Моими глазами

      — Ну вот зачем? — Рассуждал Цветик, восседая в своём кресле. Одна его рука подпирала голову, а вторая безвольно свисала вниз с подлокотника. В глазах его притаилась печаль от вселенской несправедливости. — Скажи мне, зачем? Зачем всё это, если великое, непостижимое — всё в итоге сводится к абсолютному нулю? Зачем придумывать что-то новое, если есть идеальное старое? Для чего перерабатывать это старое? Даже нет, не так. Смысл в новизне и эволюции, если рано или поздно всё вернётся обратно, в одну точку, или вовсе закончился, погибнет?            Я слушал его и из последних сил старался сдерживаться, чтобы не засмеяться. Потому что, когда Цветик начинал рассуждать о великом, его напускная важность вкупе с философским взглядом создавало совершенно не то впечатление, какое он хотел произвести на меня. Впрочем, так работало только со мной. Другие, даже Тюбик, знакомый с Цветиком уже не первый год, охотно внимали каждому его слову и слушали с таким благоговением и придыханием, что я невольно начинал задаваться вопросом, а не болен ли я часом, раз не могу отнестись к поднимаемым вопросам со всей должной серьёзностью. Однако практически сразу понимал, что ничего особого в таких речах нашего поэта нет и что это была его обычная поэтическая потребность — передать красиво несколько своих мыслишек, различавшихся каждый раз лишь количеством и разнообразием эпитетов и оборотов. Так что действительно получалась какая-то настоящая комедия, ибо артистизма Цветику было не занимать.        — Я вот о чём говорю, — как бы подвёл к итогу Цветик, — ничто коротышечье не вечно. Оно может сколь угодно обновляться, но в итоге всё равно сожрёт само себя, зациклившись на постоянных переработках. Иное дело — Природа. Она не стремится заменить или переработать старое. Она его дополняет, обновляет. И живёт себе, бережно сохраняя своё же наследие. Коротышки могут отрицать старое, не признавать новое, а Природа хранит всё. Даже после невзгод и смерти. Всё. Всё, что было, она оставляет. Но не коротышки.           Я сидел и думал, как вообще смог начаться этот весьма странный монолог, который меня, страшного нелюбителя долгих разглагольствований и философии, никак не мог захватить или заставить хоть на миг задуматься.           Сегодня был душный, но не очень жаркий летний день. У меня в комнате окно было распахнуто настежь (окно, что важно, было большим, так как являлось выходом на балкон), но даже так свежего воздуха не хватало и голова не варила. Оттого я совершенно не понимал и так малопонятные тексты Цветика, на которые тот попросил меня написать музыку. Но как, спрашивается, я могу написать, если не понимаю ни настроения, ни то, от чём там говорилось?           Вдоволь начиркавшись, я собрал всё в стопку и отправился к Цветику, чтобы лично обсудить сие недоразумение. Однако Цветик сегодня пребывал в таком расположении духа, когда к нему лучше было не заходить, если вы, конечно, не любитель второсортной философии. Как бы обидно это ни звучало, но я так считал, хотя вслух не говорил. Цветик имел свойство обижаться на откровенную правду.           Он встретил меня на пороге с таким обеспокоенным лицом, полным неистовых страданий, будто у него засохли все цветы. А впрочем, да, одна из его гортензий, подаренных на поэтическом вечере, засохла. Но слишком уж сильно он из-за этого переживал, получается. Иной раз у него тюльпаны завядшие две недели стоят, пока он не додумается их выбросить без особого сожаления. Стало быть, дело тут было в чём-то другом. В погоде, в статье какого-то критика, в отсутствии вдохновения, в самом дне — вообще в чём угодно. И вот уже полчаса я сидел напротив него на диване и слушал эти пафосные и далеко не самые глупые речи, какими они могли бы быть.           Впрочем, это не отменяло биологического несоответствия сказанному. Смысл какой-то в нём, разумеется, был, но с точки зрения науки (я всё-таки реалист по большей степени) возникали некоторые сомнения.           — Ты, друг мой, быть может, смеёшься сейчас в мыслях моих надо мной, — вдруг раскусил меня Цветик, горько усмехнувшись. — А я меж тем глубоко несчастен.           — Это ж почему же ты несчастен? — Спросил я, взяв с журнального столика чашку с чаем и поднеся её к губам.           — А потому, друг мой, что тоской сердце моё полнится, — он откинулся на спинку пёстрого кресла, сложив руки за головой.           — Неужто среда заела?          — Нет, не среда, — вздохнул томно. — Была бы среда, полегче бы было.           Ой, не надо. Ой, не надо, братец. Знаю я тебя, когда тебя «среда заедает». Вздыхаешь тогда вот так, как сейчас, делать ничего не хочешь и перья с бумагой нарочно роняешь — одним словом, дурью маешься.           — Но что мы всё обо мне. Зачем же ты пожаловал ко мне? — Спросил он.           И тут я вспомнил, что да, действительно пришёл к нему по делу, а не просто послушать поэтические душевные метания. Я отставил чашку и потянулся к бумагам.           — Хотел поговорить по поводу того сумбура, что ты тут написал, — я взял их и быстро пробежался глазами по текстам. Увы, за то время, что я на них не смотрел, ничего не изменилось. — Мало того, что это какая-то непонятная белиберда, так ещё и на музыку не ложится, — я старался, правда старался выражаться культурно и грамотно подбирать слова. — Более того, ты внезапно решил поддаться в хокку и лесенку. Но ведь ты же их не жалуешь совершенно! Говорил вроде, что анархизм песням не к лицу, а сам… вот это вот всё. Да бог с этими лесенками! Скажи-ка мне лучше, что это за набор слов такой: 

