Это написано на моей коже

      Неделя после той ночи была странной. Сладкой и тревожной одновременно.       Они виделись почти каждый день. Сонхва готовил ей завтраки, она оставалась у него допоздна, они говорили — о музыке, о книгах, о том, что когда-то их ранило. Джин чувствовала, как между ними растёт что-то настоящее, в перспективе прочное.       А потом Сонхва увидел пост в соцсетях.       Он сидел за столом с чашкой кофе, листая ленту, и вдруг замер. Джин заметила это — как напряглись его плечи, как пальцы сжали телефон.       — Что случилось? — спросила она.       Сонхва не ответил. Протянул ей экран.       На фото был молодой парень с микрофоном, обложка сингла, знакомый шрифт. Джин прочитала название песни. Она не знала её, но по лицу Сонхва поняла всё.       — Это твоя? — тихо спросила она.       Он кивнул, отводя взгляд.       — Моя. Она вышла как сингл. Уже в топе чартов.       В его голосе не было злости. Только глухая, тягучая боль.       — Ты смотрел рейтинги? — спросила Джин.       — Нет. Но теперь они сами лезут в глаза. Везде. В рекламе, в плейлистах, в ленте. Я не могу спрятаться.       Мужчина встал, прошёлся по комнате, остановился у окна.       — Знаешь, что самое смешное? — сказал он, не оборачиваясь. — Этот парень даже не знает, что песня не его. Он просто поёт то, что ему дали. А она… она сделала на этом карьеру. Они оба теперь звезды. А я…       Сонхва замолчал.       Джин подошла к нему, положила руку на спину. Он вздрогнул, но не отстранился.       — Ты тот, кто это написал, — сказала она. — Это твоё. Никто не может этого отнять.       Сонхва усмехнулся, но в усмешке не было веселья.       — Отняли. И продолжают отнимать. Каждый раз, когда я слышу эту песню в кафе, когда вижу его лицо на билборде, когда читаю комментарии, какой он талантливый…       Он резко повернулся, и Джин увидела в его глазах нечто, чего раньше не было. Не гнев — отчаяние.       — Я не хочу, чтобы ты видела меня таким, — сказал он глухо. — Слабым. Обиженным. Тем, кого обокрали и выбросили.       — Я вижу тебя настоящего, — ответила она. — И мне не нужна твоя маска.       — А если я больше никогда не смогу вернуться к музыке? — спросил Сонхва. — Если внутри пусто? Если то, что они украли, было всем, что у меня было?       Джин взяла его лицо в ладони, заставила посмотреть на себя.       — Это не всё, что у тебя есть. Ты — не только твоя музыка. Ты — это ты. И ты имеешь право на боль. И на то, чтобы злиться. Но не имеешь права закрываться от меня.       Сонхва смотрел на неё долгим взглядом, и в нём боролись две правды: страх снова быть преданным и желание поверить.       — Я боюсь, — сказал он наконец. — Боюсь, что если снова начну писать, то… это снова отнимут. Или что у меня ничего не выйдет. Или что ты… что ты тоже…       — Я не она, — перебила Джин. — Я не украду твою музыку. И не уйду к другому, потому что он успешнее. Я здесь. Я хочу быть с тобой. Не с твоим прошлым, не с твоими страхами. С тобой.       Сонхва обнял её, уткнулся лицом в её волосы, и она чувствовала, как он дрожит.       — Дай мне время, — прошептал он. — Мне нужно… справиться с этим.       — Я подожду, — ответила Джин. — Сколько нужно.       Они стояли так посреди комнаты, и за окном темнело, а в голове Сонхва всё ещё звучала его собственная песня, которую пел чужой голос.