Эмилия София Кастильо

Глава 1. Нота, сорвавшаяся с губ День рождения Виолетты начался с запаха ванили и обещания тишины. Ольга встала ещё до рассвета, чтобы испечь любимый торт Вилу — с клубникой и лёгким кремом, как облака в июньском небе. Я помогала резать ягоды, смеялась, когда сок оставлял на пальцах красные следы — как ноты на пюпитре. Хотелось, чтобы сегодня всё было мягко, безопасно и по-настоящему. — Только не забудьте улыбаться, — шепнула Ольга, устанавливая свечи. — Счастье любит свет. Счастье загорелось маленькими огоньками на кухне, когда Виолетта, лохматая, в пледе, появилась в дверях. Я обняла её так крепко, как будто обнимала себя маленькую — ту, которая ещё не знала слова «переезд». — С днём рождения, сестрёнка, — сказала я. — Ещё на один год ближе к музыке. Мы смеялись. До тех пор, пока в комнату не вошла Джейд — вся из шелестящего шифона и идеальных локонов, с коробкой, завернутой в золото. Она поставила её на стол так, будто ставила точку в предложении. — Счастливого дня, Виолетта! — произнесла она слишком сладко и повернулась к папе, который только вошёл. — Герман, я думала, мы договорились о формате. Никаких шумных посиделок. Никакой музыки. Это же дом, а не сцена. Я почувствовала, как в груди что-то стукнуло ровно и громко. Дальше — только тише. — Это просто свечи и торт, — сказала я, ровно. — И маленькая песня. Для Вилу. Без «сцены». — Маленькие песни становятся большими амбициями, — ответила Джейд, даже не посмотрев на меня. — Девочке нужно учиться дисциплине. А ты — подавать правильный пример. «Девочке». «Правильный пример». Я посмотрела на Германa. Его пальцы снова сплелись в замок, упрямые костяшки побелели. — Пап, — тихо сказала Виолетта, — можно… просто одну? Мы тихо, честно. — Виолетта, — начал он, мягко и устало. — Давай без музыки сегодня. Просто семейный вечер. — Семейный, — повторила я. — В котором мы не можем спеть имениннице «с днём рождения», потому что у кого-то портятся волосы от звука фортепиано? Джейд вздохнула, как будто несла крест. — Эмилия, перестань драматизировать. Ты же взрослая. Учи сестру правильным вещам. Мир не вертится вокруг ваших… капризов. Слово ударило по мне, как крышка пианино по пальцам. Капризы. — Наши «капризы» — это то, чем мы дышим, — сказала я. — Если дома нельзя дышать, это не дом. — Хватит, — сказал Герман. Не громко, но так, что воздух встал. — Сегодня важный день. Я не хочу ссор. Эмилия, будь доброй — уважай выбор взрослых. — Выбор взрослых? — я улыбнулась, но была это улыбка ножа о стекло. — Это когда чужие правила важнее наших чувств? — Эми, — прошептала Виолетта, тронув моё запястье. — Не надо. Я посмотрела на её глаза — в них было море. Мне захотелось быть берегом. Но прилив уже начался. — Папа, — я попыталась ещё раз, уже тише. — Песня — это не опасность. А запреты — опасны. Для нас. — Я принимаю решения, — сказал он, и в голосе прозвучал страх, спрятанный в сталь. — И точка. Точка стала взрывом. Я почувствовала, как у меня подгибаются колени — от злости, от бессилия, от того, что снова маленькая, снова не меняется ничего. Я поставила тарелку. Свечи качнулись и погасли от потока воздуха. — Тогда я выйду подышать, — сказала я. — И никого не потревожу. — Куда ты? — почти одновременно спросили Виолетта и Ольга. — Просто выйду, — повторила я. — На пару часов. — Эмилия! — Джейд перестала быть сладкой. — Не устраивай сцен! — Это не сцена, — сказала я уже из коридора, хватая легкую куртку и ключи. — Это пауза. Дверь закрылась за моими плечами тихо. Дождя не было, но небо было тяжёлым, как потолок, на который долго смотрел. Я шла быстро, наугад, пока внутри не стало дышаться немного легче. Телефон вибрировал — Ольга, «ты где?», Виолетта, сердечко и «вернись»; от папы — пусто. Я написала «я скоро», но не отправила. Ноги сами вывели меня к площади, где я в детстве кормила голубей. Теперь тут гудел город: продавец газет спорил с мальчишкой в кепке, женщина в красном смеялась в трубку, кофе из киоска пах корицей. В этом шуме было что-то знакомое: ритм. Я вдохнула глубже. Где-то совсем рядом доносился обрывок мелодии — синтезатор, бит, чьи-то голоса. Я пошла на звук, как идут на запах свежего хлеба. Вывеска на углу светилась знакомыми буквами: Studio 21. Сердце ударило и — о, как это было — отозвалось где-то под кожей, как если бы мой дневник ожил и прочитал вслух мои записи. Открытая дверь, лестница вверх, краски плакатов на стенах, фотографии улыбающихся ребят. Музыка становилась громче, теплее. Я ступила на первую ступеньку — и не смогла остановиться. Охранник у входа поднял глаза, но только кивнул. Я, не дыша, прошла в коридор, где стены отражали голоса и шаги. На стеклянной двери висела бумажка: «Открытый урок. Сегодня. Зрителям — добро пожаловать». — Добро пожаловать, — шепнула