Моими глазами

      Читать труды других философов я научился совсем недавно. Доселе они были мне неинтересны — для чего, скажите на милость, читать рассуждения других? Чтобы, как любят нынче у нас говорить, преисполниться в своём познании? Или чтобы трактовать потом цитаты «Великих», дабы казаться умнее, чем есть на самом деле? А может, чтобы и вовсе понять, насколько же то, что сокрыто внутри, далеко от того, возвышенного и длинного, изложенного на нескольких страницах одной книги?           Именно поэтому я избегал философии. Мне не нужно было чужих нравоучений и чувства, будто я ничего не понимающий невежда. Последнее, признаться, сильно бьёт по самооценке, знаете ли.         Однако с недавних пор я всё-таки переступил через свои гордость и отвращение. Я решился почитать самого лёгкого и не навязывающегося философа — Эйдоса. И меня внезапно затянуло. Мне действительно очень понравилось.           И тут хочу заметить одну важную мою особенность. Я всегда любил литературу в любом её проявлении и считал своим долгом читать. Много читать, чтобы набираться опыта (в конце концов, я начинал как журналист). И только с философией у меня не задалось. Как же я терпеть её не мог! Точно сварливую жену, что старше меня годов на десять и старающуюся стать мне матерью, нежели настоящей женой. И вот она меня поучает-поучает, рассказывает что-то длинными, полными экспрессии и воды фразами, с целью пробудить во мне желание рассуждать вместе с ней. Но я не хочу. Я и сам могу это сделать без посторонней помощи и напора.           Но не вся философия такая. Не вся.           Есть у неё и другой облик: заботливой, нежной, мудрой женщины, доброй подруги, способной заставить тебя прозреть хоть на краткий миг, чтобы ты почувствовал, услышал, подумал, наконец, о том, как ты живёшь. И при этом она не требует внемлеть словам её, не пытается навязать что-либо. Как итог, не вызывает отвращения.           Примерно так и пишет Эйдос: открыто, без поучений, излагая свою позицию и точку зрения на определённый предмет или событие. Он делится пережитым опытом, рассуждает о пройденных этапах жизни, расписывая невероятно трогательно и красиво, и вместе с ним действительно интересно пораздумывать иной раз о своём житие.        Моё столь длинное предисловие напрямую связано с сегодняшними моими мыслями, которые я хочу изложить в своём маленьком труде. В полной мере вдохновившись Эйдосом, я намерен порассуждать на бумаге о своём отношении к окружающим, а именно к самым близким мне коротышкам, без которых сейчас я не могу представить жизни своей.        Не буду томить в ожидании и сразу скажу, о чём же я собираюсь говорить: о любви. О, она бывает разной. Именно поэтому тема любви столь интересна — она многогранна и порой может сказать об одном и том же коротышке (в данном случае обо мне) много всего необычного, чего от него даже не ожидаешь.        Ну так что ж. Буду необычайно откровенен. Ничего не утаю.           Дело в том, что я не умею ненавидеть. Разозлиться ещё могу, и гнев мой бывает так пылок, что сжигает целые мосты. Поэт — владелец словом. А словом можно ранить больнее, чем оружием, и раны от него заживают мучительно долго. Но я всегда прощаю или сам прошу прощения. А ежели не случается ни того, ни другого, то забываю со временем. Но ни в коем случае не ненавижу. Ненависть — удел слабых.           А если ненависти нет и всполохи мои редки, то я люблю всех. Именно что люблю. Потому что без любви нет жизни, а жизнь без любви — это уже не жизнь.           Но какой же бывает эта ваша любовь? Пылкой и страстной, как у двух любящих сердец, нежной и заботливой, бытовой, когда просто есть тот, кто очень дорог, или вечно стремящейся переиграть, но при этом готовой в любое время поддержать? Ответ — всякой, по-разному. В зависимости от того, с каким коротышкой судьба распорядилась связаться.           Любовь, которую я, пожалуй, испытываю чаще всего в силу того, что уж слишком часто вижусь с этим малышом, — конкурентная. И является она таковой не потому, что мы с ним постоянно доказываем что-то друг другу или стремимся обыграть, нет. Конкуренция эта братская, где каждый отстаивает свою точку зрения или пытается донести до другого свою мысль, сделать её значимой. И всё обоюдно, всё без обид.           