Звёзды в луже. 

Хотел зачерпнуть Млечный Путь, 

А достал камень. 

         Мне как на это музыку писать? Я даже смысла не понимаю!           — Вечно коротышкам нужно что-то понимать, — устало вздохнул Цветик, махнув кистью руки, чем вызвал внутри меня гневное содрогание. — Вот ты говоришь: анархия. А разве любовь не анархия? Не сумбур, который ты не в силах понять? Я же сказал тебе давеча, что глубоко несчастен. А потому ничто мне так не помогает, как переносить свою грусть на бумагу. Я думал, что ты, как творческая натура, поймешь меня, увидишь эти слёзы, пролитые поэтом, и сможешь создать такую же грустную и неповторимую мелодию.           — Та-а-ак, — протянул я, вновь отложив листы на диван. — Что у тебя стряслось?           — My dearest Sweetheart quarreled with me, — вдруг проговорил он на своём излюбленном английском с адской мукой на лице. — Любовь проходит множество испытаний, она горяча и полна страстей, но в моменты разногласий так больно режет по сердцу.           — Так что случилось-то? — Нетерпеливо потребовал я ответа, мысленно подозревая, что Цветик снова в чём-то провинился перед Самоцветик, и та послала его куда подальше, причём за дело, а он теперь, как истинно гордый павлин, не хотел признавать своей вины и предпочитал строить из себя страдальца.           — None of your business, — внезапно сменил тон голоса Цветик. Исчезла та поэтическая воздушность, пропала безмятежность, смешанная с леностью. Ушла плавность движений. Он резко сел ровно, положив руки на подлокотники, и хмуро посмотрел на меня. — Не сошлись на ровном месте. Опять, — наконец-то заговорил нормально. — Я просто… не знаю даже, что и говорить. Но факт-то остаётся: она уже неделю со мной не разговаривает, вешает трубки, когда я ей звоню, не отвечает на мои письма. Ох, если бы ты знал, как я по ним скучаю! Она же ещё постоянно опрыскивает их своими невозможными духами с ароматом жасмина и прикрепляет снаружи засушенные полевые цветочки! — Впрочем, артистизм остался. — А теперь — тишина. И я ведь и съездить-то к ней не могу. У меня поэтические вечера, статьи для журналов, завтра отбытие в Солнечный город на награждение — я весь погружён в работу! Но о какой нормальной работе может идти речь, когда с той другой стороны мрак, тишь да гладь? Я не выношу этого. О каких же нормальных стихах может идти речь, когда мне действительно плохо и тоскливо на душе? То, что ты видишь, — это мой персональный ад, царящий сейчас в душе моей, — Цветик откинулся обратно на спинку кресла, подперев голову рукой. — Благо, во всём остальном можно довольствоваться старьём. Но долго я так не протяну, — он вдруг взглянул меня, и глаза его загорелись надеждой.           Цветик сел прямо, а затем медленно-медленно начал пододвигаться к краю кресла, при этом не отпуская его подлокотника и не сводя с меня глаз. Признаться, я малость занервничал. Знал, что сейчас будет просьба. Вопрос только в том, какая и смогу ли я её выполнить.           — Гусленька, миленький ты мой, родненький, — залепетал вдруг Цветик, сцепив руки в замок. — Молю тебя, братец, съездий ты.           — Куда? — Не понял я. В Солнечный вместо него, что ли? Как он себе это представляет?           — В Зелёный город, к моей Sweetheart. Поцелуй ты ей за меня ручку и прощения попроси. Скажи, что её покорный слуга раскаивается и очень любит её, что тоскует неимоверно.           Он издевается?! Эта просьба оказалась ещё хуже, чем я предполагал. Да я лучше вместо него заберу награду в Солнечном, чем поеду в Зелёный налаживать его личную жизнь. К тому же, зная Самоцветик, малышку гордую и знающую себе цену, как многие поэтессы, можно с уверенностью сказать, что мой многострадальный друг попросту испугался. Так вот оно в чём дело! А не пойти ли тебе в одно место, дружище?          