я, самой себе. В зале было светло. На полу — разметка для танцоров, в углу — барабаны. На сцене — репетиция: мальчишка с гитарой отбивал ритм, девочка с гладкими волосами (кажется, Камилла) распевалась, рядом Франческа смеялась, жестикулируя. Пабло что-то объяснял, хлопая в ладоши. Я стала у стены, стараясь быть прозрачной. Но музыка не любит, когда её слушают чужими глазами — она хочет, чтобы её прожили. Я поймала себя на том, что отбиваю ритм пальцами на бедре. — Новенькая? — голос прозвучал рядом. Я вздрогнула. Парень в чёрной футболке, с уверенной походкой и внимательными глазами смотрел прямо на меня. Взгляд не был наглым. Скорее оценивающим, ровным. — Зритель, — ответила я. — Можно? — Можно, — он кивнул в сторону стенда. — Открытый день. Хочешь — присоединяйся на разбор. Пабло не кусается. Почти. Я улыбнулась. Почти. — Я… — я посмотрела на сцену, на клавиши у стены. — Я просто подышать. — Понимаю, — он улыбнулся уголком губ. — Здесь хороший воздух. — Ты здесь… — я замялась. — Ученик? — Леон, — сказал он. — Ученик. Иногда заноза. — Он протянул руку; я пожала. — А ты? — Эми, — ответила я, и имя вдруг прозвучало по-другому — полнее. — Я… просто Эми. Он кивнул, не заставляя говорить больше. И это было лучшее, что он мог сделать. Пабло хлопнул в ладоши: — Перерыв пять минут! Камилла, дыхание! Франческа, крещендо не бросай на третьей фразе! Люди разбрелись. Я, сама не понимая зачем, подошла к клавишам в углу. Нежась в полуденном солнце, они выглядели, как открытая дверь. Я положила на них пальцы, тихо нажала ноту. Обычный «ля» — как тест воздуха. Звук был чистый, как горло после дождя. Я не заметила, как улыбнулась. — Играешь? — спросил кто-то за спиной. Франческа, кажется. Глаза ясные, открытые. — Слушаю, — сказала я. — И иногда отвечаю. — Ответь, — предложила она и отступила на шаг. Я оглянулась — Пабло скользнул взглядом по мне, кивнул. Леон стоял чуть поодаль, прислонившись к стене, задумчиво разглядывая свои кроссовки. Он будто и не слушал — но слушал. Я взяла простую последовательность — тоникой на вдох, доминанта на выдох. Затем чуть повернула — минорная краска в мажорном окне, маленькая грусть внутри светлого дня. Мелодия получилась короткой, как записка на полях: «Я здесь. Я живу». И — тихо стихла. — Симпатично, — сказала Камилла, искренне. — Нежно. — И честно, — добавила Франческа. Леон поднял взгляд. Наши глаза встретились. В его взгляде не было привычного для мальчиков возраста лукавства. Там было одно короткое слово: «видно». Как будто он видел мой страх — и не отвернулся. — Ты из… наших? — спросил он осторожно. — Или из тех, кому запрещают? Горло неожиданно защипало. Я кивнула. — Запрещают, — сказала я. — Сегодня — особенно. — Тогда оставайся, — он сказал это просто, как будто это было самое логичное решение. — И посиди в зале. Иногда просто сидеть и слушать — это уже много. Пабло снова хлопнул в ладоши, ребята встали на места. Я опустилась на стул в последнем ряду. Ритм заполнил зал: шаг, вдох, нота, звук. Я чувствовала, как тянется натянутая струна внутри — и понемногу отпускает. Телефон в кармане снова завибрировал. Сообщения: «Где ты?» от Ольги, «Вернись, пожалуйста» от Виолетты, «Мы поговорим позже» от папы. Я закрыла экран. Позже. Сейчас — воздух. Ребята запели. Музыка была живой, шершавой, местами несовершенной — но от этого настоящей. Я поймала себя на том, что улыбаюсь не только губами, но и плечами, и даже коленями. Когда песня закончилась, я тихо выдохнула и открыла свой дневник. Заметка: «Этот день пахнет свечами, недоговорённостями и лаймом из киоска. А звуки в Студии — как окно в дом, в котором всегда можно петь». — Эй, Эми, — рядом снова оказался Леон. — Если захочешь — после разберём твой кусок. У тебя слух хороший. И интонация честная. Редко такое встречается. — Честная? — переспросила я. — Когда не пытаешься нравиться. Просто говоришь. Музыкой. Я кивнула. До горла дошло тепло. Я подумала о Виолетте. О том, как ей сегодня дышится в доме, где свечи погасли. — Можно… — я подняла глаза на Пабло, — можно спросить? Если… если прийти не как зритель. Если… попробовать. — Любой может попробовать, — ответил он, улыбнувшись. — Особенно те, кто слышит, как город поёт. Город пел. Я слышала. Я знала: вернусь домой — и вернусь сюда. Не «или», а «и». Потому что дом — это люди, а Студия — это воздух. А мне нужно и то, и другое. Я набрала сообщение Виолетте: «Я рядом. Я принесу тебе музыку». И, не отправляя, поняла — я принесу не только ей. Я принесу её нам. И, возможно, даже папе. Когда он будет готов открыть дверь. Пока — я открыла свою. На стекле зала отражалась девочка с каштановыми волосами, в лёгкой куртке, с глазами, полными звука. Она выглядела как человек, который сделал первый шаг. И этот шаг звучал правильно.