Невозможно искупить

13.10.916 г. Эпохи Убывающей Луны. Лес на границе Серрагона. Нейтральная территория. Воздух пах озоном и горелой плотью. Аллен стоял на коленях в центре круга, выжженного на деревянном полу. Дождь хлестал сверху — крыша домушки давно обрушилась, и теперь холодные капли падали на его спину, смешиваясь с потом и кровью. Руки были связаны за спиной цепями, которые не жгли — они тянули. Тянули что-то из него, из самой глубины, откуда обычно приходит тепло, страх и желание жить. — Ты отказываешься от своего высшего «Я», — голос Малхуса звучал спокойно, даже устало. Он стоял под обломком стены, защищавшим его от дождя. Мантия оставалась сухой. — Хочешь остаться примитивным, раздробленным созданием? Аллен поднял голову. Губы треснуты, во рту почувствовался привкус меди. Дождь заливал глаза, но он не моргал. — Я не хочу убивать людей. Малхус посмеялся и сделал шаг вперёд, под дождь. Капли падали на его плечи, но мантия всё равно оставалась сухой. — Она была носителем, — сказал Малхус. — Слабым, нестабильным. Её осколок всё равно бы разрушил её за пару лет. — Ты вырвал у неё сердце, больной ублюдок! — Я извлёк то, что ей не принадлежало. — Малхус наклонился, и теперь его лицо было вровень с лицом Аллена. Глаза мага — светлые, почти прозрачные — смотрели без злобы. С интересом. С разочарованием. — Ты жалеешь её. Жалеешь ту, кого даже не знал. Это не сострадание, Аллен. Это эгоизм, ты цепляешься за иллюзию собственной значимости. Аллен дёрнул цепями. Металл звякнул, но не поддался. Капли дождя срывались с его волос, падали на камень, растекались алыми разводами — он не заметил, когда начал истекать кровью. — Ты сказал, что мы собираем осколки, чтобы исцелить мир. — Мы и исцеляем. — Малхус выпрямился. — Но раковая опухоль не хочет признавать себя болезнью. Каждый носитель, которого мы… освобождаем… кричит. Потому что ему кажется, что его убивают. Но мы возвращаем частицу того, что было утрачено. Аллен отвёл взгляд, чтобы не видеть эти пустые глаза, глаза человека, который только что убил. Малхус развернулся. — Ты не готов. Я думал, ты сможешь понять. Ты чистый, сильный... Но ты слаб духом. — Я не слаб. — Ты плакал, — холодно сказал Малхус. — Ты смотрел на её лицо и плакал. Как человек. Аллен сжал зубы. Дождь стучал по камню, по его плечам, по цепям. — Я и есть человек. Малхус остановился. На миг в разрушенном доме стало тихо — даже дождь, казалось, замер в воздухе, не решаясь упасть. — Ты отказываешься принять. Хочешь остаться раздробленным? Хочешь быть просто человеком? Цепи взлетели, рванув Аллена вверх. Ноги оторвались от пола, плечи захрустели под тяжестью собственного тела. — Тогда я подберу для тебя соответствующее наказание за неповиновение. Слова заклинания врезались в уши, как осколки стекла, застревали в горле, не давая дышать. Аллен дёрнулся, но цепи держали крепко. Кожа горела — не снаружи, а изнутри, будто кто-то разжёг костёр под его плотью. Аллен закричал, но крик тут же захлебнулся — лёгкие сжались, превращаясь во что-то другое, большее, неправильное. Кожа на спине лопнула, расходясь вдоль позвоночника, и сквозь разрывы полезли новые позвонки — длинные, острые, покрытые ещё влажной чешуёй. Он хотел закричать снова, но вместо этого из горла вырвался звук, низкий, вибрационный. Такой, от которого задрожали камни под ногами. Каждое движение Малхуса, каждое слово отзывалось треском внутри. Рёбра плавились и срастались заново, вытягиваясь, расширяясь, чтобы вместить то, что росло в груди. Пальцы на руках — там, где их больше не было — свело судорогой, и Аллен успел подумать: «Это больно. Это слишком больно», прежде чем сознание начало ускользать. Он видел свою руку — ту, которая ещё минуту назад сжималась в кулак. Пальцы удлинялись, кожа лопалась, и из-под неё показывалась тёмная, почти чёрная чешуя. Когти — длинные, изогнутые, как серпы — прорезались сквозь ногтевые пластины, разрывая их в клочья. Кровь лилась на камень, но её тут же смывал дождь. Аллен лежал на земле, выгибаясь дугой, и чувствовал, как растёт. Как удлиняется позвоночник, как лопатки расходятся в стороны, выпуская из-под них нечто огромное, тяжёлое, покрытое влажной, ещё не застывшей чешуёй. Челюсть треснула, перестраиваясь. Зубы выпали, и на их месте выросли новые — длинные, как кинжалы, один ряд, второй, третий. Аллен попытался вздохнуть и понял, что лёгкие теперь размером с него самого, с его старое тело, и воздух входит в них по-другому — глубоко, жадно, так, что рёбра расходятся и сходятся с каждым вдохом. Глаза жгло. Мир менялся — цвета уходили, оставались только оттенки тепла и холода, все расплывалось. Он видел Малхуса как сгусток тьмы на фоне холодного дождя. Цепи, державшие его, уже лопнули одна за другой, и он рухнул на четвереньки — на четыре лапы, огромные, с когтями, которые оставляли борозды в камне. Дождь хлестал по чешуе, и он чувствовал каждую каплю — холодную, тяжёлую, бьющую по спине, по крыльям, по морде. На секунду — всего на секунду — Аллен увидел звёзды. А потом тучи сомкнулись, и снова пошёл дождь, шипящий на раскалённой чешуе. Малхус стоял на том же месте, сухой и спокойный. На его лице не было торжества. Только лёгкое, едва заметное удовлетворение. Он подошёл ближе и положил руку на пасть дракона, чье сознание угасало. — Ты будешь жить, — сказал маг, поглаживая чешую. — Может быть, когда-нибудь ты поймёшь, какую честь я тебе оказал. Он развернулся и ушёл. Дождь лил. А потом наступила тишина.