fragrance.

      Минхо думал, что просто устал.       Ну, правда. Последние две недели стали настоящим адом и расписание, любезно составленное менеджерами, кажется было рассчитано на то, чтобы их убить. Репетиции, записи, подготовка к фанмитингу, спортзал, и снова репетиции. Еще и диета, которая довела Минхо до трясучки и головокружения. Не удивительно, что и его организм, который работал все эти годы без остановки, дал сбой.       И сбой этот случился в среду в лифте.       Они возвращались с записи, все ввосьмером, и оказались заперты в тесной кабине без вентиляции. От кого-то несло чипсами — Минхо подозревал, что Джисон опять стащил где-то пачку и втихушку схомячил — и не мог его осуждать.       Чан стоял близко, плечом прижимаясь к плечу, и Минхо повернул к нему голову. Он учуял его запах — что-то спокойное, едва уловимое, но чистое и приятное. От самого Минхо наверняка несло потом, стрессом и кофе, который он поглощал литрами, чтобы не свалиться.       А Чан пах… привлекательно. Но чем конкретно, Минхо не успел разобрать — двери лифта открылись и все поспешили наружу.       Он списал этот инцидент на усталость и постарался поскорее о нем забыть.       Хватило его до четверга.       Они сидели в студии, разбирали партии и снова обсуждали сценарий. Минхо сидел справа от Чана, инстинктивно выбрав место рядом с лидером. Ничего необычного не происходило, но в какой-то момент Минхо поймал себя на том, что отвлекается. Чан как всегда увлеченно говорил что-то про динамику в припеве, а Минхо смотрел на его руки, и думал, что у него галлюцинации.       Может, от голода, может — от недостатка сна, но Минхо уловил теплый, обволакивающий аромат сандала. И чего-то, что похоже на очень хорошее, хозяйственное мыло — запах чистоты без отдушек.       Внезапная мысль приблизиться и вдохнуть этот тонкий шлейф поразила Минхо, и он встрепенулся.       Видимо, с ним играли не только усталость и недоедание, но еще и недотрах в придачу.       Это было вполне логичное объяснение. Они без перерыва готовились к концертам уже недели, личной жизни — ноль, гормоны шалили, а встречи у Минхо были только с его правой рукой. Не удивительно, что мозг искал, за кого зацепиться и Чан просто оказался рядом. Ближе всех и стал прекрасным объектом для нездоровой гиперфиксации.       Минхо убедил себя, что это временное помешательство, и выбросил из головы.       До пятницы.       Пятница, как и все дни до этого, началась в тренировочном зале. Минхо любил тренировки, особенно танцевальные практики — они позволяли ему отключить голову, отдать контроль телу и дать мышцам делать то, что он умел лучше всего — танцевать. Когда оставались только музыка и ритм счета, Минхо чувствовал себя живым, настоящим. Мог не контролировать себя, тратя последние силы.       Сегодня он работал в паре с Хёнджином, отрабатывал танец их короткого перформанса, который, Минхо уже чувствовал, станет самым кринжовым моментом в его карьере. Чан был где-то на другом конце тренировочного зала, погрузившись в схемы расстановок на сцене, и всё было обычно.       В моменте Минхо даже подумал, что вселенная сжалилась над ним и хотя бы сегодня всё пройдет без потрясений для его души. Если бы не вмешался случай — Чан сам к нему подошел.       Точнее, подошел он к кейсу с водой, чтобы взять бутылку, а Минхо и Хёнджин как раз стояли возле него, обсуждая танец.       Чан, разгоряченный от интенсивной практики, был весь мокрый. Майка, которая явно была на размер меньше, чем нужно, как вторая кожа облепила мощный торс, подчеркивая часы упорной работы в зале. Тонкая белая ткань стала почти прозрачной, и если приглядеться, можно было без труда заметить темные ореолы крошечных сосков (Минхо не приглядывался, просто случайно опустил взгляд). Чан улыбался, пытаясь поправить торчащие во все стороны волосы, а по его лицу, к шее и ключицам, тек пот.       