Однако серым и дождливым днём уже следующего полудня я стоял на платформе в ожидании поезда. До сих пор не могу поверить в то, что смог согласиться на столь безумную авантюру. Цветик обладал даром не только изумительного поэта, но и поистине гениального манипулятора. Иначе не знаю, как ему удалось меня убедить.           А впрочем здесь утаивать не стоит: уж слишком я любил его и уж слишком мы были близки друг другу, чтобы не помочь. В конце концов Цветик тоже для меня многое сделал. Отчего мне не отплатить ему тем же? Тем более, что с гордыми малышками я говорить умел.           В общем-то, настроен я был весьма оптимистично.           Поезд подъехал с небольшим опозданием в три минуты и был практически пуст. Тем не менее, добрался я быстрее, чем ожидалось.           Домик Самоцветик, как и положено домику поэтессы, находился в центре самой оживлённой улицы Зелёного города. Он был двухэтажным, белым, с позолоченной изящной лепниной в виде разных мифических существ на фасаде. Зайдя на крыльцо и будучи не очень уверенным в том, что она дома, я постучал. Не буду лукавить: в глубине души хотелось, чтобы мой стук остался неуслышанным.           Самоцветик открыла мне почти сразу, как будто ждала меня всё это время. Я вдруг почувствовал, как кровь приливает к щекам. Одета малышка была немного неподходяще для встречи гостей: белое лёгкое платьице, предназначавшееся больше для сна, нежели для выхода в свет, обволакивало её стройную фигуру и спадало с бледных плеч. Она и сама наверняка это прекрасно понимала, даже тоже смутилась в начале, но довольно быстро вернула себе кокетливое выражение лица и обворожительно улыбнулась.           — Ах, это Вы, Гусленька. Я Вас уж заждалась, — проговорила она. Голос её был певучим, ласковым, точно у русалки. Самоцветик действительно чем-то на неё походила: золотистые и волнистые длинные локоны, рассыпавшиеся по плечам и блестевшие на солнце, пленительный взгляд, яркие алые губы, которые она любила чуть-чуть выпячивать вперёд, когда задумывалась, грациозность движений — ну чем не морская обольстительница. — Всё гадала, когда же Вы наконец посетите наши края. Обещали-обещали когда-то давно, и я ждала-ждала… Ну Вы проходите-проходите. Через порог говорить как минимум неприлично.        И я зашёл. Неприятное чувство того, что я очутился в ловушке, посетило меня, когда дверь за моей спиной закрылась. Самоцветик попросила расположиться в гостиной, а сама ушла на кухню за лимонадом. Я сел на фиолетовый диван. Невольно снова решил осмотреть убранство комнаты. Как же эта натура любила картины. В особенности свои портреты. Один из них, вставленный в золотую рамку, висел над камином. На мантели расположились старинные часы и фотография вдохновленного Цветика с пером в руках. Прозрачный журнальный столик был усыплен исписанными бумагами, большая часть которых была небрежно зачёркнута, словно в порыве слишком бурных эмоций.        Едва слышно, шурша лишь подолом своего платья, в гостиную впорхнула Самоцветик с графином лимонада и двумя бокалами в руках. Небрежно смахнув бумаги, она поставила их на столик и присела на краешек кресла напротив. Я, как полагается всякому воспитанному малышу, аккуратно разлил лимонад по бокалам.        — Так что же привело Вас ко мне? — Поинтересовалась поэтесса, изящно взяв бокал за ножку и сделав маленький глоток.        — А то привело, дорогая моя, — пришлось подстраивать под неё свою речь так, как она любила, — что послал меня небезызвестный Вам мой дорогой друг Цветик кланяться Вам в ноги и вымаливать прощение.        