Именно такой любовью я люблю Гуслю. Точно младший брат, такой же буйный и экспрессивный, он с огнём в глазах пытается вытащить из меня то, что ему нужно. И я либо отдаю, либо из вредности, что часто бывает у таких старших, как я, заставляю его тянуть клещами. А он от этого страсть как бесится. И это так забавно.           И в то же время он весьма терпеливый и интересный собеседник. Я не знаю коротышку разностороннее его. Гусля играет на невообразимом количестве инструментов. Нет такого инструмента, на котором он бы не играл. А ещё он поёт в любых жанрах, может совмещать это пение с танцами, пишет песни, дирижирует, составляет свою музыкальную программу спектакля и многое-многое другое. Но самое главное — он сочиняет музыку. Не просто придумывает: умеет её видеть, слышать, читать и записывать. И это поистине удивительно: как можно записать звук? Ну как?          Я до сих пор не знаю нот. Я совершенно не понимаю, даже представить себе не могу, как их читают и как рождают столь необычные и красивые композиции. Не представляю и то, как музыку можно вот так просто взять и записать, запечатлев на бумаге свои чувства и эмоции вот этими кривыми значками. А музыканты могут.           Но я — писатель. Я мыслю образами, подмечаю мелкие, не видные обычному глазу, детали, могу излить их на бумагу в форме буквенной, синонимической, экспрессивной.             В моих силах описать взрыв удара тарелок, пробивающий до мурашек низкий тембр органа, плачущую в миноре скрипку с её надрывающимися струнами, задеваемыми смычком. Я могу запечатлеть на бумаге то, как чувственно двигаются музыканты в такт играемой ими мелодии, как спокоен и уверен в себе дирижёр, как он взмахивает руками то бурно, то ласково и осторожно, точно гладит кого-то невидимого.           Однако то, что вытворяет Гусля, мне не подвластно. Он как-то сравнил музыку с математикой. Математику я тоже плохо понимаю от слова совсем. Оттого и выбрал гуманитарную направленность. Нельзя, конечно, сказать, что всё дело лишь в моей предрасположенности к прозе и поэзии, но что есть, того не миновать.           А Гусля записывает музыку. Этими иероглифоватыми непонятными символами он способен, точно поэму, написать композицию, способную отобразить весь тот спектр эмоций и всю ту душу, что я вложил в свои стихи. Как можно создать нечто столь сакральное и красивое, один только раз прочитав текст? Как можно сочинить песню так, чтобы ритм написанных для неё четверостиший остался неизменным? И как потом можно всё это прочесть и исполнять по несколько раз, много-много лет?          Я бы мог сравнить это с написанием кода программы, но и в этом я не разбираюсь, увы. Программирование, столь увлекающее математические и научные умы нашего города, для меня такая же загадка, как и музыка. В обоих случаях цифры, переменные, символика, уравнения — орехи для мозга. Может, звучит не очень поэтично, зато польза огромная.           И да, я немного завидую, хотя зависть мне чужда ровно так же, как и ненависть. Я бы очень хотел понимать математику и читать ноты, но Свыше мне такой способности не дано. Поэтому мне остаётся лишь описывать.           А описывать Гуслю, признаюсь честно, для меня одно сплошное удовольствие, ибо музыканты излучают столько экспрессии, что о них одних только и можно было бы писать.           Я люблю наблюдать за Гуслей. У него бывает особенно выжидающий и презрительный взгляд, когда он, расхаживая по комнате или гостиной, перебирает мои рукописи, резко и отточенно что-то чиркает в них, оставляя пометки, и без капли стеснения или какой-либо фильтрации высказывает своё недовольство. Не скрою, иногда я нарочно пишу полнейшую отсебятину, дабы он загорелся рыжим племенем своего праведного дружеского гнева.           Люблю смотреть и за тем, как он играет. Именно тогда наступают минуты умиротворения, и из тишины рождается новая, настоящая, удивительная жизнь. Гусля в такие моменты расслаблен, увлечён. Он словно сливается с инструментом, чувствует его на глубинном, духовном уровне, закрывает глаза, и тело его двигается по велению мелодии, точно в языческом обряде. Он танцует с ней вальс, в котором целиком и полностью подчиняется одной только ей, и затем растворяется. Гусля очень хорошо умеет чувствовать. Иначе бы он не выхватывал из воздуха ноты, не подбирал интуитивно, но с осторожностью нужные для создания композиций.        