Взяв бутылку, Чан бросил короткое «спасибо», хлопнул Минхо по плечу и отошел, чтобы не отвлекать.       Пару секунд они были рядом, но этого хватило, чтобы сделать несколько жадных вдохов.       Это случилось неосознанно, ведь Минхо не хотел намеренно нюхать потного мембера. Просто… легкие сами расширились, требуя кислорода, ноздри дрогнули, и воздух, тяжелый и пряный, заполнил всё пространство изнутри.       Теплый, сладковато-соленый аромат поджег рецепторы, а внизу живота вдруг начало томно тянуть. Чан пах так… так, что в порыве Минхо готов был схватиться за него, уткнуться лицом в шею, провести носом по ключицам, чтобы как следует распробовать аромат разогретой кожи, разложить его на слои и оттенки.       Если Чан пах так притягательно с пусть и небольшого, но расстояния, то каким же восхитительным он бы стал при близком контакте?       Тело Минхо прошибла сладкая судорога и он моргнул.       Хёнджин всё еще что-то рассказывал про связки, очевидно не замечая состояния друга. А сам Минхо при этом смотрел в удаляющуюся спину Чана. Их лидер уже был на безопасном для него же самого расстоянии, а Минхо продолжал жадно дышать, будто мог уловить остаточный шлейф его тела.       Он сделал вдох. На всякий случай еще один. Нет, теперь просто пахло смесью их пота, кофе и слезами Джисона. Привычно и обычно.       — Эй, — Хёнджин тронул его за локоть, привлекая внимание. — Прогоним еще разок, хён?       — Да, давай. — Минхо наконец сбросил с себя оцепенение и снова вернулся к центру зала.       Сердце колотилось где-то в горле, мысли путались, пальцы дрожали. Но он смог взять себя в руки. Первый прогон, затем сразу за ним — второй. К третьему Минхо почти убедил себя в том, что у него какие-то странные галлюцинации, на которые странно реагировало его тело.       Но к вечеру, когда они вернулись в общежитие, и Чан прошел мимо, Минхо понял, что зря пытался себя обмануть. Он всё так же чувствовал аромат своего хёна. От него уже не несло концентрацией пота и маскулинности — Чан успел принять душ и переодеться. Теперь от него шел едва заметный шлейф цитрусовых и кондиционера для белья, оставшиеся на футболке.       Чан уже скрылся в своей спальне, а Минхо всё продолжал стоять в коридоре, дыша глубже, чем следует.       Суббота же стала настоящим испытанием для его выдержки и великолепной актерской игры.       Минхо решил, что если он не будет вести себя как идиот, всё само пройдет. Он держался отстраненно, не подходил лишний раз, не смотрел в сторону Чана дольше двух секунд. Делал вид, что с ними — с ним — всё нормально. Даже если не очень, то все уже давно привыкли, что их второй старший немного фриковатый.       Он не подходил к Чану, не пытался его обнюхать, и это казалось обычным. Если бы Чан, конечно, знал, что такое личное пространство.       Все уже давно разбрелись по комнатам и они остались в кухне вдвоем. Чан пил чай с ромашкой, а Минхо делал вид, что листает ленту телефона. Чан подвинулся ближе, чтобы взять банку с сахарозаменителем, и Минхо почувствовал это снова.       Запах.       Сейчас это был не пот после тренировки, не аромат дорогущего парфюма. Это был просто Чан: тепло его тела, чистый хлопок футболки, кожа, которая, на вкус Минхо, была слишком открыта. И этот запах был таким правильным. Уютным настолько, что Минхо невольно расслабился и прикрыл глаза.       — Ты чего? — Чан посмотрел на него с любопытством.       — Ничего, — голос не дрогнул. Минхо был собой доволен.       — Нормально себя чувствуешь?       — Да.       — Точно? А то вид у тебя странный.       — Я просто… — Минхо на секунду завис. — Задумался.       Чан усмехнулся, допил чай и ушел. А Минхо остался сидеть, сжимая телефон так, что тот едва не хрустнул в сильных пальцах.       Тогда он понял две вещи.       Первая: это не усталость и не недотрах.       Вторая: он в полной жопе.

