И заиграет адская симфония свободы

      Нью-Йорк ещё спал, но спал плохо.       За окнами Манхэттен спал тревожным сном человека, который вот-вот проснётся от кошмара. Снегопад, затянувший город ещё вчера вечером, к трём часам ночи превратился в редкие, ленивые хлопья. Они падали с низкого, налитого свинцом неба и бесшумно кружились в свете небоскрёбов, не долетая до земли: таяли где-то на уровне сорокового этажа, превращаясь в мелкую водяную взвесь, которая оседала на стёклах мутной, дрожащей плёнкой. В этом туманном мареве огни города размывались в длинные, призрачные полосы и казалось, что весь мир плавает в молоке.       Луна висела низко над горизонтом, огромная, бледно-жёлтая, похожая на старую монету, и её свет просачивался сквозь неплотно сдвинутые шторы, ложась на паркет широкой, размытой полосой. В этом призрачном сиянии пылинки танцевали медленный, бесконечный вальс, а тени от мебели тянулись к стенам, как длинные пальцы.       Воздух в спальне был тёплым, сухим, с лёгкой горчинкой старого кофе — турка так и осталась на плите с вечера, и теперь её аромат смешивался с запахом дорогого дерева от гарнитура и сладковатым шлейфом яблочного пирога, которым Абрам угощал их на ночь. Запах пирога был густым, уютным, почти неприличным в этой стерильной, дорогой квартире — он пах домом, хотя ни у одного из них никогда не было дома по-настоящему. Там, где пирог, там и Абрам. Эндрю давно заметил эту связь.       В спальне было почти темно.       Эндрю спал на спине. Идеально прямо. Позвоночник — струна, плечи развёрнуты, голова чуть повёрнута набок. Даже во сне он сохранял ту особенную осанку человека, который привык, что на него смотрят. Одна рука покоилась под головой, пальцы чуть согнуты: не расслаблены, а замерли в ожидании команды. Вторая на груди Абрама, слегка прижимая его к себе. Сквозь тонкую ткань футболки чувствовалось ровное, спокойное дыхание.       Светлые волосы разметались по подушке, отливая пеплом в лунном свете. Лицо было спокойным. Ни морщин, ни напряжения, только лёгкая тень под скулами, которая оставалась всегда, даже после десяти часов сна. Веки плотно сомкнуты. Он спал глубоко, но чутко — как зверь, который даже во сне сканирует пространство на предмет опасности.       Абрам спал иначе.       Он свернулся калачиком, уткнувшись носом в ключицу Эндрю, будто пытался спрятаться от всего мира в этом маленьком пространстве между чужой шеей и плечом. Рыжие волосы разметались по подушке. Живые, непослушные, они пахли кокосовым шампунем и яблочным пирогом. Одна его рука свесилась с кровати, пальцы почти касались ворса ковра. Вторая — вцепилась в футболку Эндрю, сжимая ткань так сильно, что побелели костяшки. Даже во сне он не отпускал. Даже во сне он боялся, что Эндрю исчезнет.       Его лицо во сне было беззащитным. Беззащитным до неприличия. Веснушки, которые днём прятались за бледностью, выступали яркими крапинками на переносице и скулах, как кусочки янтаря. Длинные, рыжие, почти невидимые, ресницы дрожали при каждом быстром движении глазных яблок. Губы были чуть приоткрыты, и из горла вырывалось тихое, почти неслышное дыхание — ровное, спокойное, живое. Иногда он всхлипывал во сне — коротко, жалобно, как щенок, которому снится что-то плохое. Эндрю привык. Он всегда гладил его по голове, и всхлипы прекращались.       Эндрю проснулся не от звука.       Он проснулся от тишины.       Не от того, что стало тихо — тихо было всегда.       А от того, что в этой тишине появилось напряжение. То самое, которое бывает перед грозой, когда воздух сжимается и даже птицы замолкают в предчувствии. Кожа покрылась мурашками — инстинкт, который не обманывал его ни разу за двадцать лет работы в мире, где тишина часто была громче выстрела. Волоски на руках встали дыбом, как у кошки, почуявшей собаку.       Он открыл глаза.       Веки поднялись медленно, без рывка. Каре-зелёные глаза несколько секунд привыкали к темноте, различая знакомые очертания: светлую полосу от луны на полу, тёмный силуэт шкафа в углу, смутную тень люстры на потолке. Он лежал неподвижно, сканируя пространство ушами.       Тишина.       Но тишина была неправильной. В ней не хватало чего-то. Фонового гула, который обычно сопровождает ночной Манхэттен. Не было слышно далёких сирен, не было гудения вентиляции, не было привычного низкого гула, который идёт откуда-то снизу, от метро. Будто город затаил дыхание.       Потом — шаги.       Тяжёлые. Уверенные. Не один человек. Несколько.       Они шли по коридору за дверью по холодной плитке. Стук каблуков. Мужские ботинки, армейские, с металлическими набойками. Четыре пары. Может быть, пять. Шаги были синхронными, отточенными — люди, которые привыкли двигаться в команде, как единый организм.       Эндрю сел. Мышцы живота напряглись, поднимая корпус без помощи рук. Привычка, выработанная годами тренировок в спортзале, куда он ходил не для красоты, а для контроля. Ноги бесшумно коснулись ковра, в котором утопали ступни. Он замер на несколько секунд, прислушиваясь.       Сердце билось ровно. Слишком ровно. Он специально замедлял дыхание, чтобы обострить слух. Вдох на четыре счёта, выдох на четыре. Ладони вспотели, но он не вытер их. Сидел, сцепив пальцы в замок.       Шаги приближались. Вот они у лифта, где остановились на секунду, перегруппировались. Вот пошли дальше мимо двери соседки (миссис, восемьдесят лет, глухая на оба уха, даже пожарную сирену не слышит), мимо пожарного выхода (красная дверь с предупреждающей надписью, которую Абрам однажды украсил наклейкой с единорогом). Вот замерли прямо за стеной спальни, в трёх метрах от кровати.       Эндрю нащупал ногой тапочки — кожаные, чёрные, подарок Ичиро на прошлое Рождество. Кожа была мягкой, прохладной. Абрам называл их «обувью для пенсионеров» и каждый раз, когда видел, закатывал глаза так, что зрачки почти исчезали под веками. Сейчас Эндрю надел их молча, без обычного мысленного спора.       Он встал. Накинул шелковый халат, с монограммой «A.M.» на кармане, вышитой серебряной нитью. Завязал пояс туго, на два узла. В темноте его силуэт был почти неразличим: чёрное на чёрном, только лицо выделялось в лунном свете. Он стоял неподвижно несколько секунд, давая глазам привыкнуть, потом бесшумно двинулся к двери.       Он вышел в гостиную. Не включал свет. Он знал расположение мебели наизусть: диван в трёх шагах от спальни, стеклянный стол — ещё через два, бар — у правой стены. Двигался бесшумно. Подошвы тапочек не издавали ни звука на толстом ковре. Луна освещала комнату призрачным, молочным сиянием, и его тень скользила по стенам длинная, искажённая, похожая на призрака.       Остановился у двери. Взглянул в глазок, в маленькое, мутное стекло, заляпанное отпечатками пальцев. Через него мир казался искажённым, как в дешёвом объективе камеры наблюдения, где цвета смазывались, края расплывались.       На площадке стояли четверо.       Трое в бронежилетах, с пистолетами на поясах, с лицами, которые не выражали ровным счётом ничего. Молодые, поджарые, с короткими стрижками. Оперативники, не старше тридцати. У одного на щеке — свежий порез, будто брился в темноте и дрогнул. У другого — выцветшая татуировка на шее, полускрытая воротником: череп с крыльями, армейская, старая.       Четвёртый — в штатском. Лысый, лет пятидесяти, с тяжёлой челюстью и глубоко посаженными глазами, которые смотрели так, будто видели вас насквозь. На лбу глубокая морщина, которая становилась заметнее, когда он хмурился. Костюм тёмно-синий, дешёвый, мятый на локтях, как будто он спал в нём прошлую ночь. Галстук в полоску, завязан узлом, который перекосился на полсантиметра. В руках папка, толстая, потрёпанная, с жёлтыми стикерами, пятнами от кофе и потёртыми краями.       Эндрю узнал его. Спецагент Марк Холлидей. Четыре года назад они пересекались по делу о контрабанде оружия — Эндрю тогда защищал свидетеля, которого Холлидей пытался завербовать. Они не дружили. Адвокат и федеральный агент никогда не дружат. Но уважали друг друга. Холлидей был профессионалом. Не из тех, кто гнёт свою линию любой ценой. Он следовал букве закона, даже когда это было ему невыгодно.       Эндрю глубоко вздохнул. Выдохнул. Открыл дверь.       Широко. Без страха. Прислонился плечом к косяку, скрестил руки на груди. Холодный воздух из коридора коснулся кожи, и он почувствовал, как по спине пробежали крупные, колючие мурашки.       — Агент Холлидей, — сказал он. Голос был ровным, будто он не спал, а сидел в кабинете и пил кофе. Ни хрипоты, ни сонной тяжести, только лёд и сталь. — Вы не звонили.       — Мы не звоним в три часа ночи по таким делам, — ответил Холлидей. Голос низкий, хриплый, с акцентом Среднего Запада, который растягивает гласные и проглатывает окончания. Он говорил медленно, с расстановкой, как человек, который привык, что его слушают. — Мы сразу приезжаем.       — И какие дела у вас на пороге моей квартиры в три часа ночи?       Холлидей поднял папку. Его пальцы, с обручальным кольцом из жёлтого золота, сжимали картон с той особенной аккуратностью человека, который привык иметь дело с документами. Ногти коротко стриженные, чистые. Он был из тех, кто даже в полевых условиях сохраняет опрятность.       — Натаниэль Абрам Веснински. — Он сделал паузу, давая словам осесть. — У нас ордер на арест.       Эндрю замер. Внутри что-то щёлкнуло, как предохранитель, который сняли с пистолета, но выстрела пока не последовало. Он не изменил позы, но мускулы под халатом напряглись. Инстинктивная реакция, которую он подавил усилием воли. Только желваки на скулах заиграли, едва заметно, но Холлидей, скорее всего, заметил.       — Покажите ордер, — сказал Эндрю.       Холлидей вздохнул — глубоко, устало, как человек, который делал это сотни раз и надеялся, что сегодня будет по-другому. Он шагнул вперёд, протягивая бумагу. Лист дрожал в его пальцах, от холода или от усталости, не понять.       Эндрю наклонился. Прищурился. Прочитал. Фамилия — Веснински. Имя — Натаниэль Абрам. Дата рождения — совпадала. Статьи — мошенничество, отмывание денег, сокрытие доходов. Подпись судьи — настоящая, не подделка, с характерным изогнутым росчерком. Печать — чёткая, синяя, с гербом.       Он выпрямился. Сделал паузу. Секунду, другую. Холлидей терпеливо ждал. Агенты за его спиной не шевелились, только дыхание облачками пара вырывалось в холодный воздух подъезда. Один из них, который с порезом на щеке, переступил с ноги на ногу, но тут же замер, поймав взгляд Холлидея.       — Мне ничего об этом не известно.       Он не соврал. Он действительно ничего не знал. Абрам ничего ему не сказал. Рыжий идиот даже не намекнул. И теперь они стояли здесь, в три часа ночи, а где-то в спальне спал человек, который умудрился вляпаться в историю, даже не поставив в известность своего адвоката, как минимум. Как максимум — человека в чьей кровати засыпал каждый вечер, после того как они вернулись из Балтимора.       — Вы не можете знать всего, мистер Миньярд, — ответил Холлидей. В его голосе не было насмешки — только констатация факта. Он слегка повернул голову, и свет лампы из подъезда упал на его лысину, высветив капельки пота или талого снега.       Эндрю молчал несколько секунд.       Он стоял, прислонившись плечом к косяку, и смотрел на Холлидея. Ветер с лестничной клетки холодил щиколотки, тапочки были тонкими, кожаными, не для таких сквозняков. Он почувствовал, как его пальцы, скрещённые на груди, чуть дрожат. Не от страха, от холода. Мелкая, почти незаметная дрожь, которую мог заметить только профессионал. А Холлидей был профессионалом.       Он отпустил руки. Поправил воротник халата, расправил левую сторону, потом правую, заправил выбившуюся нитку. Жест, который должен был выглядеть расслабленным, даже небрежным, но Холлидей, скорее всего, заметил напряжение. Заметил, как его пальцы задержались на лацкане на секунду дольше, чем нужно. Заметил, как дёрнулся кадык, когда он сглотнул.       Потом Эндрю снова скрестил руки. Но теперь по-другому: правая сверху, левая снизу. И пальцы сжаты сильнее — костяшки побелели.       — Я разбужу его, — сказал он. — Вы подождёте здесь.       — Мистер Миньярд… — начал Холлидей.       — Вы подождёте здесь. — Эндрю повысил голос ровно на полтона — ровно настолько, чтобы Холлидей понял: это не просьба, не торг, не попытка договориться. Это приказ.       Холлидей сжал челюсть. На скулах заиграли желваки, мощные, как у боксёра, который готовится к удару, но держит себя в руках. Его глаза — серые, усталые, с красными прожилками — сузились. В них мелькнуло что-то, то ли уважение, то ли раздражение, то ли усталая покорность судьбе.       Секунду он сверлил Эндрю взглядом. Тяжёлым, изучающим, профессиональным. Потом кивнул. Один раз. Коротко — так кивают, когда не хотят, но вынуждены.       — Ждём. — Он посмотрел на массивные, с хронографом, командирские часы. — Пять минут. Не больше.       — Хватит, — сказал Эндрю.       Он закрыл дверь.       Не хлопнул, притворил бесшумно, с той особенной аккуратностью, которая была частью его натуры. Щелчок замка прозвучал в тишине прихожей, как выстрел в подушку. Прислонился к ней спиной на секунду и позволил себе выдохнуть. Грудная клетка опустилась, плечи расслабились. Он провёл рукой по лицу разминая мышцы. Потом выпрямился и пошёл в спальню.       В спальне было почти темно. Луна всё ещё светила в окно, но её свет стал бледнее. Где-то за горизонтом занимался рассвет, серый, промозглый, не обещающий ничего хорошего. Огни Манхэттена внизу горели ровными цепочками — тысячи окон, тысячи жизней, которые текли своим чередом, не замечая драмы на пятьдесят первом этаже. Где-то далеко, на Ист-Ривер, гудел буксир — низко, монотонно, как больное сердце города.       Абрам спал. На боку, поджав колени к животу, одеяло сползло на пол, открыв голое плечо, бледное, с россыпью веснушек и старыми шрамами, белыми, как рубцы на замёрзшей реке. Позвонки выступали под кожей, как бусины на нитке. Рыжие волосы разметались по подушке. Одна прядь упала на лицо и колыхалась при каждом выдохе. Он спал с открытым ртом, и из горла вырывалось тихое, почти неслышное посапывание — иногда переходящее в свист, когда воздух проходил через сухие губы.       Эндрю сел на край кровати. Пружины матраса чуть прогнулись под его весом — жалобно скрипнули, но Абрам не проснулся. Только перевернулся на спину, раскинув руки в стороны, как звезда. Футболка задралась, открыв живот — бледный, с тонкой дорожкой рыжих волос ниже пупка и старым шрамом от ножа на левом боку, длиной в три дюйма, кривым, как молния.       Эндрю смотрел на него несколько секунд. На беззащитное лицо, на веснушки, которые в лунном свете казались золотыми. На длинные ресницы, которые дрожали во сне быстро, мелко, как крылья бабочки. На губы, чуть приоткрытые, розовые, с едва заметной трещинкой посередине, которую Абрам постоянно покусывал, когда нервничал.       Он не хотел его будить.       Но он должен был.       — Абрам, — позвал он. Негромко. Но с той интонацией, которая резала сон, как нож сквозь масло. Интонацией, которой он пользовался только в экстренных ситуациях — когда звонил Ичиро посреди ночи или когда в дверь стучали люди в бронежилетах.       Никакой реакции.       — Абрам. — Громче. Он легонько тряхнул его за плечо. Кожа была тёплой, гладкой, под пальцами чувствовался ритмичный пульс — ровный, спокойный. Абрам даже во сне не нервничал.       Абрам заворочался. Нога дёрнулась, рука тоже. Он что-то пробормотал неразборчиво, похоже на «пять минут» или «отвали», и натянул одеяло на голову. Одеяло было синим, кашемировым, очень дорогим. Абрам называл его «облаком для ленивых».       — ФБР пришло тебя арестовывать, — сказал Эндрю ровным голосом. — Вставай.       Абрам замер.       Даже дыхание остановилось на секунду. Одеяло перестало двигаться. Повисла тишина, такая же плотная, как в коридоре минуту назад. Потом он медленно, очень медленно, приоткрыл один глаз. Голубой, сонный, с крошечной искоркой непонимания. Зрачок был расширен, поскольку в темноте он ещё не успел сузиться. Потом открыл второй. Посмотрел на Эндрю. На его лицо — спокойное, непроницаемое, с той особенной жёсткостью, которая появлялась только в кризис. На халат, распахнутый на голой груди.       — За что? — спросил Абрам. Голос был хриплым, сонным, почти обиженным. — Я ничего не делал.       — ФБР считает иначе.       — А ФБР — идиоты.       — Это ты им скажешь. В участке.       Абрам сел на кровати. Натянул одеяло до подбородка, как ребёнок, который боится монстров. Волосы у него торчали во все стороны. Рыжий ореол вокруг бледного, заспанного лица. Глаза были широко открыты, но в них не было страха. Было раздражение. И любопытство. И какая-то шальная искра. Та самая, которая появлялась, когда Абрам чувствовал, что влип по-крупному, но вместо паники испытывал странный азарт. Он даже улыбнулся. Краем губ, криво, почти весело.       — Ты знаешь, за что они хотят меня арестовать? — спросил он.       — Знаю. — Эндрю встал. Прошёл к гардеробной, открыл дверь. — За отмывание денег.       — Я не отмывал деньги.       — Они считают, что отмывал.       — А что я такого сделал?       Эндрю обернулся. Посмотрел на него. В каре-зелёных глазах не было гнева — была усталая, почти обречённая нежность.       — Ты пытался снять наличные со счёта отца, — сказал он. — Банк зафиксировал транзакцию. Счёт заморожен.       — И это всё? — Абрам пожал плечами. — Ну, заморозили. Подумаешь.       — Этого достаточно для ордера.       — Абрам.       — Ладно-ладно. — Абрам опустил глаза. Уставился на свои колени. На них была старая царапина. Он зацепился за гвоздь, когда они переставляли мебель. — Я пытался снять немного. Чтобы кое-что купить.       — Что купить?       — Это сюрприз. — Абрам поднял глаза и улыбнулся виновато, но с вызовом. — Не скажу.       Эндрю закрыл глаза. Потер переносицу. Сделал глубокий вдох.       — Ты не говоришь мне, что хотел купить, потому что знаешь — я буду против.       — Потому что это сюрприз, — поправил Абрам. — Сюрприз должен быть неожиданным.       — Сюрприз, из-за которого нас арестовывают в три часа ночи, — не сюрприз. Это идиотизм.       — Спасибо за комплимент.       — Это не комплимент.       — Я знаю. — Абрам вздохнул, откинул одеяло. — Ладно. Поехали.       Эндрю развернулся к гардеробной. Снял с вешалки костюм. Тёмно-серый, почти чёрный, с тонкой полоской, которую никто не замечал с первого взгляда. Рубашку белую, идеально отглаженную, с запонками из серебра — подарок Ичиро за дело, о котором никто не говорил вслух. Строгий галстук, шёлковый, цвета запёкшейся крови.       — Ты одеваешься как на похороны, — заметил Абрам.       — Это похороны твоей финансовой репутации.       — А моя финансовая репутация была хороша?       — Нет. Но теперь она мертва в моих глазах окончательно.       Эндрю начал одеваться. Быстро, чётко, без лишних движений. Сначала рубашка. Пуговицы застегнулись одна за другой с тихим шелестом ткани. Потом брюки. давно известный алгоритм: молния, пуговица, ремень. Он одевался как солдат: каждая деталь на своём месте, каждое движение выверено.       Абрам смотрел на него с кровати. Поджал губы обиженно, но не по-настоящему. Потом вздохнул, откинул одеяло и встал. Пол под его босыми ногами был холодным. Он вздрогнул, выругался шёпотом и натянул носки. Чёрные. Парные, потому что Эндрю спрятал разноцветные на верхнюю полку.       — Ладно, — сказал он. — Поехали.       Он начал одеваться. Джинсы — синие, с дыркой на колене, через которую виднелась бледная кожа. Эндрю закатил глаза.       — Идиот, на улице зима. Если ты не заметил.       — А мне нравятся эти джинсы.       Тонкий, чёрный, облегающий свитер, который принадлежал Эндрю. Он натянул его через голову, и ткань застряла на ушах. На секунду Абрам стал похож на растерянного рыжего хомяка. Он замычал, задергался, пытаясь высвободиться, и Эндрю, не выдержав, дёрнул свитер вниз, освобождая его из плена.       — Помощь адвоката, — пробормотал Абрам. — Называется.       — Заткнись и одевайся.       Ботинки — тяжёлые, армейские, с металлическими вставками, которые он называл «убийцами голеностопа». Шнурки завязал дрожащими пальцами — нервничал, но не показывал. Кончики языка высунул от усердия, как маленький.       — Я готов, — сказал он, выпрямляясь.       Эндрю посмотрел на него. Рыжие волосы торчали во все стороны, на щеке отпечаталась складка от подушки, который будет заметен ещё час. Свитер сидел идеально, облегая плечи и грудь, но джинсы были мятыми. Он выглядел так, будто только что встал с постели. Потому что так и было.       — Ты похож на человека, который собрался на рок-концерт, а не в участок ФБР.       — А что, в ФБР нельзя выглядеть стильно?       Эндрю взял с тумбочки телефон, ключи от машины. Накинул пальто. Длинное, чёрное, кашемировое. Поправил воротник.       Они вышли в коридор. Холлидей и его люди всё ещё стояли на пороге. Увидев Абрама, агенты напряглись — руки на кобурах, взгляды колючие. Молодой оперативник с порезом на щеке сделал шаг назад — не от страха, из тактического расчёта, освобождая пространство для манёвра. Агент с татуировкой на шее, наоборот, шагнул вперёд и встал между Абрамом и Холлидеем, принимая удар на себя.       Уголки его губ приподнялись ровно настолько, чтобы показать белые, чуть неровные зубы. Глаза — голубые, льдисто-голубые — сузились, и в них заплясали искорки. Живые, насмешливые, опасные. Такие искорки бывают у людей, которым терять нечего. Или у тех, кто знает, что их вытащат.       Он наклонил голову чуть набок, и рыжие волосы упали на лоб, почти коснувшись бровей. Одна прядь завилась кольцом у виска, непослушная, живая, как всё его существо. В этом наклоне было что-то кошачье. Грация хищника, который не охотится, а просто позирует перед камерой.       Агенты напряглись. Молодой оперативник с порезом на щеке сделал шаг назад — инстинктивно, не отдавая себе отчёта. Агент с татуировкой на шее положил руку на кобуру, не вынимая пистолета, просто напомнив себе, что он при оружии.       Холлидей не пошевелился. Только глаза его сузились — профессиональная реакция. Он видел такие улыбки раньше. Улыбки людей, которые знают, что их не посадят. Потому что у них есть хорошие адвокаты. Или потому что они действительно ничего не боятся.       Абрам посмотрел на Холлидея. Потом перевёл взгляд на Эндрю. Улыбка стала чуть шире — и чуть теплее. Не для агентов. Для него.       — Мистер Веснински, — сказал Холлидей. Голос его был ровным, профессиональным, без тени эмоций. — Вы арестованы. У вас есть право хранить молчание. Всё, что вы скажете, может и будет использовано против вас в суде. Вы имеете право на адвоката. Если вы не можете себе позволить адвоката, он будет предоставлен вам государством.       — Он знает свои права, — перебил Эндрю. Голос его был ледяным. — Я их ему разъясню в машине. Надевайте наручники и поехали.       Абрам протянул руки. Ладони вверх, пальцы расслаблены. Агент с татуировкой на шее защёлкнул наручники. Металл звякнул резко, неприятно, и этот звук повис в тишине коридора, отразившись от стен. Браслеты сжали запястья Абрама — не больно, но непривычно. Кожа вокруг них сразу покраснела — он всегда легко краснел.       Абрам скосил глаза на браслеты, потом на Эндрю.       — Удобно? — спросил Эндрю.       — Я бы хотел чтоб мы были наедине и они были помягче. Думаю мне бы понравились розовые.       — Заткнись.       — Это ты мне говоришь или им?       — Всем.       Холлидей сделал шаг в сторону, пропуская Абрама вперёд. Агенты окружили его — двое спереди, двое сзади, Эндрю — рядом. Они двинулись к лифту. Шаги звучали гулко.       В лифте Абрам стоял между двумя агентами, но умудрялся выглядеть так, будто это он их конвоирует, а не наоборот. Плечи расправлены, подбородок приподнят, взгляд — прямой, насмешливый. Он смотрел на своё отражение в зеркальных стенах кабины — на рыжие волосы, на бледное лицо, на наручники, которые тускло блестели в электрическом свете. И улыбался.       — Как ты узнал пароль от счёта? — спросил Эндрю. Голос его был ровным, но в нём чувствовалась сталь.       — Сменил его после того как закончилась та история с судом. Установил дату смерти отца.       — Ты использовал дату смерти отца как пароль?       — Это была шутка. Думал, банк оценит.       — Банк не оценил.       — Видимо, у них нет чувства юмора.       Агент с татуировкой на шее фыркнул — и тут же сделал вид, что кашляет. Холлидей бросил на него быстрый предупреждающий взгляд. Агент вытянулся по струнке, но уголки его губ всё ещё подрагивали.       Лифт остановился. Двери открылись. Подземный паркинг встретил их холодом и запахом бетона, масла и сырости. С потолка капало — где-то прорвало трубу, и вода собиралась в лужи, отражая свет редких ламп. Воздух был тяжёлым, спрессованным, пах гарью и чем-то сладковато-химическим, антифризом, наверное.       Абрам шагнул в паркинг. Наручники звякнули. Его ботинки гулко стучали по бетону. Он шёл с достоинством человека, который знает, что виноват, но не собирается этого стыдиться.       На улице их ждали две чёрные машины с мигалками. Снегопад прекратился, но было холодно — ветер дул с Гудзона, влажный, ледяной, пробирающий до костей. Снег, который намело за ночь, лежал на ступенях тонким слоем, и охранник в чёрной форме сгребал его пластиковой лопатой, двигаясь медленно, как в замедленной съёмке.       