Мне нравится присутствовать на репетициях, когда Гусля с сосредоточенным выражением лица руководит хором или целым оркестром, с чувством ритма и такта взмахивая руками с широкими кистями и длинными пальцами. Или когда он сидит с каким-либо инструментом в руках, либо играя, либо строго смотря из-за стекол очков на певца или певицу, что никак не может настроиться.           Скажу про очки. У Гусли дальнозоркость. Вблизи он видит плохо, так что нередко за работой его можно увидеть в этих округлых линзах в тонкой оправе. И надевая их, он меняется. Это уже не тот энергичный Гусля, горячо возражающий мне. Нет. Это теперь рационалист, слишком собранный, слишком серьёзный, а потому особенно интересный. Ему невозможно возражать, когда он в очках. Подведёшь не команду, а себя — в первую очередь себя.           Я люблю и уважаю Гуслю за его труд, широту кругозора, интерес, который он во мне подогревает всякий раз, когда мы видимся, и просто так. Потому что ближе него (имею в виду именно ту близость, когда обозвать друг друга или разругаться не будет означать конец отношений; когда ничто не может стать яблоком раздора) у меня никого нет. Он — мой самый настоящий духовный брат.            Говоря о любви романтической, страстной и пылкой, я, разумеется, имею в виду мою музу, мою sweetheart, ту, без которой моё существование может потерять всякий смысл и краски. Даже не знаю, как столь спокойно и безмятежно я жил до встречи с ней.        Я говорю о моей дорогой Самоцветик.           Кто видел её светлые локоны, светло-карие, похожие на блестящий на солнце янтарь глаза, плавную походку, стройную аккуратную фигурку, всегда облаченную в лёгкие длинные платьица, кто не слышал её ласкового звенящего голоска, кто не знает, с каким пленительным прищуром она смотрит из-под длинных пышных ресниц, как маняще заговаривает, как её речь льётся журчащим ручейком, обволакивая со всех сторон и незаметно погружая в себя, — тот не знает об этой прекрасной поэтессе ничего. Мало прочесть её биографию на страничках журналов и газет, мало разобрать её стихи с точки зрения литературоведа. Даже мне не подвластно понять то глубоко сокрытое ей в собственной лирике. Вроде смотришь, видишь, а не понимаешь. И это её подлинный талант.           Самоцветик. Милая моя, прелестная, горячо любимая, неповторимая Самоцветик — сама по себе она маленькая (всё-таки она намного ниже меня), но в то же такая большая загадка, тайна. И моя прекрасная обольстительница отлично осознает это и в полной мере овладела умением использовать. Природой дарована была ей та лисья хитрость и умение дёргать других за невидимые ниточки, а потому сопротивляться её полным меланхолии глазам, когда она жалобно просит о чём-то, попросту невозможно. И даже я, прекрасно знающий её, как никто другой, всё равно ведусь и, без преувеличений, готов ради неё допрыгнуть до луны. Однако совершать такие подвиги я желаю лишь по одной причине — я влюблён в неё до беспамятства, как мальчишка. Не описать всех тех чувств, что она во мне возбуждает. А какая радость меня берёт, когда мне удаётся коснуться глубин души этой загадочной малышки, когда она сама открывается мне и, расслабленная, доверяет своё истинное «я», при этом оставаясь всё такой же гордой, пылкой и невероятно театральной в своих изящных движениях и выражениях.           А как её стать изменяется с временами года! Ах, моя мастерица перевоплощений! Хороша она летом в своём лёгком сарафанчике, осенью — в чёрном пальто, длинной бордовой юбке и клетчатом шарфе; зимой — в белой шубе с её колючим ледяным взглядом (ах, как он ей идёт! Как она с ним прекрасна!); весной — в изящной курточке на меху и в шляпе.           А с каким чувством, с каким выражением она читает со сцены свои стихи! С какой мольбой смотрит на доброго зрителя и протягивает к нему свои руки, когда читает о пережитой боли, о неудачной любви! И я в такой момент готов вскочить со своего места, вбежать на сцену и заключить её в крепкие объятия. Разумеется, это всё — отличный, красивый спектакль, в котором Самоцветик предстаёт потрясающей актрисой. Однако глаза её обманывать не умеют. Они всегда отображают то, о чём она думает. Увидеть это дано не всем, но достаточно и того, что вижу только я.           Я видел многое: её лукавство, её горькие слёзы, её тёплую любовь, её гнев, её пылкую страсть — и каждый раз она была настоящей, немного уязвимой в своей искренности, о которой я мало кому рассказываю.        Это и есть романтическая любовь. Такая непостоянная, а оттого столь сильно будоражащая сердце и сознание.           