***

      Сынмин заметил первым.       Это было неизбежно. Сынмин замечал всё: у кого испортилось настроение, кто съел чужую еду, кто спал в чьей комнате. Он был существом, сотканным из любопытства и желания лезть не в свои дела, и Минхо обычно это даже умиляло.       Обычно.       — Ты прилип к Чану, — сказал Сынмин в воскресенье — без приветствий и лишних предисловий. Просто подошел к дивану, где Минхо пытался смотреть дораму, и выдал это в лоб.       Минхо не поднял головы.       — Отвали.       — Я серьезно, — Сынмин плюхнулся рядом. — Ты последние дни вьешься рядом с ним чаще, чем полгода до этого. Что случилось?       — Ничего не случилось.       — Ты врешь, хён. У тебя уши красные.       Машинально коснувшись уха, он мысленно выругался. Сынмин довольно улыбнулся, как кот, который загнал глупого мышонка в угол. Минхо ненавидел это — то, каким похожим на него стал Сынмин. Ведь обычно именно он сам ставил людей в неловкое положение, заставляя краснеть и смущаться. А теперь, выходит, ученик превзошел учителя.       Минхо слишком хорошо его воспитал.       — Я знаю, как ты выглядишь, когда кто-то становится объектом твоего интереса, хён, — продолжил Сынмин, понизив голос до заговорщического шепота. — Ты палишься. Ты смотришь на него, когда он не видит. Ты ищешь повод оказаться рядом. Ты ведешь себя…       Он сделал паузу, подбирая слово.       — …крипово, — закончил он так, будто спустил курок.       Минхо наконец поднял голову.       Внутри всё сжалось. Злость и обида на самого себя захлестнули, ведь Сынмин угадал. Не про интерес, нет, это было не то. Но про крипово — да. Потому что Минхо чувствовал себя именно так. Словно он крался за Чаном, словно он воровал то, на что не имел права, словно он был каким-то странным сталкером — того и гляди, стащит его грязное белье из корзины в прачечной.       Он оборвал эту мысль — слишком соблазнительной она показалась.       Вместо этого он посмотрел Сынмину прямо в глаза и сказал:       — Сынмин-а.       — Что, хён?       — Пошел нахуй.       Сынмин ничуть не обиделся. Он даже не моргнул. Только улыбка стала шире, а глаза — хитрее.       — Ну-ну, — сказал он, поднимаясь с дивана. — Только не удивляйся, если кроме меня это заметит еще кто-то. Кто-то, кто, ну, знаешь, наш лидер.       Он премерзко улыбнулся и ушел, оставив Минхо одного.       Минхо выдохнул. Потом закрыл лицо руками и просидел так минуту. Может, две.       Сынмин был прав — он правда вел себя странно. Он знал, что ведет себя странно. Но уже просто не мог перестать. Потому что каждый раз, когда Чан оказывался рядом, Минхо забывал, как дышать нормально. Потому что его тело тянулось к Чану, потому что в такие моменты Минхо мог дышать только им.       И он не знал, что с этим делать.