Самоцветик передёрнула плечами и слегка нахмурила тонкие брови. Она отставила бокал и задумчиво поджала губы.        — А я-то уж думала, что Вы по делу, за стихами, что музыку на них напишете, — разочарованно выдохнула она.        — У Вас имеются новые стихи? Я бы с удовольствием послушал.        — Нет-нет! — Самоцветик поспешила встать. — После того, как Вы упомянули этого… этого… Этого! Нет, я не могу теперь думать ни о чём другом, как о нём! — Малышка приложила пальцы к вискам, помассировав.        — Отчего ж так? — Осмелился спросить я. Надо же было как-то понять, что же всё-таки произошло.           — Ваш друг — подлец, Гусля! — Воскликнула она, принявшись расхаживать по комнате. Мне оставалось лишь согласно кивать, безмолвно соглашаясь со всем сказанным. В первое время это обязательно. Если начать переубеждать её сейчас, всё может кончиться ещё хуже. — Подлец! Слышите?           Опять излишняя драматургия. Как будто она писала пьесу, невесёлую комедию, коих у неё было много, и сама невольно вжилась в роль одной из своих героинь. За что мне это горе?           — Намедни встречались мы с ним. Так от него, представьте себе, пахло другой! Чужими духами!           — У Вас очень проницательный нюх, — заметил я.           — Смеётесь! — Всплеснула руками она, остановившись. — Быть может, Вам и смешно, а мне — ни капельки!           — Он что, изменил Вам? — Удивился я, поняв окончательно, к чему она клонит.            — Он же поэт! Натура ветреная, сладострастная! Ему драмы не хватает, скандала. А меня эти скандалы так утомляют. И он знает это, а потому, я уверена, нарочно изводит меня этими духами и ещё не сознаётся. Только улыбается загадочно и молчит. Хочет, чтобы я ревновала. И ведь я ревную! — Самоцветик повернулась ко мне. В глазах её застыли блеск слёз и мольба об утешении. — Ревную! До боли! Боли! — Она приложила руки к груди и невесомо приземлилась на диван рядом со мной. И всё не сводила с меня меланхоличного взгляда.        — Прошу прощения, но… как давно произошла эта история?        — Совсем недавно — неделю назад. Числа второго.        И тут-то до меня дошло. Если память мне не изменяла, в тот день мы с Цветиком посетили одно очень интересное мероприятие в Солнечном, посвященное местному празднику композиторов-выпускников. После него мой друг отправился в Зелёный город и именно тогда и поссорился со своей «Sweetheart», потому что на торжестве действительно присутствовало довольно много малышек. Помню, из-за духоты, царившей в консерватории, у меня даже закружилась голова.        — Милая моя, — тихо засмеялся я. — В тот день мы вместе ездили в Солнечный на музыкальное мероприятие, и я весь вечер был рядом с ним. Вам не стоит так переживать: он тогда даже не посмотрел в сторону ни одной из присутствовавших там малышек. Уверяю Вас, Вы у него одна-единственная, одной Вам он верен и одну только Вас любит. И ему очень больно от того, что Вы вот так его от себя отстранили, он очень скучает по Вашим письмам.        Самоцветик посмотрела на меня сначала с обиженным недоверием, а затем, обдумав мои слова, всё-таки вздохнула, дёрнув плечиками, и улыбнулась.        — Так и быть, поверю Вам, — рука её, аккуратная и бледная, потянулась к столу и взяла несколько листов. — Ежели хотите — вот, — она протянула мне их. Я взял стихи осторожно, с лёгким трепетом. Бумага, на которой она писала, была тоненькой и пахла цветочными духами. И почерк — подстать хозяйке. С наклоном, красивый, с завитками. Я принялся читать что-то весьма напоминающее пьесу, ибо встретили меня слова некой Цикады: 