Ну и третья, последняя моя любовь. Кроткая, нежная, тихая, спокойная — бытовая. Та, что не требует, не влечёт за собой в ураган чувств и эмоций, а просто позволяет расслабиться в уютной обстановке с чашкой горячего чая в руках. Я говорю сейчас о Тюбике. О коротышке, чей дар — молчаливо созерцать и внимать словам даже тогда, когда их не произносишь вслух.           Вот уж удивительная его особенность: он, возможно, куда наблюдательнее, чем я. Никогда я не стремился постичь замыслы Природы и погружаться в жизнь её так, как это делает он. Его созидательность выражается в его невероятных, до умопомрачения детализированных картинах, насыщенных всевозможными цветами и их слияниями. Смотришь и чувствуешь, как пахнут тюльпаны, видишь, как ветер качает траву, и слышишь шелест листьев деревьев, переливающихся на свету солнца.        Наверное, именно для такой невероятной передачи и нужна эта его тишина. Я постоянно бормочу себе что-нибудь под нос, когда сочиняю. А Тюбик молчит. Работает беззвучно. Иногда может поставить на фон ненавязчивую приятную мелодию, но в основном, особенно если он на улице, предпочитает творить без посторонних шумов.        Тюбик по истине уникален. Он — тот, кто примет тебя любым, каким угодно, в каком-либо настроении, не осудит и только чай горячий подаст.           Не буду лукавить: я люблю делится с ним умными мыслями и читать свои поэмы. Бывает, что и по несколько часов, а он не возражает. А всё потому, что Тюбик слушает предельно внимательно, смотрит завороженно своими большими глазами и не перебивает, не поправляет. Иногда только осторожно предложит какое-нибудь улучшение, добавление, если что-то не сумел понять. Наверное, он слишком воспитанный. Или, быть может, он слишком скромен и мал по сравнению с нами. Он редко осмеливается возразить, ибо мы старше него. Да и не только нам — он так со всеми, и это, пожалуй, главная его проблема. Наш художник совершенно не умеет говорить «нет». Однако глаза его, голубенькие, ясные, выражают всё, о чём он думает. И порой в них встречаются такие усталость и меланхолия, что я его попросту не могу мучить.           Однако Тюбик при этом не закрытый, как моя sweetheart. Он весьма открытый малыш, сам готовый излить душу тому, кому он доверяет. В основном это происходит, когда он остается наедине со мной. Уж не знаю, чем я заслужил признания столь кроткого юноши (быть может, тем, что я — самый старший из нашего трио творческих коротышек Цветочного города), чьи щёки вспыхивают алым каждый раз от смущения или воодушевления. Но не могу отрицать того, что польщён этим доверием и ни в коем случае им не пользуюсь.        Ох, эти красные щёки. До чего мило и забавно, в самом деле.        Смущать Тюбика — одно сплошное удовольствие. Ничего не могу с собой поделать. Как известно: я — коротышка любвеобильный и проявляю свою любовь при любом удобном случае. А с Тюбиком этот случай происходит всегда. Невозможно удержаться и не поцеловать его в лоб, когда тот не скрывает чёлка, или в щёку, или в нос. И как смешно он смущается, жмурится, как краснеет густо-густо этими самыми зацелованными щёчками.        Тюбик очень добрый. А ещё ответственный и надёжный. На него всегда можно положиться. Поэтому он кажется мне, не побоюсь этого слова, уютным. С ним всегда хорошо, даже когда дела хуже некуда, когда на душе скребут кошки. И я попросту не имею право даже ответить ему с долей той грубости, с какой я могу возразить Гусле — Тюбик другой, он может не понять. Быть может, иногда он чересчур наивен, чем некоторые недобросовестные коротышки могут воспользоваться, однако это не отменяет всех его положительных качеств и того, что к нему нужен иной, более деликатный подход.        И уж тем более это не отменяет моей любви к нему. Сильной и безусловной.        На этом, пожалуй, закончу свои рассуждения. Если у них вдруг появится читатель, то пусть он узнает, насколько разносторонней бывает любовь. Полагаю, многие считают меня высокомерным, ветреным коротышкой-сердцеедом. Поэтом, кто и в творчестве, и в жизни не побоится подобрать слова так, чтобы оппоненту было нечем возразить. Но это не так. Надеюсь, сей текст покажет меня с иной стороны. С той, которую видит далеко не каждый, ибо это слишком бытовое и личное. Но даже оно не может быть навечно заперто под замком внутри меня.        Так пусть же бумага увидит.