***

      А потом Чану подарили бутылку люксового парфюма.       Минхо узнал об этом, когда Чан вошел в танцевальный зал, и воздух изменился. Не то чтобы он специально ждал — просто сидел на полу, пролистывал музыку, и тут дверь открылась, и вместе с Чаном в комнату вошло что-то.       Заинтересовавшись, Минхо поднял голову.       Чан выглядел как обычно — толстовка, уставшие глаза, наушники болтаются на груди. Но от него исходил запах. Не тот, к которому Минхо уже привык, который научился узнавать на расстоянии, который преследовал его по ночам, когда он пытался заснуть и не думать.       Этот был другим.       Сначала Минхо почуял цитрус — яркий, колючий, почти дерзкий. Бергамот и лимон, которые били в нос с первого вдоха, заставляя ноздри расшириться раньше, чем он успел запретить себе это делать. А под цитрусом было что-то горькое, как грейпфрутовая кислинка, которая осталась на языке против воли.       — Привет, — Чан бросил рюкзак в углу, проходя мимо. — Ты тут один?       Пожав плечами, Минхо промолчал — не доверял голосу.       Чан остановился в двух шагах от него, чтобы стянуть толстовку. Его руки поднялись вверх, ткань скользнула по корпусу, и в этот момент воздух между ними сгустился. Парфюм раскрылся: цитрусы отступили, и на их место пришло что-то древесное. Сандал и кедр — глубокие и уютные, как старый вязаный плед. Они обволокли Минхо, заставляя дышать чаще, чем следовало.       А под всем этим — мускус. Тяжелый, животный, доминирующий.       Чан.       Пальцы Минхо перестали перематывать плейлист и он замер. Просто сидел на полу и смотрел на Чана снизу вверх, будто впервые видел. И дышал, о, конечно, он не мог упустить возможность насытиться ароматом своего хёна.       Стыд жег внутренности, но Минхо не мог остановиться. Сынмин был прав — он стал криповым, но что Минхо мог поделать, если аромат хёна буквально притягивал его, дразня рецепторы?       — Минхо? — Чан обернулся, толстовка уже висела на руке. — Ты чего?       — Ничего, — Минхо выдохнул и отвел взгляд. — Музыку ищу.       Чан хмыкнул, не поверив, но не стал спрашивать. Надел наушники и начал разминаться.       Проклятая толстовка лежала рядом, распространяя аромат, и Минхо хотел одновременно сжечь ее или зарыться в нее носом, чтобы утонуть в зовущих, дерзких цитрусовых.       Пока Чан разминался, его запах плыл по залу, подбираясь к Минхо даже сквозь пять метров пространства. И тогда он осознал, что всё стало гораздо хуже, чем раньше.

***

      Доведенный до отчаяния, Минхо перестал спать.       Ну, то есть спал, конечно, иначе бы он просто не выжил. Но сон стал прерывистым, липким, полным обрывков ярких картинок, в которых он стоял слишком близко к Чану и мог наконец уткнуться в его шею.       После таких фокусов подсознания Минхо просыпался злым, уставшим и со стояком, который гордо натягивал трусы. Это было отвратительно и неуважительно по отношению к Чану, но Минхо больше не мог сопротивляться. Изможденный разум слишком легко восстанавливал оттенки запахов до мельчайших, рождал новые образы, и Минхо кончал, вцепившись зубами в подушку.       Отвратительно, но… Минхо не мог не думать о том, как аромат его семени будет звучать на теле Чана.       Он был уверен, что это станет невероятной симфонией его безумия.

***

      В мире снов Минхо мог быть счастливым, а в реальности же он только страдал, поддавшись своему странному, внезапно открывшемуся нездоровому увлечению.       Теперь везде, куда бы Минхо ни пошел, его преследовал шлейф. В коридоре, где Чан прошел за минуту до него. В студии, на диване, где Чан сидел во время обеда. В машине по дороге на запись — там было самое страшное, потому что в замкнутом пространстве аромат становился невыносимым. Цитрус, сандал, мускус, тепло кожи, всё смешивалось в коктейль, от которого у Минхо кружилась голова и сохло во рту.       Он задыхался и натягивал подол худи ниже, чтобы прикрыть проблему, которая у него возникала с завидной регулярностью.

