, побелели костяшки. Эндрю чувствовал, как его тело напрягается и расслабляется, как мышцы сжимаются вокруг пальца, как он двигается ему навстречу.              — Еще, — прошептал Абрам.              Эндрю ввел второй палец. Абрам застонал — громко, не сдерживаясь. Его голос разнесся по комнате, ударился о стены, вернулся обратно. Эндрю чувствовал, как его тело выгибается, как бедра поднимаются выше, как член пульсирует, ударяя по простыне.              — Еще, — повторил Абрам.              Эндрю ввел третий палец. Абрам закричал. Не от боли. От удовольствия. Эндрю чувствовал, как его член пульсирует, как смазка течет по пальцам, капает на простыни, как Абрам дрожит под ним. Видел, как его спина покрывается испариной, как капли пота скатываются по позвоночнику, собираются в ложбинке. Чувствовал, как его собственное тело требует большего.              — Достаточно, — прошептал Абрам. — Я готов. Трахни меня.              Эндрю вынул пальцы. Абрам всхлипнул — от потери, от нетерпения. Эндрю взял презерватив, разорвал зубами упаковку. Надел его. Дрожащими руками. Потом смазал себя — обильно, чувствуя, как пальцы скользят по стволу, как головка пульсирует под его же прикосновением.              Он навис над Абрамом. Провел рукой по его спине — от лопаток до копчика. Кожа была горячей, влажной, дрожащей. Он наклонился, поцеловал его плечо. Потом лопатку. Потом позвоночник.              — Смотри на меня, — сказал он.              Абрам повернул голову. Посмотрел на него через плечо. В его глазах не было страха. Было желание. Чистое, голодное, бесконечное. Ресницы дрожали. Губы были приоткрыты. На щеке — след от подушки.              Эндрю вошел.              Медленно. Дюйм за дюймом. Чувствуя, как мышцы сжимаются вокруг него, как тепло обволакивает, как Абрам дрожит. Абрам застонал — длинно, громко, как будто его резали. Но это был стон удовольствия. Эндрю знал этот стон. Слышал его во сне. Слышал в своих фантазиях. Теперь он слышал его наяву.              — Эндрю, — прошептал Абрам. — Эндрю, Эндрю, Эндрю.              Эндрю замер на секунду. Чувствовал, как пульсирует член внутри Абрама, как сжимаются мышцы вокруг него, как сердце Абрама бьется в такт его собственному.              — Эндрю, м — прошептал Абрам. — Не останавливайся.              Эндрю начал двигаться. Медленно. Потом быстрее. Потом жестче. Каждый толчок отдавался в теле Абрама, каждый его стон разрывал тишину. Абрам кричал. Не сдерживался. Не хотел сдерживаться. Его пальцы сжимали простыни, его тело изгибалось, его бедра двигались навстречу. Простыни сбились под ним, он вцепился в них так сильно, что ногти оставили следы на ткани.              — Громче, — прошептал Эндрю. — Я хочу слышать тебя.              Абрам закричал. Его имя. Только его имя. Снова и снова.              — Эндрю!              Эндрю наклонился. Вошел глубже. Абрам захлебнулся криком. Эндрю закрыл его рот ладонью. Чувствовал его горячее дыхание, его влажные губы, его язык, который лизал его ладонь. Чувствовал, как его тело дрожит под ним, как мышцы сжимаются, как член Абрама пульсирует, упираясь в простыни.              — Ты этого хотел, — прошептал Эндрю ему в ухо. Его губы касались мочки, язык скользнул по краю уха. — Когда был в камере. Когда думал обо мне. Ты этого хотел?              Абрам кивнул. Не мог говорить. Его глаза были закрыты, его тело дрожало, его член пульсировал, оставляя влажное пятно на простыне. Эндрю чувствовал, как его собственное тело приближается к пределу.              — Ты представлял, как я трахаю тебя? — спросил Эндрю. — Как я вхожу в тебя. Как ты кричишь. Как я зажимаю тебе рот, чтобы никто не услышал.              Абрам застонал в его ладонь. Его тело напряглось. Эндрю чувствовал, как мышцы сжимаются вокруг него, как член Абрама пульсирует.              — Ты представлял, как я кончаю в тебя? — продолжил Эндрю. — Как ты чувствуешь меня внутри. Как я выхожу, и ты пуст. Как ты хочешь больше.              Он ускорил темп. Жестче. Глубже. Каждый толчок отдавался в теле Абрама. Простыни сбились под ним, подушка упала на пол. Абрам не мог кричать — рот был зажат. Он стонал, хрипел, его тело выгибалось, его пальцы вцепились в изголовье кровати.              — Кончай, — прошептал Эндрю. — Кончай для меня.              Абрам кончил. Без рук. Только от толчков. Его тело выгнулось дугой, мышцы сжались вокруг члена Эндрю с такой силой, что тот задохнулся. Сперма брызнула на простыни, на его живот, на грудь. Абрам кричал в его ладонь — долго, громко, не в силах остановиться. Его тело била дрожь, крупная, как в ознобе. Его лицо было мокрым от пота и слез.              Эндрю чувствовал, как его собственное тело отвечает. Он кончил следом. Глубоко. Сжимая бедра Абрама так сильно, что на коже останутся синяки. Он вошел в него последний раз, максимально глубоко, чувствуя, как спазмы выжимают из него всё до капли. Его тело сотрясала дрожь, голова кружилась, в глазах темнело.              Он выдохнул. Убрал руку ото рта Абрама. Тот дышал тяжело, прерывисто, его лицо было мокрым от слез. Слезы текли по щекам, смешиваясь с потом, капали на подушку.              — Ты плачешь? — спросил Эндрю.              — Нет, — ответил Абрам. Голос его был хриплым, сломанным. — Это просто…              — Я знаю, — сказал Эндрю.              Он вышел из него. Снял презерватив, завязал, бросил в мусорную корзину. Лег рядом. Абрам повернулся к ним, уткнулся носом в плечо. Его тело дрожало — мелко, часто.              — Я ненавижу тебя, — прошептал Абрам.              — Я знаю, — ответил Эндрю.              Он обнял его. Прижал к себе. Чувствовал, как бьется его сердце — быстро, как у загнанного зверя. Чувствовал, как его дыхание выравнивается. Чувствовал, как он расслабляется в его руках.              Они лежали так долго. Солнце уже село за окном, комната погружалась в сумерки. Балтимор зажигал огни — тысячи, миллионы огней, таких же ярких, как их желание.              Они лежали так долго. Темнота за окном становилась глубже, но в комнате было тепло. Эндрю чувствовал, как Абрам засыпает в его руках — дыхание становится ровнее, тело расслабляется, пальцы разжимаются на его плече.              — И все же ты потрясающий, — прошептал Абрам, уже засыпая. — Однажды я откажусь от своей фамилии. Ты позволишь мне стать Абрамом Миньяром?              — Да, — ответил Эндрю. — Когда придет время. Ты узнаешь об этом.              Он поцеловал его в макушку. В рыжие волосы, которые пахнут свободой.