Абрам поёжился. Свитер был тонким, А куртка от холода не спасала. Дыхание облачками пара вырывалось изо рта. Щёки покраснели от холода.       — Миньярд, — сказал он. — У меня ноги замёрзнут.       — Потерпишь.       — Ты обязан обеспечить мои базовые потребности.       — Базовые потребности — это вода, еда и адвокат. Остальное — это роскошь.       — У меня нет даже воды.       — В участке дадут.       — Как это спасет меня от холода?       — Я тебя предупреждал. Ты сам выбрал эти джинсы.       Агент открыл дверь машины — чёрного «Форда» с тонированными стёклами. Абрам сел внутрь — в наручниках, неудобно, но с достоинством. Эндрю сел рядом. Холлидей спереди, на пассажирском сиденье.       — Ты злишься? — спросил Абрам, когда машина тронулась.       — Очень.       — На сколько?       — На девять из десяти.       — А если я скажу, что я почти законопослушный гражданин?       Эндрю повернул голову. Посмотрел на него. В каре-зелёных глазах не было ничего, кроме усталого недоверия.       — Ты? Законопослушный?       — Ну да. — Абрам пожал плечами, насколько позволяли наручники. — Я даже налоги плачу.       Эндрю замер. Его бровь медленно поползла вверх. Сантиметр за сантиметром, как лифт, который едет на небоскрёб.       — Ты платишь налоги? — переспросил он. Голос был ровным, но в нём звенело что-то, похожее на начинающуюся мигрень.       — Ага.       — И как давно ты их платишь?       — Год, — гордо сказал Абрам. — Решил быть более законопослушным.       — С какого перепугу?       — Ичиро посоветовал.       Эндрю закрыл глаза. Потер переносицу. Сделал глубокий вдох.       Машина выехала из гаража. Снег снова пошёл — крупный, влажный, липкий. Хлопья бились в лобовое стекло и таяли, оставляя мокрые разводы. Дворники скрипели, счищая их, и этот скрип казался Эндрю насмешкой.       — Ты мне не скажешь, что хотел купить? — спросил Эндрю.       — Нет. — Абрам отвернулся к окну. — Это сюрприз.       — Нас арестовали из-за твоего сюрприза.       — Тем более. Теперь это принцип.       Эндрю закрыл глаза и прислонился головой к холодному стеклу.       Здание ФБР в центре Манхэттена в этот час выглядело как гигантский серый саркофаг. Окна не горели, только редкие огни дежурных служб мерцали где-то на верхних этажах. Вход был освещён прожекторами, которые выхватывали из темноты снежные вихри, танцующие перед дверями.       Внутри пахло дезинфекцией, старым кофе и бумагой. Лампы под потолком гудели — низко, монотонно, как будто здание жужжало, как огромный улей. Кафельные стены отражали свет, создавая ощущение, что ты идёшь по бесконечному тоннелю, который сужается с каждым шагом.       Абрама увели в комнату для допросов. Эндрю шел следом. Охранник проверил документы, заставил снять пальто, пропустил через металлоискатель.       Комната для допросов оказалась маленькой, тесной клеткой без окон, с зеркалом во всю стену. За которым, вероятно, кто-то стоял и слушал. Внутри — стол, три стула, потрескавшийся пластик, запах чужого пота и страха. На стене плакат: «Ты имеешь право хранить молчание. Но лучше говорить правду». В углу камера наблюдения, красный глазок мигал через равные промежутки, записывая каждое движение. Он бывал в сотне таких помещений.       Абрам сидел на стуле, сложив руки на столе. Наручники сняли, но на запястьях остались красные полосы. Он тёр их, пока шёл по коридору, и теперь кожа горела. Увидев Эндрю, он улыбнулся. Слишком самоуверено.       — Привет, — сказал он.       — Не разговаривай со мной, — ответил Эндрю, садясь на стул рядом. — Я зол. Или удивлен. Не могу понять как ты умудрился снова во что-то вляпаться. Всегда же рядом был.       Через пять минут вошёл Холлидей. Сел напротив. И положил локти на стол. Его лицо было усталым — под глазами залегли тени, щетина на подбородке. Он не спал. Может быть, сутки. Может быть, больше.       — Мистер Веснински, — сказал он. — Два дня назад, в 20:47, вы инициировали снятие наличных в размере двухсот десяти тысяч долларов со счёта № 784-09-221 в швейцарском банке «Credit Suisse». Счёт был открыт вашим отцом, Натаном Веснински, и пополнялся за счёт незаконной деятельности. Банк зафиксировал запрос и уведомил финансовую разведку. Счёт заморожен. Вы обвиняетесь в попытке легализации преступных доходов.       Эндрю замер.       Двести десять тысяч.       Абрам не назвал сумму. Абрам вообще ничего не назвал. Он говорил «немного», «кое-что купить», «сюрприз». А теперь Эндрю сидел в комнате для допросов и слышал цифру, которая превращала «немного» в «статья уголовного кодекса».       Он медленно повернул голову. Посмотрел на Абрама.       Холлидей положил перед Абрамом распечатку транзакции. Бумага была тёплой, только что из принтера. Абрам даже не взглянул на неё. Он смотрел на Эндрю. В упор. С той самой улыбкой — дерзкой, нахальной, от которой хочется или ударить, или поцеловать.       — Двести десять тысяч? — переспросил Эндрю. Голос был ровным, но в нём звенело. — Ты пытался снять двести десять тысяч наличными?       — Ага, — сказал Абрам. Он откинулся на спинку стула и закинул ногу на ногу. Ботинок качнулся в воздухе. — А ты говорил, что я не умею делать сюрпризы.       — Чтобы купить что?       Абрам выдержал паузу. Театральную. Посмотрел на Холлидея, потом на камеру в углу, потом снова на Эндрю. Улыбка стала шире — белые, чуть неровные зубы блеснули в тусклом свете ламп.       — Maserati, — сказал Абрам спокойно. — Чёрный. Кожаный салон. Все как ты любишь, — он усмехнулся. — Я же говорил тебе, Миньярд. Дважды.       Эндрю закрыл глаза. Секунду. Другую. Потом открыл. Посмотрел на Холлидея, потом на Абрама.       — Ты говорил это дважды, — сказал Эндрю. Голос его был ровным, но в нём прорезалась та особенная усталость, которая бывает у людей, чья жизнь превратилась в цирк, а они в главных клоунов. — Один раз, в комнате для свиданий. Второй, когда мы трахались в душе, и ты решил, что это подходящий момент для обсуждения автомобилей, — прошипел Эндрю.       Абрам кивнул. Довольно. Как будто Эндрю только что подтвердил его версию событий.       — И ты не сказал «нет», — добавил Абрам. — Ни разу.       — Я сказал «ты идиот».       — Это не «нет».       — Для нормальных людей — «нет».       — Я не нормальный.       Холлидей, сидевший напротив, медленно переводил взгляд с одного на другого. Его лицо, обычно непроницаемое, вышколенное десятилетиями работы в федеральном бюро, начало приобретать выражение человека, который только что понял, что сел не в тот поезд, а поезд этот ускоряется и рельсы кончились. Брови поползли вверх. Рот чуть приоткрылся.       — Вы это слышали, агент Холлидей? — сказал Эндрю. Он сидел прямо, положив руки на стол, и смотрел на Холлидея в упор. Каре-зелёные глаза не моргали. В голосе ледяное спокойствие, под которым чувствовалось кипение. — Мой клиент пытался снять двести десять тысяч наличными, чтобы купить мне машину.       — Слышал, — ответил Холлидей. Он откинулся на спинку стула, сложил руки на груди. Его лицо оставалось непроницаемым, но в уголках глаз залегла лёгкая тень. То ли усталость, то ли сдерживаемая усмешка.       — И вы всё ещё считаете, что это отмывание денег? — Эндрю чуть наклонил голову вперёд. Жест был едва заметным, но в нём читался вызов. Пальцы его левой руки лежали на столе неподвижно, правая сжимала ручку — не пишущую, просто для опоры.       Холлидей выдержал паузу. Посмотрел на Абрама. Потом снова на Эндрю. Взял со стола очки для чтения — тонкие, в металлической оправе — и медленно протёр их специальной тряпочкой из нагрудного кармана. Жест был нарочито спокойным, почти расслабленным. Он надел очки, посмотрел на Эндрю поверх них.       — Я считаю, что это попытка легализации преступных доходов, — спокойно ответил Холлидей. — Но я также считаю, что ваш клиент — идиот.       — Это не оскорбление. Это его диагноз, — сказал Эндрю. Губы его чуть дрогнули. Не улыбка, скорее гримаса усталого согласия. Он потер переносицу большим и указательным пальцами.       — Я не спорю, — сказал Холлидей. Он снял очки, положил их на стол, провёл ладонью по лысой голове — жест, который выдавал лёгкое смущение или, может быть, попытку собраться с мыслями.       Абрам поднял глаза. До этого он сидел, опустив голову и разглядывая трещину на пластиковом столе. Тонкую, извилистую, похожую на молнию. Он посмотрел на Холлидея, потом на Эндрю. В его взгляде не было страха. Было спокойное, почти скучающее любопытство.       — Так меня посадят? — спросил Абрам.       Он сидел, откинувшись на спинку пластикового стула, закинув ногу на ногу. Один ботинок — тяжёлый, армейский — лениво покачивался в воздухе. Голос был ровным, без надрыва. Он даже улыбнулся краем губ, лениво, как кот, который знает, что его всё равно погладят. Рыжие волосы упали на лоб, и он не убрал их. В его позе не было ни капли страха, только спокойная, хищная расслабленность.       — Нет, — сказал Эндрю.       Он повернулся к Абраму всем корпусом. До этого он сидел полубоком, обращённый к Холлидею, профессиональная поза адвоката, контролирующего разговор. Теперь он развернулся, положил локоть на спинку стула, и в его голосе впервые за этот разговор появилась твёрдость. Не адвокатская — личная.       Та, которая не обсуждается. Та, которая не оставляет пространства для сомнений.       — Не посадят, — сказал он.       И в этот момент Абрам замер.       Он смотрел на Эндрю. На то, как тот сидит, как держит спину прямо, как его пальцы лежат на столе. Спокойно, уверенно. На его лицо. Безупречную маску профессионала, за которой угадывалась сталь. На его каре-зелёные глаза, холодные, цепкие. Глаза человека, который не проигрывает.       Внутри Абрама что-то щёлкнуло.       Не сердце — сердце билось ровно. Что-то другое. Глубже. Ниже. Там, где разум не властен. Он вдруг понял, что смотрит на Эндрю не как на адвоката. Не как на человека, который вытаскивает его из дерьма. А как на мужчину. Сильного. Уверенного. Опасного.       И ему это понравилось.       Очень.       Абрам облизнул губы медленно, нарочито не спеша. Кончик языка скользнул по нижней губе, потом по верхней. Жест был почти незаметным, но Эндрю, если бы посмотрел в этот момент, узнал бы его. Он видел его сотни раз. В машине. В квартире. В душе.       Но сейчас Эндрю не смотрел. Он смотрел на Холлидея.       Абрам выдохнул. Чуть глубже, чем следовало. Чувствуя, как тепло разливается где-то в груди и опускается ниже.       Холлидей вздохнул. Глубоко, протяжно, так вздыхают люди, которые решили, что сегодняшний день уже не исправить, и надо просто дотерпеть до конца смены. Он открыл папку — толстую, потрёпанную, с жёлтыми стикерами. Порылся в ней, достал какой-то бланк с синей печатью, с полями для подписей. Положил его на стол, пригладил ладонью.       — Вот что я сделаю, — сказал он. Голос его снова стал профессиональным — сухим, чётким, без тени эмоций. — Я не буду возбуждать уголовное дело. Но счёт остаётся замороженным на шесть месяцев. Вы не сможете ни снять наличные, ни перевести деньги. Через полгода, если не будет новых нарушений, я его разморожу.       — А Maserati? — спросил Абрам.       Голос его был слегка хриплым. Не от страха, от того, что происходило у него внутри. Он не смотрел на Холлидея. Он смотрел на Эндрю. На его профиль. На линию челюсти. На то, как свет лампы падает на его скулы.       — Maserati подождёт, — ответил Холлидей.       — Но я уже нашёл дилера. — Абрам говорил, а сам думал о том, как Эндрю снимает пиджак. Как расстёгивает запонки. Как его пальцы завязывают галстук по утрам. — В Бруклине. Он берёт наличные. Даёт скидку.       — Это не мои проблемы, — сказал Холлидей.       Абрам открыл рот, чтобы сказать что-то едкое — про федералов, которые не понимают жестов, про налоговую оптимизацию, про то, что скидка пятнадцать процентов — это не шутка. Но в этот момент Эндрю положил руку ему на колено.       Тёплую. Тяжёлую. Уверенную.       И Абрам забыл, что хотел сказать.       Прикосновение обожгло через ткань джинсов. Пальцы Эндрю легли точно, не выше, не ниже, туда, где Абрам чувствовал каждое движение, каждое нажатие. Он сжал колено — легонько, почти незаметно. Жест собственника. Жест человека, который говорит: «Всё под контролем, не дергайся».       И Абрам не дергался.       Он замер. Дыхание перехватило. В горле пересохло. Он смотрел на руку Эндрю — на его пальцы, на безупречные ногти, на тонкую полоску которая могла быть от обручального кольца, которого не было. Абрам хотел бы, чтобы оно у него было. Он уверен, что Эндрю бы носил его постоянно.       — Мы согласны, — сказал Эндрю. Голос его был ровным, профессиональным. Ничего личного. Только адвокат и его клиент.       — Я не согласен, — сказал Абрам. Но голос его дрогнул. Всего на секунду. Потому что рука на колене стала чуть тяжелее.       — Ты согласен.       — Эндрю…       — Ты согласен, Абрам.       Эндрю повернул голову. Посмотрел на него. В упор. Каре-зелёные глаза — спокойные, непроницаемые. Ни тени улыбки. Ни тени намёка на то, что происходит между ними за закрытыми дверями. Только работа. Только дело. Только победа.       И Абрам почувствовал, как внутри разгорается огонь.       Потому что этот Эндрю — холодный, собранный, непоколебимый — был самым сексуальным, что он видел в своей жизни. Вот этот, который сейчас сидел в комнате для допросов, в идеальном костюме, с ледяным взглядом, и слушал условия федерального агента — этот был лучше. А еще лучше — когда диктовал он, как и в их первый месяц знакомства.       Абрам провёл языком по нижней губе. Медленно. Нарочито не спеша. Его зрачки расширились, и в тусклом свете ламп это было заметно, только если смотреть в упор. А Эндрю смотрел в упор.       — Согласен, — буркнул Абрам.       Голос его был низким, хриплым. Не от обиды. От желания. От того, что рука на колене всё ещё лежала, и пальцы чуть сжались — одобрительно, поощряюще.       Холлидей кивнул. Не заметил ничего. Или сделал вид, что не заметил. Он протянул руку через стол — широкую, с музыкантскими пальцами и обручальным кольцом.       Эндрю убрал руку с колена Абрама.       И Абрам чуть не застонал от потери.       Эндрю пожал руку Холлидею. Крепко, как равный равному. Один профессионал другому. Нижние позвонки выпрямились, плечи расправились. Он кивнул один раз, коротко.       — Вы свободны, — сказал Холлидей. — Но не уезжайте далеко.       Абрам не слушал. Он смотрел на руку Эндрю, которая теперь лежала на столе — спокойно, расслабленно. На его пальцы. На то, как свет падает на запонки. И думал о том, как эти пальцы будут сжимать его бёдра через час.       Когда они вернутся домой.       Когда Эндрю снимет этот идеальный костюм.       Когда он снова станет не адвокатом, а его мужчиной.       — Поехали, — сказал Эндрю, вставая.       Абрам поднялся. Медленно. Чуть покачиваясь. Ноги затекли от долгого сидения. Поправил свитер — чёрный, облегающий, который так нравился Эндрю. Провёл рукой по волосам, тем самым взъерошил их ещё сильнее.       — Поехали, — ответил он.       В коридоре, когда дверь за ними закрылась, Абрам шагнул ближе. Вплотную. Коснулся плечом плеча Эндрю.       Ключ повернулся в замке с глухим, маслянистым щелчком. Металл коснулся металла, пружины внутри механизма сделали своё дело, и дверь мягко, почти невесомо отворилась внутрь. Воздух из квартиры вырвался навстречу. Тёплый, насыщенный, с густым сладковатым шлейфом яблочного пирога, который Абрам испёк вчера и который, казалось, уже пропитал каждую щель, каждую пору деревянных панелей. Пирог остыл, но его аромат стал только глубже: карамельный, с нотками корицы. Под ним, чуть ниже, угадывалась кофейная горечь: турка так и осталась стоять на плите, и теперь её запах смешивался с тонким, терпким дыханием дорогого воска, которым натирали паркет. И ещё, едва уловимое, личное: запах Эндрю, въевшийся в стены, в обивку мебели, в сам воздух этого места. Озон, табак, что-то древесное и острое, как удар хлыста.       Абрам шагнул внутрь первым. Не разуваясь. Ботинки гулко стукнули о паркет, и этот звук раскатился по прихожей, отразился от высокого потолка, потерялся где-то в глубине гостиной. На тёмном лакированном дереве остались мокрые следы. Растаявший снег смешался с уличной грязью и солью, и теперь эти пятна блестели в лунном свете, как маслянистые разводы.       Куртка слетела с плеч Абрама, повисла на левом рукаве, а потом соскользнуло на пол, упав у самой стены. Ткань бесшумно осела на паркет, и только капюшон с искусственным мехом ещё секунду шевелился, будто живой. Абрам шагнул вперёд, и его ботинки оставили новые мокрые отпечатки — цепочка следов, ведущая в глубину квартиры. Он стянул свитер через голову. Ткань на секунду застряла на ушах, и Абрам замер, смешно задрав руки, а потом рванул и свитер полетел куда-то в сторону, упал на спинку стула, стоявшего у стены. Абрам остался в одних джинсах. Он был босой — носки он снял ещё в такси, засунув их в карман куртки, потому что они промокли и давили на пальцы.       