***

      Вопреки своему желанию, Минхо согласился отправиться с Чаном в зал.       Они тренировались, не трогая друг друга и даже не разговаривая. Чан был занят любимыми железками, а Минхо ехал уже какую милю на велотренажере. Дистанция между ними сохранялась приличная, вот только аромату было плевать — Минхо чувствовал сладковатый запах Чана даже с другого конца зала.       Минхо работал на пределе — мышцы горели, дыхание было тяжелым, но он хотя бы мог это контролировать. А потом Чан закончил подход, вытер лицо полотенцем, подошел к Минхо и спросил:       — Подстрахуешь?       Он должен был ответить «да» или «сейчас». Или что-то, что прозвучало бы нормально. Вместо этого Минхо повернул голову — мокрый и разгоряченный Чан стоял вплотную, а аромат на его коже стал другим. Цитрусы испарились, сандал смешался с потом, и осталась только основа: мускус и амбра.       Минхо сделал жадный вдох и не смог выдохнуть.       Воздух застрял в легких, горло сжалось, и он понял, что сейчас просто задохнется, если не сделает хотя бы один вдох. Его руки задрожали. Тело бросило в жар, а потом в холод, по спине побежали мурашки, и он прочувствовал всё. Каждый миллиметр кожи, которая покрылась испариной, каждую напряженную мышцу.       — Минхо? — Чан нахмурился. — Ты бледный.       Минхо не мог ответить. Он смотрел на ключицу Чана, не скрытую похабной майкой, на капли пота, стекающие по шее, и думал только об одном — приблизиться. Приблизиться и вдохнуть так глубоко, как хотелось, чтобы этот пленительный аромат вошел в него и заполнил пустоту, которая разрасталась внутри с каждым днем.       — Нормально, — выдавил он. — Устал.       Чан смотрел на него еще секунду, потом кивнул.       — Иди отдохни. Я сам.       Он отошел, и Минхо выдохнул. Выдохнул так, будто его держали под водой, и он наконец вынырнул. Ноги и руки дрожали. Он сжал пальцы в кулаки, чтобы унять эту дрожь, но она была внутри, и он не мог до нее добраться.       Тогда он вышел из зала, дошел до туалета, закрылся в кабинке и сел на крышку унитаза, чувствуя, как все тело вибрирует от странного напряжения.       Что со мной не так?       Он закрыл лицо руками. Парфюм всё еще был в носу — навязчивый, сладковато-горький, древесный, он остался на языке и был везде.       Минхо сидел в кабинке, дрожал и пытался дышать ровно. Не получалось. Потому что каждый вдох возвращал ему запах Чана, который витал в воздухе, въелся в одежду, в волосы, под кожу.       Он не знал, сколько просидел так, а когда дрожь наконец унялась, то поднял голову и посмотрел на свое отражение в пластиковой перегородке.       Бледный. Глаза красные. Губы высохли. А дыхание как у загнанного животного.       Минхо ненавидел себя за то, как легко потерял контроль.       Но еще больше за то, что хотел вернуться к Чану.

