За два часа до рассвета

Той ночью Танджиро впервые за долгое время проснулся от глухой дроби дождевых капель по покатой крыше. В комнате было темно и холодно: зажжённая перед сном свеча давно догорела, приткнутая в ногах грелка — остыла, и лежавший рядом Муичиро мелко подрагивал во сне и жался к Танджиро в поисках дополнительного тепла. Танджиро осторожно перевернулся на бок, потянулся за спину Муичиро, подоткнул под него дальний край одеяла и так и остался лежать — уткнувшись холодным носом в растрёпанную чёрную макушку и накрыв ладонью худую талию, обтянутую перекрутившейся за ночь тонкой тканью юкаты. Муичиро тихо вздохнул сквозь сон и прижался ближе, неуклюже пристроив в тесном пространстве между своей грудью и грудью Танджиро забинтованную культю. И только почувствовав, какой неестественно горячей была нежная, чувствительная кожа культи даже сквозь несколько плотных слоёв бинта, Танджиро сообразил, наконец, что Муичиро дрожал не от холода, и сон оставил его окончательно. Такое случалось и прежде — старые травмы плохо реагировали на резкие перемены в погоде, будь то внезапные первые заморозки, сильные проливные дожди или удушающая летняя жара. Но если Танджиро приступы настигали редко и толком не мучили, Муичиро свои переносил очень тяжело и неприятно. Его снедали то боль, то лихорадка, а то и всё сразу, и помогали разве что ледяные примочки да растирания. Последние тоже причиняли боль, но после них Муичиро всегда становилось немного легче, и Танджиро со временем через силу научился не замечать, как болезненно жмурился Муичиро в процессе и кусал губы в кровь. Танджиро вспомнил, что в пристройке у дома осталась пара вёдер воды после вечерних купаний, — за ночь она как раз должна была хорошенько охладиться, — и осторожно выбрался из жаркого одеяльного кокона. Пришлось потратить время в поисках новой свечи — в темноте это оказалось гораздо труднее, особенно когда Танджиро изо всех сил старался не шуметь. Когда комнату, наконец, озарил тусклый подрагивающий свет огня, Танджиро обернулся к футону, чтобы проверить состояние Муичиро, и от увиденного сердце его сжалось. В складках слишком большого для одного человека одеяла Муичиро выглядел таким маленьким. Оставшись в одиночестве, он тут же свернулся в клубок, будто пытаясь хоть как-то восполнить отсутствие Танджиро и его привычных объятий. Его нахмуренный лоб влажно блестел от пота, ресницы дрожали и отбрасывали короткие тени на покрытую лихорадочным румянцем кожу. Культю, вероятно, очень неприятно зудевшую и нывшую от боли, Муичиро поджал под себя, всем своим весом вдавив её в футон, но это едва ли принесло ему хоть каплю облегчения. Танджиро склонился над Муичиро, на мгновение прижался губами к его пылающему от жара лбу, шепнул: «Потерпи немного» и на цыпочках обошёл футон, чтобы добраться до двери в пристройку-купальню. Там было ощутимо холоднее, чем в доме, — Танджиро и Зеницу, оставшись без поддержки внезапно умчавшегося в Поместье Бабочек Иноске, не успели как следует утеплить стены до наступления холодов. Танджиро поёжился, торопливо добежал до вёдер у дальней стены, схватил то, в котором осталось больше воды, и так же торопливо, но осторожно, чтобы ничего не расплескать ненароком, вернулся в дом. Тихонько пристроив ведро рядом с футоном, Танджиро замешкался. Будить Муичиро не хотелось — он вполне мог так и не уснуть снова до самого утра и потом ходить усталым и сонным весь день. Но пробраться под одеяло, дотянуться до плотно прижатой к футону культи, снять с неё бинты и намотать вместо них смоченную в ледяной воде ткань так, чтобы не потревожить при этом сон Муичиро, не представлялось возможным. Танджиро расстроено прикусил губу и нерешительно подцепил край одеяла. — Ты ужасно громко думаешь, Танджиро-кун, — внезапно хрипло пробормотал Муичиро, не открывая глаз. — Прости, — виновато улыбнулся Танджиро и уже увереннее откинул часть одеяла в сторону. — Не хотел тебя будить. Муичиро медленно моргнул раз, другой и уставился на Танджиро сонным плывущим взглядом. — Я не спал, — помедлив, сказал он и поморщился, пытаясь поудобнее пристроить культю. Потом прислушался к размеренному стуку капель по крыше и устало, понимающе вздохнул. — А, вот в чём дело… Сезон дождей пришёл. — Да, — в тон ему вздохнул Танджиро. — В этом году раньше срока. — Он смочил отрез ткани в ведре, отжал его ровно настолько, чтобы вода не скапливалась в складках и не капала вниз, и показал Муичиро. — Раз уж ты уже проснулся, перевернёшься, чтобы я мог заняться твоей рукой? Муичиро снова сонно моргнул — спросонья он всегда соображал медленнее, чем обычно, — и завозился под одеялом, перекатываясь с живота на спину. Танджиро поправил подушку под его головой, подсел поближе и, повесив смоченную ткань на бортик ведра, потянулся к культе. Его собственная левая рука, вся сморщенная — будто покрытая ожогами от кончиков пальцев и до самого предплечья, — слушалась плохо, но пальцы, к счастью, гнулись достаточно, чтобы придерживать бинт, пока Танджиро разматывал его правой рукой. Муичиро расслабленно наблюдал за его движениями из-под опущенных ресниц и вздрогнул лишь однажды — когда Танджиро прижал к культе холодную ткань. — Всё хорошо? — обеспокоенно спросил Танджиро, опасаясь ненароком надавить слишком сильно. — Да, — мягко выдохнул Муичиро и измученно прикрыл глаза. — У тебя всегда получается замечательно. Ты можешь просто… просто оставить так и спать дальше. До утра ещё есть пара часов. Танджиро покачал головой. Потом спохватился, что Муичиро его не видит, и сказал вслух, бережно обтирая его руку от культи до сгиба локтя: — Всё в порядке. Я посижу с тобой, а ты попробуй поспать ещё немного, хорошо?  Муичиро невнятно угукнул и почти сразу задышал ровнее, проваливаясь в сон. Возможно, он не спал уже очень долго к тому времени, как проснулся Танджиро, но терпел, чтобы не разбудить его. Танджиро на время оставил в покое культю, замотанную в быстро нагревающуюся ткань, смочил в воде ещё один отрез и промокнул лоб и шею Муичиро от пота. Потом смочил оба куска ткани в воде ещё раз, разложил их по местам — одну на горящую огнём культю, вторую — на такой же горячий лоб, — и прислонился спиной к стене в изголовье футона. Видеть, как постепенно расслабляется прежде напряжённое от боли лицо Муичиро, было гораздо важнее, чем доспать оставшиеся несколько часов до рассвета.