Ранее солнце высвечивало его торс. Каждый шрам, каждый позвонок, каждую веснушку. Белые полосы на рёбрах. Тонкую линию волос ниже пупка — рыжих, мягких, завивающихся в колечки. Его кожа была чуть загорелой в этом теплом свете, но под ней угадывалась сила. Мышцы перекатывались при каждом движении, рельефные, сухие, как у пловца.       Он не обернулся, когда услышал, как дверь закрылась. Щелчок замка прозвучал резко, окончательно, как приговор, как «твой». Два оборота. Эндрю всегда запирал дверь на два оборота.       — Ты долго, — сказал Абрам. Голос его был низким, хриплым, с той особенной хрипотцой, которая появлялась, когда желание перехлёстывало через край.       — Я запирал дверь, — ответил Эндрю. Он стоял у порога, всё ещё в пальто. Его силуэт казался вырезанным из чёрного мрамора, неподвижный, величественный. Белая рубашка светилась под расстёгнутым пальто, галстук был завязан безупречным узлом. По скромному мнению Абрама, в Эндрю Миньярде все было идеально.       — Боишься, что кто-нибудь войдёт?       — Боюсь, что ты начнёшь кричать, — спокойно сказал Эндрю. — И соседи вызовут полицию. А я не хочу объяснять, почему мой парень голый в коридоре.       — Сначала сделай так, чтобы я кричал. — Абрам повернул голову, но не всё тело. Он смотрел на Эндрю через плечо — полубоком, кошачьим движением. — А потом заткни мне рот. Ртом. Пальцами. Членом. Мне всё равно.       Эндрю не ответил. Он медленно, почти лениво снял пальто плавным движением, которое обнажило его плечи, обтянутые белой рубашкой. Повесил его на вешалку, расправил, одёрнул, добиваясь идеальной симметрии. Расстегнул запонки и положил их на маленькую тумбу у зеркала. Металл звякнул о дерево, и этот звук прозвенел в тишине, как камертон. Потом Эндрю расстегнул галстук, потянул за узел, и шёлк скользнул между его пальцами с тихим, почти неприличным шорохом.       — Подожди, — сказал он вдруг.       — Что? — Абрам замер.       Эндрю достал из внутреннего кармана пиджака телефон — чёрный, в матовом кевларовом чехле. Провёл пальцем по экрану. Открыл приложение камеры.       — Ты что, собираешься… — начал Абрам.       — Я собираюсь сохранить это, — сказал Эндрю. — На всякий случай. Чтобы потом, когда ты будешь ныть, что я тебя недостаточно трахаю, показать тебе это видео.       — Ты извращенец, Миньярд.       — Я адвокат. Адвокаты собирают доказательства.       Эндрю поставил телефон к зеркалу, чтобы камера смотрела прямо на них, на их отражения. Белый светодиод горел ровно, высвечивая мельчайшие детали: пылинки на стекле, отпечатки пальцев по краям, капельку влаги на щеке Абрама. Он нажал запись.       — Теперь продолжай, — сказал Эндрю, убирая руки.       Абрам усмехнулся. Усмешка была дерзкой, нахальной, той самой, от которой хочется или ударить, или поцеловать. Он провёл ладонями по своим бёдрам, потом по животу, потом по груди медленно, дразняще, глядя не на Эндрю, а прямо в объектив телефона. В зеркале отражалось его лицо. Раскрасневшееся, с приоткрытым ртом, с глазами, полными вызова.       — Снимай если хочешь, — сказал он. — Снимай, чтобы ты никогда не забыл, как я выгляжу, когда хочу тебя.       Эндрю сделал шаг вперёд. Оказался у него за спиной. Теперь их отражения в зеркале и в объективе телефона были рядом: Абрам впереди, голый, с членом, касающимся собственного живота. Эндрю сзади, всё ещё в рубашке и брюках.       — Знаешь, Миньярд, — сказал Абрам, не оборачиваясь, глядя на Эндрю через зеркало. Его голос стал тише, но в нём появилась та нотка, от которой у Эндрю всегда перехватывало дыхание — низкая, вкрадчивая, почти мурлыкающая. — Когда ты сидел в той комнате и разговаривал с Холлидеем, я смотрел на твои руки.       — На мои руки? — Эндрю сделал несколько шагов назад и расстегнул верхнюю пуговицу рубашки свободной рукой. Потом следующую. Ключицы блеснули в лунном свете — острые, выступающие, с родинкой на левой.       — Да. На твои пальцы. Длинные. Тонкие. Уверенные. Ты держал ручку, и я представлял, как эти пальцы будут внутри меня. Как ты будешь сжимать мои бёдра. Как ты будешь гладить мою шею.       — Абрам.       — Что? — Он наконец повернулся. Резко развернулся всем корпусом, хищно, как зверь, который перестал притворяться. Теперь они стояли лицом к лицу. Три шага разделяли их. Луна светила в спину Абраму, и его тень падала на Эндрю, длинная и искажённая. — Я не могу молчать. Я пытался. Всю дорогу. Сжимал кулаки так, что ногти впились в ладони. Кусал губы до крови. Думал о том, как Ичиро будет смеяться, когда узнает. Ничто не помогало. Я хочу тебя. Сейчас. Здесь. У этого долбаного зеркала.       — Ты говоришь грязные вещи, — сказал Эндрю. Голос его был низким, почти рычащим — таким он бывал только в спальне, только с ним. — Всегда.       — Я говорю правду, — ответил Абрам, глядя ему в глаза. — Ты просто не привык, чтобы тебе её говорили.       — Я адвокат. Я привык ко лжи.       — Тогда наслаждайся правдой. — Абрам провёл языком по нижней губе. Медленно, нарочито не спеша, так, что кончик языка задержался на уголке рта. — Когда ты сидел в той комнате, твои губы были сжаты. А я смотрел на них и думал: как бы я хотел, чтобы эти губы были на моей шее. На моей груди. На моём члене.       Эндрю шагнул вплотную. Их тела соприкоснулись — грудь Абрама коснулась пуговиц рубашки Эндрю, холодных и твёрдых. Пальцы Эндрю — те самые, длинные, тонкие — легли на затылок Абрама, сжали рыжие волосы у корней и чуть оттянули назад, запрокидывая его голову. Абрам замер, подставляя длинную, бледную шею, с выступающим кадыком, который ходил ходуном, когда он сглатывал. Пальцы Эндрю пахли мылом и металлом.       — Ты хочешь, чтобы я тебя трахнул? — спросил Эндрю. Его губы почти касались уха Абрама. Горячее дыхание обжигало мочку, и по позвоночнику Абрама пробежала дрожь, от затылка до копчика.       — Я хочу, чтобы ты трахнул меня так, чтобы я забыл своё имя, — прошептал Абрам. Голос его дрожал, но слова были чёткими, как лезвие.       Эндрю толкнул его. Не сильно, но достаточно, чтобы Абрам сделал шаг назад и упёрся спиной в стену у зеркала. Холодная поверхность коснулась голой кожи — резко, почти болезненно. Стена была оклеена обоями с мелким геометрическим рисунком и Абрам чувствовал под лопатками их рельефную текстуру. Спереди было горячее тело Эндрю, прижимающееся к нему всем весом. Сзади — ледяная стена. Контраст ударил в голову, и Абрам зажмурился на секунду, чтобы не потерять равновесие.       — Ты хочешь, чтобы я говорил? — спросил Эндрю. — Или делал?       — Сначала говори, — выдохнул Абрам, открывая глаза. — Я хочу слышать твой голос. Я хочу запомнить каждое слово.       Эндрю наклонился к его уху. Его губы коснулись раковины. Сухие, горячие, шершавые от холода. Дыхание было прерывистым, но ритмичным — вдох, выдох, вдох.       — Когда ты смотрел на меня в той комнате, — прошептал Эндрю, — я чувствовал твой взгляд на своей спине. На своих руках. На своей шее. Как иголки. Как огонь. И я думал: этот идиот сейчас сорвёт мне всё.       Его губы спустились ниже, к шее Абрама, туда, где бешено пульсировала сонная артерия. Он коснулся её языком, пробуя на вкус солёную кожу. Абрам вздрогнул, запрокидывая голову ещё выше, подставляясь. Его пальцы вцепились в плечи Эндрю. Сквозь ткань рубашки он чувствовал жёсткие мышцы, напряжённые, как канаты.       — И что же ты хотел делать? — спросил Абрам. Голос его превратился в шёпот — хриплый, сломанный.       — Я хотел засунуть руку тебе в штаны, — сказал Эндрю, отрываясь от его шеи и глядя ему в глаза. В лунном свете его лицо было бледным, почти злым. — Прямо там. При Холлидее. При камерах. Чтобы он увидел, какой ты грязный. Какой ты мой.       — Боже, — прошептал Абрам.       — Бога нет, — ответил Эндрю, и его губы скользнули к ключице Абрама, кусая, всасывая кожу. — Есть только я.        — Ты Дьявол.       Абрам чувствовал, как под языком Эндрю набухает след. Завтра там будет синяк, багровый, заметный. Он хотел этого. Он хотел, чтобы все видели.       Эндрю отстранился. На шаг. Абрам открыл глаза, он не помнил, когда закрыл их. В зеркале напротив он видел их обоих: себя растрёпанного, с приоткрытым ртом, с красными пятнами на шее, с расширенными зрачками. Эндрю, всё ещё одетого, всё ещё спокойного, с лёгкой усмешкой на губах. Только рубашка его выбилась из брюк — единственный признак того, что он тоже на пределе.       — Раздевайся, — сказал Эндрю. — До конца.       — Ты тоже.       — Я разденусь, когда ты сделаешь это красиво.       Абрам усмехнулся. Усмешка была дерзкой, нахальной. Той самой, от которой хочется или ударить, или поцеловать. Он провёл ладонями по своим бёдрам, потом по животу, потом по груди — медленно, дразняще, глядя в зеркало на своё отражение. Пальцы спустились к пуговице джинсов. Расстегнули её — металл звякнул. Молния. Ткань разошлась, обнажая чёрные боксеры и дорожку рыжих волос, которая уходила вниз.       Он стянул джинсы с бёдер сантиметр за сантиметром. Ткань скользила по коже, по шрамам на бёдрах, по выступающим тазовым костям. Джинсы упали к лодыжкам, и Абрам шагнул из них: сначала левой ногой, потом правой. Отшвырнул их в сторону. Остался в одних боксерах — чёрных, тесных, облегающих. Член уже стоял, упираясь в ткань, и на светлой полоске материала у головки проступило влажное, блестящее пятно.       — Нравится? — спросил он, глядя на Эндрю в зеркале. В его голосе не было стеснения. Никогда не было.       — Ты знаешь, что да, — ответил Эндрю. Его голос был ровным, но Абрам видел, как побелели его костяшки на сжатых кулаках.       — Скажи.       — Что сказать?       — Что я красивый. Что ты хочешь меня. Что я твой.       — Ты красивый, — сказал Эндрю, делая шаг вперёд и оказываясь к нему в плотную. Абрам почувствовал его тепло, или даже жар, исходящий от тела, от одежды, от всего Эндрю. — Я хочу тебя. Ты мой.       — Докажи.       Эндрю развернул его к зеркалу. Теперь Абрам стоял лицом к своему отражению, а Эндрю у него за спиной, прижимаясь всем телом. Их рост почти совпадал, хоть Абрам был чуть выше, но Эндрю стоял плотнее, вжимая его в себя. В зеркале было видно, как его пальцы скользят по животу Абрама: от пупка вверх, к груди. Как они сжимают соски — резко, чувствительно. Абрам застонал громко, не сдерживаясь, и его голос разнёсся по пустой квартире, отразился от стен, вернулся эхом.       — Смотри на себя, — прошептал Эндрю ему на ухо. — Смотри, какой ты. Возбуждённый. Готовый.       — Я готов для тебя.       — Я знаю.       Эндрю стянул с него боксеры. Резко, одним движением ткань скользнула по бёдрам, по коленям, упала на пол. Член Абрама вырвался на свободу, ударив по животу — твёрдый, горячий, с капелькой прозрачной жидкости на головке, которая повисла, дрожа, а потом сорвалась вниз, на паркет. В зеркале было видно всё: набухшие вены на стволе, розовую головку, влажные волоски у основания.       — Посмотри, — сказал Эндрю. — На себя. На нас. Запомни этот момент.              Абрам смотрел. На свои расширенные зрачки, которые почти съели голубую радужку. На приоткрытые губы, блестящие от слюны. На руки Эндрю, которые скользили по его телу: вверх, вниз, сжимая бёдра, поглаживая живот, дразня член, но не касаясь его по-настоящему. Пальцы останавливались в миллиметре от головки, и Абрам сходил с ума от этого ожидания.       — Ты дразнишь меня, — выдохнул он.       — Я готовлю тебя.       — Я уже готов. Я был готов, когда мы вышли из участка.       — Не торопись.       — Я не могу не торопиться. — Абрам откинул голову назад, на плечо Эндрю. Его затылок коснулся щеки Эндрю — горячей, гладкой, с лёгкой щетиной. — Ты стоишь сзади, почти голый, и я чувствую твой член через брюки. Он твёрдый. Он хочет меня. Я хочу его.       — Тогда сними с меня брюки.       Абрам развернулся. Резко, почти грубо. Его бёдра коснулись бёдер Эндрю, член упёрся в ткань брюк, и он почувствовал ответную твёрдость. Его пальцы дрожали, когда он расстёгивал пуговицы на брюках Эндрю — мелкие, непослушные, они не поддавались с первого раза. Он дёрнул, чуть не оторвав, и пуговица поддалась. Молния. Ткань упала, открывая тёмно-синие боксеры, облегающие, с чётко очерченным членом, который стоял колом, упираясь в ткань так сильно, что казалось, вот-вот порвёт её. На светлой полоске у резинки уже проступило влажное пятно.       — Смотри внимательно, — сказал Абрам, глядя на это пятно, на эту влагу.       Он опустился на колени.       Прямо на паркет. Холодный, твёрдый, с едва заметными царапинами от мебели. Колени коснулись дерева и резкий холод обжёг кожу, но Абрам не обратил внимания. Он смотрел на член Эндрю сквозь ткань боксеров. На его форму, на его размер, на то, как он пульсирует в такт сердцебиению.       Эндрю потянулся к телефону, направляя камеру на Абрама.       Его пальцы потянули резинку вниз. Медленно, почтительно, как снимают покрывало с драгоценности. Ткань скользнула по бёдрам Эндрю, открывая светлую кожу, редкие веснушки, тонкую линию волос. Член вырвался на свободу — твёрдый, горячий, с капелькой прозрачной жидкости на головке, которая дрожала при каждом ударе пульса.       — Ты такой красивый, — прошептал Абрам, не отводя глаз. — Такой твёрдый. Ты хочешь меня.       — Да, — сказал Эндрю. Голос его сорвался, впервые за этот день, впервые за весь разговор. — Я хочу тебя.       — Тогда трахни меня. Но сначала смотри. И снимай.       Абрам наклонился. Высунул язык и кончик коснулся головки, лизнул солёную, тягучую, с металлическим привкусом капельку предэякулята. Потом провёл языком по всей длине — от основания до головки, медленно, смакуя, чувствуя под языком каждый миллиметр горячей, пульсирующей плоти. Эндрю застонал низко, протяжно, его пальцы свободной руки вцепились в рыжие волосы Абрама, сжали их у корней. Абрам взял член в рот — глубоко, почти до горла, расслабляя мышцы, подавляя рвотный рефлекс. Глаза его были открыты, и он смотрел на Эндрю снизу вверх, ловя его взгляд через объектив камеры.       — Ты… — выдохнул Эндрю.       — Что? — Абрам отстранился на секунду, обводя губы языком, собирая слюну и смазку. — Ты хотел что-то сказать?       — Ты невыносим.       — Я знаю.       Он снова взял член в рот. Быстрее, жёстче. Голова двигалась взад-вперёд, ритмично, жадно. Язык облизывал головку, губы сжимались вокруг ствола, пальцы гладили яйца — нежно, почти невесомо. Эндрю дышал тяжело, его бёдра подались вперёд, и член вошёл глубже. Абрам не сопротивлялся. Он расслабил горло, принимая его целиком, чувствуя, как головка касается задней стенки глотки.       — Хватит, — сказал Эндрю. Голос его был хриплым, сломанным — таким Абрам слышал его только в самые отчаянные моменты. — Хватит. Я сейчас кончу, — он вновь поставил телефон на тумбочку.       — Я хочу, чтобы ты кончил мне в рот, — прошептал Абрам, отстраняясь. Его губы были мокрыми, блестящими.       — Нет. — Эндрю потянул его вверх, подхватил под мышки, поставил на ноги. — Я хочу кончить в тебя.       Он развернул Абрама обратно к зеркалу. Резко, властно. Абрам упёрся ладонями в стену у зеркала. Холодная поверхность обожгла пальцы. Он наклонился, выставляя ягодицы, чувствуя, как его член свисает между ног, твёрдый, влажный, касаясь собственного бедра. В зеркале он видел своё лицо — раскрасневшееся, с приоткрытым ртом, с глазами, полными желания. И лицо Эндрю у него за спиной — сосредоточенное, почти злое, с капельками пота на лбу, с прилипшими к вискам светлыми волосами.       В зеркале — и в объективе телефона — он видел своё лицо: раскрасневшееся, с приоткрытым ртом, с глазами, полными желания.       — Смазка, — прошептал Абрам.       Эндрю потянулся к тумбочке, нащупывая смазку. Он хранит ее в каждой комнате. На всякий случай. Флакон смазки щёлкнул, откинулась крышка. Эндрю выдавил на пальцы прозрачную, тягучую жидкость. Она была холодной — Абрам вздрогнул, когда пальцы коснулись ануса.       — Терпи, — сказал Эндрю. — Сейчас согреется.       Первый палец вошёл легко. Смазка сделала своё дело. Абрам выдохнул, чувствуя, как его тело расслабляется, принимая. Второй — шире, глубже. Абрам застонал, его бёдра подались навстречу. Третий, и он уже не сдерживал голос. Он чувствовал каждое движение, как пальцы растягивают его, как сгибаются внутри, как находят ту точку, от которой темнеет в глазах.       — Ты так хочешь меня, — сказал Эндрю.       — Да.       — Ты готов?       — Да. Да. Да.       Эндрю убрал пальцы. Абрам почувствовал пустоту — мгновенную, острую, похожую на голод. Потом, головка члена коснулась входа, горячая, пульсирующая. Он замер, затаив дыхание. В зеркале он видел, как Эндрю смотрит на него — не на затылок, не на спину — в глаза. Через отражение.       — Смотри в камеру, — сказал Эндрю, нависая над ним. Его член коснулся входа — горячий, твёрдый, пульсирующий. — Смотри на себя. Когда я войду.       Абрам поднял голову. Посмотрел в объектив телефона, который записывал каждую секунду. Потом перевёл взгляд на своё отражение в зеркале. На свои расширенные зрачки, на приоткрытые губы, на пот, который уже выступил на лбу.       — Входи, — прошептал он.       Эндрю вошёл. Медленно, дюйм за дюймом. Абрам видел в зеркале, как его лицо искажается — не от боли, от удовольствия. Как рот открывается в беззвучном крике. Как мышцы живота напрягаются, выступая рельефными кубиками. Как член Эндрю исчезает в нём, и его собственный член дёргается от каждого миллиметра.       — Ты внутри меня, — прошептал Абрам.       — Я внутри тебя, — ответил Эндрю. Его голос был низким, вибрирующим.       — Не останавливайся.       Эндрю начал двигаться. Сначала плавно раскачиваясь, погружаясь, выходя. Абрам стонал громко, не сдерживаясь, его голос разрывал тишину, отражался от стен, возвращался эхом. Он смотрел в зеркало на их отражения: два тела, сплетённые в одно, два лица, искажённые страстью. Его собственное, с закрытыми глазами, с открытым ртом. Эндрю, с прикушенной губой, с побелевшими пальцами, которые впивались в его бёдра.       — Быстрее, — прошептал Абрам. — Жёстче. Я хочу чувствовать тебя завтра. Я хочу сидеть и помнить.       — Тогда стони громче.       Эндрю ускорился. Толчки стали глубже, ритмичнее. Кожа хлопала о кожу, влажный, неприличный звук, который смешивался со стонами и тяжёлым дыханием. Телефон на полке продолжал записывать.       — Ты так красиво стонешь, — сказал Эндрю, наклоняясь к уху Абрама. — Запишем это. Будем слушать, когда тебя не будет рядом.       Эндрю трахал его жёстко, глубоко, каждый толчок отдавался в теле Абрама, каждый стон разрывал тишину. Руки Абрама скользили по стене, ногти царапали обои, оставляя белые следы на сером фоне. Он чувствовал, как приближается разрядка. Тепло собирается где-то внизу живота, растекается по венам, по мышцам, по каждому нервному окончанию.       — Я сейчас кончу, — прошептал он.       — Смотри на себя, — повторил Эндрю. Его голос был прерывистым, сбивчивым. — Смотри, как ты кончаешь.       Абрам открыл глаза. Посмотрел в зеркало. На себя — растрёпанного, мокрого, с красными пятнами на шее, с прилипшими ко лбу рыжими волосами. На Эндрю, который был все еще внутри него, с закрытыми глазами, с мокрыми от пота плечами, с рубашкой, которая выбилась из брюк и теперь свисала, мокрая, прилипая к животу.       Абрам кончил. Без рук. Только от толчков. Тело выгнулось дугой, мышцы сжались вокруг члена Эндрю с такой силой, что тот задохнулся. Сперма брызнула на стену, на паркет, на зеркало. Белые капли на серебристой глади, потеки, которые медленно стекали вниз. Абрам кричал долго, громко, не в силах остановиться, чувствуя, как его голос срывается, превращается в хрип.       Эндрю кончил следом. Вошёл в него последний раз — максимально глубоко. Чувствуя, как спазмы выжимают из него всё до капли. Его тело сотрясала дрожь. Он упал на спину Абрама, тяжело дыша, и замер.       Они стояли так долго. Минуту. Пять. Десять. Дыхание выравнивалось. Пот стекал по спинам, капал на паркет. Абрам чувствовал, как член Эндрю медленно выскальзывает из него, как смазка и сперма смешиваются и текут по внутренней поверхности бёдер.       Эндрю первым пришёл в себя. Он потянулся к телефону, нажал на экран. Запись остановилась.       — Проверим? — спросил он, включая воспроизведение.       На экране они оба — потные, сплетённые. Стоны, хрипы, влажные звуки. Абрам смотрел на видео и улыбался.       — Удалить потом? — спросил Эндрю.       — Нет. — Абрам повернулся к нему. — Оставь. На память.       — Пойдём в душ, — сказал Эндрю.       — Я не могу идти. — Абрам покачал головой. — Ноги дрожат.       — Я донесу, — Эндрю подхватил его на руки. Так легко, будто Абрам ничего не весил. Абрам обхватил его за шею, прижался лицом к груди.       — Ты сильный, — прошептал он.       — Ты лёгкий, — сказал Эндрю, перехватывая Абрама поудобнее. Он нёс его на руках, как невесту — одна рука под лопатками, вторая под коленями. Рубашка Эндрю была мокрой от пота и прилипла к груди, и Абрам чувствовал через тонкую ткань, как бьётся сердце — ровно, сильно, с каждым шагом. Паркет под босыми ногами Эндрю был холодным, но он не обращал внимания. Коридор был тёмным, только лунный свет пробивался из гостиной, выхватывая из темноты край ванной двери.       Абрам обхватил его за шею, прижался щекой к его плечу. Кожа Эндрю была горячей, влажной, пахла потом и табаком. Абрам закрыл глаза на секунду, вдыхая этот запах, смешанный с ароматом яблочного пирога из кухни.       — Не ешь пироги, — добавил Эндрю, чуть качнув его на руках, чтобы поправить хватку. Абрам вздрогнул от неожиданности, не от страха, от того, как сильные пальцы впились в его кожу.       — Не говори про пироги, — ответил Абрам, открывая глаза. Он провёл большим пальцем по шее Эндрю, по тому месту, где пульсировала сонная артерия. — Я хочу пирог. Я хочу яблочный пирог с корицей. Я хочу его прямо сейчас.       — Сначала душ, — сказал Эндрю, останавливаясь перед дверью ванной. Он наклонился, чтобы дотянуться до ручки, и Абрам скользнул чуть ниже, вцепившись в него сильнее. — Потом пирог.       — А потом? — спросил Абрам. Он провёл губами по ключице Эндрю. Коротко, почти невесомо, оставляя влажный след.       — А потом спать, — ответил Эндрю, толкая дверь плечом. Дверь открылась с тихим скрипом, и тёплый, влажный воздух из ванной ударил в лицо. Эндрю перешагнул порог, и его босые ступни коснулись холодного кафеля.       — А потом? — Абрам поднял голову, заглядывая Эндрю в глаза. В полумраке ванной, освещённой только лунным светом из маленького окна, его лицо казалось бледным, почти призрачным.       — А потом — завтра, — сказал Эндрю, опуская Абрама на край ванны. Тот не отпустил его шею, повис, заставляя Эндрю наклониться ниже.       — Я всё равно куплю тебе машину, — прошептал Абрам, глядя ему в глаза. В голубых зрачках отражался лунный свет и лицо Эндрю — серьёзное, с капельками пота на лбу, с прилипшими к вискам светлыми волосами.       — Нет, — сказал Эндрю. Он попытался выпрямиться, но Абрам не отпускал — только крепче сжал пальцы на его шее.       — Куплю, — повторил Абрам. Он провёл языком по нижней губе медленно, дразняще.       — Поспорим? — спросил Эндрю, наконец отцепляя его руки от своей шеи. Он сделал это мягко, почти нежно обхватил запястья Абрама своими пальцами и отвёл их в стороны. Абрам не сопротивлялся.       — На что? — спросил он, запрокидывая голову и глядя на Эндрю снизу вверх. Край ванны был холодным, и его ягодицы уже начали замерзать, но он не обращал внимания.       — На мягкие наручники, — сказал Эндрю. Он наклонился, поцеловал Абрама в лоб. Абрам зажмурился от этого прикосновения.       — Ты проиграешь, — прошептал он, не открывая глаз.       — Я адвокат, — ответил Эндрю, выпрямляясь. Он потянулся к крану, повернул вентиль. Вода зашумела — сначала холодная, потом тёплая, потом горячая. Пар начал подниматься к потолку, заволакивая зеркало над раковиной белым, непроницаемым туманом. — Я не проигрываю.       — Залезай в воду, — сказал Эндрю, оборачиваясь. — Простынешь.       — Ты тоже.       — Я залезу следом.       Эндрю протянул руку, помогая Абраму подняться с холодного края ванны. Абрам взялся за его ладонь. Горячую, шершавую от мозолей, которые Эндрю никогда не объяснял. Сделал шаг вперёд, перешагнул через бортик. Горячая вода обожгла ступни, потом лодыжки, потом колени. Он опустился в ванну, чувствуя, как тепло разливается по телу, смывая пот, смазку, усталость.       Эндрю расстегнул оставшиеся пуговицы на рубашке и стянул её через голову. Ткань мокро шлёпнулась на пол.       — Миньярд, — сказал Абрам из ванны.       — М?       — Я ненавижу тебя.       Эндрю закрыл воду. Он посмотрел на Абрама — на его рыжие волосы, прилипшие ко лбу, на красные пятна на шее, на глаза, полные лунного света.       — Я знаю, — сказал он. — Я тоже.       Он шагнул в ванну, сел напротив Абрама, и они замерли, глядя друг на друга сквозь пар, который поднимался от воды.       — Пирог будет потом, — сказал Абрам.       — Пирог будет потом, — согласился Эндрю.       Он протянул руку и провёл пальцами по мокрым рыжим волосам, убирая их со лба. Абрам закрыл глаза.       И ванная наполнилась тишиной. Тёплой, влажной, пахнущей мылом, и обещанием.