***

      В конечном итоге, Минхо сломался.       Понимал, что не может перестать вести себя как идиот, поэтому решил поддаться своей обсессии.       Ночью, когда все уже давно спали, Минхо понял кристально ясно, что больше так не может. Он встал с кровати, бесшумно выскользнул в коридор и дошел до прачечной. Включил свет — лампочка осветила крошечное помещение тусклым светом — и без лишних церемоний залез в корзину с одеждой Чана.       Дрожь прошла по рукам Минхо, когда он коснулся ткани, мурашки приятно кололи кожу, оседая в паху. Голова закружилась от осознания того, как отвратительно и мерзко он поступает. Но отступать было поздно.       Минхо хотел достать одну футболку, просто украсть запах и убраться отсюда. Но что-то пошло не так, когда он вытряхнул из корзины всё.       Футболки, нижнее белье, форма после тренировок — всё валялось вокруг Минхо на полу и он не мог подавить свой восторг.       Мускусный соленый аромат сконцентрировался, ударив по рецепторам, и Минхо окончательно отпустил себя. Схватил первую попавшуюся футболку, зарываясь в мягкую ткань носом и тихо застонал.       Звук вышел придушенным, почти жалобным — он не узнал собственного голоса. Потому что теперь вокруг не было ничего, кроме запаха. Мускус, соль, тепло, которое давно остыло, но всё еще ощущалось на ткани. Чан. Чан. Весь здесь, в этой грязной одежде, которую Минхо прижимал к лицу, как последний безумец.       Он сел на пол, не выпуская футболку из рук. Вдох. Еще один настолько глубокий, что легкие заболели, но он не мог остановиться. Не хотел.       Вокруг него валялась ношеная одежда Чана и Минхо протянул руку, схватил еще одну вещь, потом еще. Он дышал ими, трепеща ресницами от экстаза. Дрожь прошла — вместо нее пришло жжение. Под кожей, в груди, где-то глубоко в животе, где тепло растекалось тяжелыми волнами, заставляя его дышать чаще и быстрее.       От запаха и стыда закружилась голова. Сама ситуация приводила Минхо в ужас — он здесь, ночью, в прачечной, сидит на полу в груде чужого белья и не может заставить себя остановиться.       Какая разница? — подумал он. — Никто не узнает.       Откинув голову назад, Минхо прислонился затылком к прохладной стиральной машине и закрыл глаза. Футболка все еще была прижата к лицу. Он дышал ровно и глубоко, как будто без этого он бы задохнулся. И, наверное, так бы и было.       Возбуждение нарастало медленно. Он чувствовал, как тело нагревается, как кровь приливает туда, куда не должна, как пальцы сжимают ткань сильнее, чем нужно. Минхо не трогал себя — пока нет, — но всё его естество только и ждало, когда сорвет последний предохранитель.       — Интересно.       Минхо не понял, откуда пришел звук. Сначала он подумал, что это в его голове. Галлюцинация. Плата за безумие.       Потом он открыл глаза.       Чан стоял в дверях прачечной.       Он был без футболки, только домашние штаны висели низко на бедрах, волосы спутаны после сна, глаза заспанные, но в них уже не было сонливости. Лишь темное любопытство.       И цепкий взгляд лидера был прикован к Минхо.       К тому, как он сидит на полу, окруженный грудой его одежды. И к его груди, которая заполошно поднималась.       Минхо замер.       Внутри всё оборвалось. Сердце — нет, не сердце, стыд — рухнул куда-то в желудок, выжигая всё на своем пути. Он попытался отодвинуться, но было некуда. Попытался убрать футболку от лица, но руки не слушались. Он смотрел широко распахнутыми глазами на Чана, и единственное, что он мог сделать — это покраснеть. Залиться краской с головы до пят, чувствуя, как жар поднимается от шеи к ушам, к щекам, к глазам, которые уже начинали щипать.       — Чан, — голос сел, превратился в хрип. — Я… это не…       Он не смог закончить, потому что не придумал оправданий. Потому что всё было именно так, как выглядело. Он, Минхо, ночью, в прачечной, зарывался лицом в грязное белье Чана, а его возбуждение, которое невозможно спрятать, торчало наружу.       Чан сделал шаг вперед, дверь за ним закрылась. В ночной тишине Минхо отчетливо слышал собственное сиплое дыхание и шорох босых ног по плитке.       — Чан, пожалуйста, — Минхо сжался, вжимаясь спиной в стиральную машину. — Я… я уйду. Я просто…       — Ты никуда не уйдешь, — голос Чана был спокойным. Таким спокойным, что Минхо затошнило от страха. Он прекрасно знал Чана, и знал то, каким пугающе спокойным тот может быть. Перед тем, как отсечь чью-то голову.       Чан опустился на корточки напротив него. Теперь они были на одном уровне. Так близко, что Минхо снова почувствовал этот запах — не одежды, а живой плоти, открытой и беззащитной.       Его руки задрожали снова.       — Смотри на меня, — сказал Чан.       Минхо поднял взгляд. Его глаза покраснели и сияли непролитыми слезами. Он смотрел на Чана с таким выражением, будто его поймали на месте убийства.       