Начну же сейчас мой печальный рассказ

Я Тебе, милый зритель, всё скажу без прикрас. 

Печально жилось мне всю жизнь без Него. 

Того, кто жил от меня далеко-далеко. 

Но вдруг Краски! Вихрь! неожиданно мы с Ним повстречались

И впредь никогда боле не расставались. 

Но трагичен итог был у жизни былой:

Он сел на коня и «Долой! Долой!» —

Оставил меня он одну у огня, 

К другой он умчался в утрó того дня. 

А я всё ждала — «одумайся, милый!»,

Но только улыбка выходила унылой. 

И выла метель, и стучали дожди,

А я всё кричу: «Подожди! Подожди!»

О боли любви, о боли разлуки —

Я Тебе изложу свои страшные муки.  

И в вечной глуши пусть исчезнет мой крик, 

В финале разочек взгляну на Тебя лишь на миг. 

      — Я всё люблю вспоминать тот поэтический вечер, — вдруг произнесла Самоцветик. Я оторвался от стихов и взглянул на неё. В её глазах плясали маленькие заводные искорки. — Поэты, поэзия и Ваша музыка. Ах, как искусно Вы сочиняете! Я бы хотела, чтобы Вы создали песню, — она указала на листы, которые я держал, — слова которой Вам больше всего приглянутся.       — Обязательно создам, — с улыбкой пообещал я ей. Самоцветик тоже улыбнулась. Обворожительно, по-русалочьи.           — Вы… — она придвинулась ко мне вплотную. А я попросту посчитал неприличным дёрнуться от неё в сторону, потому продолжил сидеть как ни в чём не бывало. — Были тогда невероятны. Я даже забыла в тот вечер, как дышать — настолько ваша музыка хорошо легла на мои стихи. Пришлось дочитывать на последнем дыхании, — Самоцветик осторожно взяла мою руку и поднесла к своему лицу, принявшись разглядывать. Щекочущее дыхание малышки опалило тыльную сторону ладони, такой большой по сравнению с её аккуратными тоненькими пальчиками. — А после я не могла оторвать от Вас взгляда. Вот эта рука, столь прелестная, это же она создавала в зале ту неповторимую божественную мелодию. А эти длинные пальцы! Это же пальцы музыканта! Нет-нет… пальцы самого Аполлона! — Она вдруг наклонилась и прижалась губками к костяшке моего среднего пальца. Я чуть не подавился воздухом. Но сдержал себя, пытаясь придумать, как бы отстраниться без лишнего скандала. Но ведь тут без скандала не выйдет. Самоцветик требовался этот странный, но исцеляющий её монолог. Так что мне оставалось только терпеть. Именно терпеть, потому что было как-то неловко.        Я ничего не имею против прикосновений, объятий, поцелуев — в общем, любых проявлений симпатии, однако это была рассчитанная провокация. Самоцветик мстила Цветику. И мстила нещадно смущающе. Смущающе в том плане, что я не очень приветствовал подобной интимной близости со стороны малышек и мало знакомых мне коротышек. Вернее, эту близость мог позволить себе лишь один коротышка на этом свете, и никто более.        — Дорогая моя, не стоит, право, — осторожно начал я, попытавшись высвободить свою руку, но она не позволила, сжав её покрепче, как обычно сжимают все нежные малышки — я всё ещё мог вырваться, но понимал, что мне этого сделать не позволено.        — Разве Вам не нравится, когда Вас хвалят? — Похлопала Самоцветик пышными чёрными ресницами. И вдруг прижалась губами к изгибам моих пальцев. Я внутренне застонал. — Вас грех не хвалить!        — Милая моя, Вы меня лестью своей задабриваете, а не хвалите, — заметил я.        — Ах, Вы покраснели! — Звонко засмеялась она, отпустив мою руку и похлопав в ладоши. — Какой Вы стали хорошенький с этим румянцем.        Был этот румянец в самом деле, лёгкий такой, или нет, я не знал — я не чувствовал на своих щеках ни покалывания, ни жара. И что отвечать на подобное, я тоже не знал. Поэтому сидел в полной растерянности. А Самоцветик смотрела на меня весёлыми влюблёнными глазами и улыбалась ласково, широко.        — Невероятно хорошенький, — повторила она.        — Благодарю, — я уткнулся обратно в листы, что всё ещё держал в другой своей руке. — С Вашего позволения я дочитаю…       — Дочитывайте, дочитывайте! Только… — малышка вдруг посмотрела на меня с трогающей сердце мольбой. — Можно я сяду к Вам на коленочки?        Тут я действительно опешил. Если раньше ничто не было способно пошатнуть мою стойкость, то сейчас моё недоумение было выдано на моём лице с потрохами, и я чувствовал это каждой своей напряжённой мышцей. И сердце пропустило удар от этой наглой мольбы об утешении. Я знал, что это спектакль, месть, но такие, где нельзя отклоняться от сценария и импровизировать. Меня ждал скандал в случае отказа. Но и соглашаться желания не было. Не то чтобы Самоцветик была мне противна или чужой, просто это была не моя малышка. Не та, кому можно было бы позволить такую вульгарность. И я был не тем, кто хотел бы ей дать то, чего она просила. Любой другой на моём месте без раздумий не стал бы возражать. Но я не другой.        Но тут внезапно ко мне пришла идея подыграть этому абсурдному спектаклю. И не просто подыграть, а даже переиграть. И вот теперь мне казалось, что я совершенно ничего не теряю (так и есть) и даже останусь в выигрыше.        — Пожалуй, можно, — улыбнулся я. На мгновение в её глазах проскочила растерянность. Ох, как же я был доволен своей маленькой победой.        Но Самоцветик была не из робкого десятка и сдаваться не планировала. Она привстала и ловко пересела ко мне на колени, вытянув руки, положив их мне на плечи и сцепив позади шеи в замок.  Да так невесомо, точно воздушная. Я как будто совершенно ничего не почувствовал. Малышка посмотрела на меня хитро, малость оценивающе.        — Читайте же, — приказала она.        Я снова принялся за чтение, положив одну руку ей на талию. Самоцветик едва ощутимо дёрнулась под моей ладонью, но не напряглась. 