Чан посмотрел на него в ответ. А потом перевел взгляд на одежду, разбросанную по полу, на футболку, которую Минхо всё еще сжимал, на его дрожащие руки.       — Так ты поэтому всё это время… — Чан не закончил. Да и не нужно было — всё уже было слишком очевидно.       Минхо кивнул, слеза скатилась по щеке — он даже не заметил, когда начал плакать.       — Прости, — выдохнул он. — Я знаю, это отвратительно. Я знаю, я… извращенец. Я не могу… я пытался не…       Чан протянул руку. Минхо, ожидая удара, напрягся всем телом. Горячие слезы продолжали литься по красным щекам, пока он скатывался в истерику. Его возбуждение от этого не становилось меньше. Наоборот. Стоило шершавым пальцам Чана коснуться его подбородка, как Минхо тихо, позорно заскулил.       Член в его мокрых от смазки трусах дернулся, выпуская еще порцию густого предсемени.       — Не надо так, — сказал Чан тихо, трепетно придерживая его лицо и смотря прямо в глаза. — Я здесь. Иди ко мне.       Минхо всхлипнул. Он смотрел на Чана и чувствовал, как внутри него что-то ломается окончательно. Последний барьер рассыпался, а последнее «нельзя» растворилось в понимающем взгляде напротив.       Слезы всё еще текли по щекам, стыд горел в груди жарким костром, но пальцы разжались, футболка упала на пол, и Минхо сделал то, чего хотел всё это время.       Он приблизился.       Прижался лицом к шее Чана. К теплой, гладкой коже, которая пахла мускусом и сандалом, потом и чем-то неуловимым, чем пах только Чан. Вдохнул. Глубоко, будто в первый раз в жизни. И замер. Чан не отстранился. Его тяжелая ладонь легла на затылок Минхо, мягко, но ощутимо удерживая и прижимая красивое личико ближе.       — Вот так, — услышал Минхо над ухом. — Не бойся.       Он пискнул, но расслабился. Стыд и облегчение всё еще грели кровь, но он наконец почувствовал себя принятым. Не странным фриком или извращенцем, а просто жаждущим, уставшим человеком.       Который больше не пытался подавлять свои желания.       Маленькая ладонь Минхо скользнула под ткань своего белья и он сжал мокрый член почти до боли. Тренированное тело танцора выгнулось в чужих руках, пальчики на ногах свело сладкой судорогой.       — Чан… — заполошно прошептал Минхо, будто до сих пор не мог поверить в то, что лидер его не оттолкнул.       Он дышал рвано, громко, насыщая легкие мускусным ароматом Чана. Рука Минхо ритмично двигалась по члену, пока он нюхал чужое тело, как пес в гоне.       Но Чан был рядом, тихо шептал утешения в макушку и нежно перебирал мокрые волосы на затылке Минхо.       Когда в паху заискрило знакомым приближением разрядки, он понял, что еще немного, еще одно движение, еще один вдох — и он взорвется. Минхо сжал зубы, но стон всё равно вырвался — высокий, почти истеричный, до смущения похотливый.       И тогда он сделал то, чего так давно хотел, но боялся признаться в этом желании даже себе.       Чан, как будто прочитав его мысли, наклонился ниже. Его губы коснулись макушки Минхо, и он что-то прошептал — Минхо не разобрал слов, ощутив только вибрацию.       Кончик его острого носа зарылся во впадину гладкой подмышки Чана — влажную, горячую, пахнущую так невыносимо хорошо, что у него перехватило дыхание. Концентрированный мускусный запах ударил и вышиб из головы последние здравые мысли.       Потеряв остатки достоинства, он извивался в руках Чана, будто пытаясь убежать от этого наслаждения и приблизиться к нему же.       Рука Минхо двигалась быстрее — он не контролировал это, тело работало само по себе, подходя к грани. Пальцы сжимали член так сильно, что костяшки побелели, и каждый рывок бедер отдавался искрой в позвоночнике.       — Вот так, — услышал он голос Чана. — Еще немного, да?       Минхо не мог ответить — только всхлипнул прямо в подмышку Чана. Слезы смешались с потом на его коже, и это было мучительно интимно.       Запах подавлял и Минхо остервенело дрочил себе, прижимаясь лицом к чужой потной коже. Он плакал от стыда и наслаждения одновременно.       Разрядка пришла, когда Чан сильнее вдавил его лицо в свою подмышку, и аромат чистого пота омыл внутренности Минхо, как приливная волна. Он забился в чужих руках, захрипел от блаженства, которого не знал прежде, и кончил с долгим стоном.       Чан всё время держал его, гладил между лопаток, пока густая сперма толчками била из члена Минхо, наконец принеся долгожданное облегчение.       Когда тело Минхо обмякло, и он прижался лбом к чужому плечу, Чан только качнул головой. Он не стал зацикливаться на том, что только что произошло, и поспешил привести Минхо в порядок.       Чан вытер его руки, поправил белье и мокрую от пота футболку, а потом аккуратно поднял бессознательного Минхо, унося в спальню.

***

      Минхо вскочил с кровати так резко, что голова закружилась.       Сердце стучало, ладони были мокрыми, а тяжелая плита стыда придавила его с первой же секунды пробуждения, еще до того, как он открыл глаза.       Он помнил всё. И хотел умереть.       Но вместо того, чтобы свалиться с сердечным приступом, он натянул первое, что попалось под руку, и босиком помчался в прачечную.       Там, на удивление, не было разбросанных по полу вещей. Не было вчерашнего бедлама — ни футболок, ни белья, ни той грязной кучи, посреди которой он сидел, словно помойный кот. Всё было чисто — ни следа его падения. Стиральная машинка мерно гудела, отсчитывая время до конца цикла, а белье внутри кружилось в мыльной воде.       Минхо выдохнул.       Хорошо.       Возможно, ему просто приснилось.       Чего только не случается на жесткой диете. Нервное истощение, бессонница, гормональный сбой — он мог насчитать с десяток причин, по которым мозг решил устроить такое кино. Даже пахло в прачечной приятно: порошком и кондиционером. Никакого мускуса или соли. Только чистота и порядок.       Конечно, это был сон.       Минхо принял быстрый душ и оделся, стараясь максимально прикрыть тело и спрятаться за слоями ткани. Он даже брызнул свои любимые духи на запястья, чтобы перебить тот запах, который всё еще фантомно кружил рядом с ним.       К тому времени, как он вышел в кухню, то почти убедил себя, что всё в порядке.       Ребята уже сидели за столом — кто-то копался в телефоне, кто-то жевал тост, обычное утро в общежитии. Минхо занял привычное место, принял чашку горячего кофе из рук Сынмина и поднял взгляд на Чана.       Лидер сидел напротив и улыбался той самой улыбкой с ямочками на щеках, которая всегда делала его похожим на большого доброго пса. Он пил свой чай, болтал с Чанбином о чем-то неважном, и выглядел абсолютно обычно.       Минхо выдохнул.       Всё хорошо. Всё нормально. Чан ничего не помнит, потому что Чану нечего помнить, ведь ничего не было.       Но аффирмации Минхо рассыпались в пыль, когда Чан поднял на него взгляд.       Он посмотрел долгим, слишком серьезным взглядом. На дне его глаз Минхо ясно увидел темный огонек интереса.       А потом Чан подмигнул, заставив Минхо вздрогнуть так сильно, что кофе из его чашки плеснул на стол.       Лидер улыбался, сияя глазами-полумесяцами, но молчал.       Только вот по его хитрому взгляду Минхо ясно понял, что их разговор, начавшийся ночью в прачечной, не закончен.