Цветочек, красный твой лепесточек, 

Воздуха мой глоточек, 

Жду тебя день, жду тебя ночь,

Некому мне, неутешной, помочь. 

Жду тебя, жду, 

А в голове — ни ду-ду. 

И мысли бегут, и мысли летят,

А в поле не выбежать — ноги болят. 

      Что-то очень лирическое. Сразу видно, как она тоскует по Цветику. Нужно создать что-то особенно минорное, но при этом спешное. Чтобы от губ отскакивало отчаянной скороговоркой.         Неосознанно я провёл ладонью по спине Самоцветик, как бы утешая её. И сам удивился своему же жесту. А она вдруг двинулась у меня на коленях и положила голову мне на плечо. Но на сей раз это был не жест былой вульгарной мести. Наша многоуважаемая и горячо любимая поэтесса перестала скрываться. Быть может, я не совсем правильно трактовал её повеление? Наверняка она в первую очередь искала во мне того, кто мог бы утешить её, принять.         Мне стало немного совестно за то, что я не сумел распознать это раньше. Впрочем, как можно было распознать подобное, когда она была действительно зла на Цветика? Уж я-то знаю, на что способны рассерженные и огорчённые малышки.        А меж тем дело близилось к вечеру…       Раздался стук. Самоцветик выпрямилась, расправив плечи. Она, как и я, ждала повторного стука, однако вместо него дверь отворилась сама. Явился Цветик. Растрёпанный, в костюме и с большим букетом цветов.        — Дорогая, у Вас очень плохая привычка оставлять двери не запертыми, — буквально пропел он, растянув губы в широкой улыбке. Самоцветик недовольно нахмурила тонкие брови и расправила плечи ещё сильнее, став одной туго натянутой струной.         — Негодяй! — С жаром воскликнула она, порозовев щеками. — Как Вы посмели явиться сюда после всего, что случилось?        Я не смог сдержать улыбки. Едва не прыснул от смеха. Как она играла! Как мастерски скрывала свою радость за маской обиды. Браво, дорогая! Неистово!        — Ну что Вы, милая моя, — Цветик перешагнул порог, закрыв за собой дверь.        — Ах, оставьте! — Самоцветик в свою очередь прижалась ко мне, обняв покрепче за шею. — Уходите, любезный! Вашей кривой усмешки я не потерплю!         — Вы так строги со мной, — Цветик (как у себя дома, ей-богу) пересёк гостиную и приземлился в кресло.        — Я зла на Вас, — гордо ответила малышка. — И более не желаю видеть!        Я не успел отреагировать. В качестве доказательства своих слов Самоцветик поддалась ко мне и звонко поцеловала меня в уголок губ. Внутри меня аж всё похолодело. На несколько секунд я потерял дар речи и всё сидел с растерянно хлопающими глазами.       Цветик же, увидев сию провокацию, мягко рассмеялся и встал, предварительно положив цветы на столик.        — Дорогая, перестаньте пить кровь нашего многоуважаемого музыканта. Поглядите, какой он бледный.        Он наверняка преувеличивал. Я не мог точно знать, сошла ли краска с моего лица, однако подобный момент всё-таки не мог настолько сильно на меня повлиять. Да, я растерялся. Но именно, что растерялся. Не испугался. Просто был поражён такой наглостью.        Цветик тем временем осторожно взял Самоцветик за руку и потянул на себя. Та ради приличия слабо засопротивлялась. Однако всё-таки поддалась и встала с моих колен. Цветик тут же заключил её в объятия. Она несильно ударила его кулаком в грудь.        — Вы ужасен! Отвратителен! — Всхлипнула малышка. Соскучилась.        — Да, дорогая, да, — не отрицал мой друг, ласково гладя её по завитым локонам.        — Ненавижу Вас!        — А я Вас люблю, — и в доказательство поцеловал её.           Я отвернулся, чтобы не смущать их. И вдруг почувствовал, что у меня, оказывается, затекли ноги. Пришлось закинуть одну на другую для смены положения.           Цветик ласково поворковал с Самоцветик, и та окончательно оттаяла и теперь сама тянулась к нему, цепляясь за лацканы пиджака и одурманивая своим взглядом. Про меня они на несколько минут забыли, и я мог бы благополучно уйти, чтобы не мешать им, но это было бы невежливо. Пришлось ждать.           Отстранившись, Самоцветик одарила меня благодарным взглядом и, внезапно попрощавшись, радостно умчалась на второй этаж. Я наконец-то смог встать с дивана. Цветик подошёл ко мне и протянул руку. Я пожал её.           — Благодарю, — улыбнулся он.           — Да не за что.           — Как это «не за что»? Плохого ты о себе мнения, Гусленька, очень плохого. И прости меня, дурака, что послал на такую миссию.           — Ей нужно было выговориться, — с пониманием отнёсся я.           Улыбка Цветика стала шире, но приобрела лёгкий оттенок печали.           Он проводил меня до выхода. Ещё раз попросил прощения, что было не особо нужно, так как я не злился.           Мы расстались с ним у домика Самоцветик, где Цветик и остался ночевать. А я, внезапно почувствовавший себя невероятно утомлённым, побрёл в сторону станции. По пути заглянул в маленькую кофейню, чтобы по-быстрому наполнить пустой желудок.           Когда я вернулся в Цветочный город, уже стемнело, и в некоторых окнах на моей родной улице Колокольчиков уже не горел свет. Или ещё не горел, если хозяева не вернулись домой.           Я зашёл в дом, закрыл дверь, сбросил ботинки, быстрым шагом переместился на кухню, где работала лишь одна лампа, выпил воды и проследовал в гостиную.           В кресле развалился спавший Незнайка, почему-то всё ещё одетый в спортивную форму. Кто-то накрыл его пледом, но тот сполз к коленкам. Видимо, наш неугомонный много ворочался. Тюбик же сидел в углу дивана с кружкой чая в руках, поджав под себя ноги. Телевизор периодически издавал шипение. Какую именно программу он показывал, я понятия не имел да и не хотел иметь.        Я, стараясь не топать, подошёл к дивану. Тюбик сразу же вскинул голову и ласково улыбнулся мне.        — Здравствуй, — тихо проговорил он, мельком взглянув на Незнайку. Тот спал и просыпаться явно не планировал. — Где же ты пропадал весь день?        Как же я скучал по этому спокойному нежному голосу. И вдруг стало так стыдно. Я действительно уехал и не сказал никому ни слова. Просто предупредил, что меня в городе не будет, но разве этого достаточно? Разве удовлетворительно для такого чувствительного и эмпатичного существа, как Тюбик?        — Прости, — я сел на диван. Однако соблазн был велик. Он пересилил меня.        Не удержавшись, я лёг, положив голову Тюбику на колени. Тот удивлённо вздохнул, но противиться не стал.        — Два поэта выжали из меня все соки, — наконец сформулировал я, бездумно пялясь в экран телевизора.        — Ты был в Зелёном городе? — Догадался мой милый художник, осторожно положив свою руку мне на голову. Проницательности ему было не занимать.        — Угу. Был вынужден лицезреть их ссору и воссоединение. Знал бы ты, как это ужасно.        — О, я представляю, — тихо хихикнул он, начав перебирать мои рыжие кудри.        Я улыбнулся. И неожиданно провалился в сон.