Песни к богу неба

      Аруму смотрел на перевёрнутый мир, сквозь который скользили толстые ленивые рыбы.       Уфра несла свои воды у самой кромки глинистых берегов. Деревья в саду склонялись под тяжестью сочных фруктов, которым боги в тот год даровали вызреть и налиться соком. Бог Умра трогал их солнечными руками, нагревал блестящие бока и оставлял ожоги на зелёных листьях и на золотой коже Меса-нани.       Меса-нани стоял на кирпичных ступенях, уходивших в реку, с копьём наперевес. Копьё было лёгкое, с блестящим наконечником и древком из кедра, срезанного у самого подножия священной горы. Говорили, что такое оружие не будет знать промаха и ведать пощады. Другое Меса-нани и не подошло бы. Он теперь охотился на рыбу-змея, которая жила, по слухам, в тростниковых зарослях. Рыба родилась из чрева богини вод, была хитра, коварна и неуловима.       Один мальчишка-раб сказал Аруму, что рыба-змей – это просто большой сом, которого и выловили-то ещё в ту луну, но передавать эти слова не следовало, если он не желал себе зла. Поэтому оставалось только смотреть на горы, искажённые рябью на тёмной воде, и надеяться, что господину скоро надоест. Слишком скучно сидеть в неподвижности, ожидая того, что никогда не случится.       — Лишь бы появилась. Ждать будет, бездново отродье, а потом как набросится! Если бы только выманить её… Целиком людей заглатывает, слыхал?       Меса-нани отрывисто, несвязно и вполголоса шипел, что та змея, и Аруму лишь кивал. Как скажешь, Меса-нани, как прикажешь. Им следовало дружить, и Аруму свой долг выполнял как мог. В основном подчинялся, не спорил, поддерживал и брал вину на себя. Отец гордился им и его службой семье. Дружить с наследником царской ветви – почётно.       Наследник царской ветви шумно выдыхал через нос, сжимал челюсти и почти не моргал. Тело его облепляли летучие кровососы, но Аруму не спешил их сгонять, чтобы не потревожить водную гладь и не спугнуть рыбу-змея, он смотрел на пляски водомерок на вершине горы.       От громкого плеска вспорхнули с ветвей птицы, и водомерки заскользили по волнам. Аруму лениво поднял голову с коленей, ничуть не испугавшись внезапного шума – он слишком давно жил здесь. Меса-нани с усилием дёргал из речного ила копьё. Кожа наследника ветви покрылась каплями, и даже с волос стекала вода. Он ругался как крестьянин. На позапрошлой луне за это высекли Аруму. Он таких слов не знал до тех пор, но кто ещё мог научить им сына великородного господина?       — Лула-руму, чего ты застыл? – брызги от удара ладонью по воде полетели, искрясь на солнце радугами. – Жалко, ты не научился плавать, я бы отправил тебя во-он до того тростника, я там что-то видел, а так. Если рыба была, ты её своим взглядом спугнул, так что пойдём. Целое утро впустую.       Аруму отряхнулся и кивнул. Лула значило “дитя”. Княжич прожил десять летних солнц, а он – девять, невелика разница. Но кто же станет спорить? Ноги закололо сотней иголочек, он захромал по мягкой траве, срывая на ходу инжир, сочный, с тонкой кожицей, ароматный и нагретый руками солнечного бога. Разломил его на две неравные части и ту, что побольше, отдал Меса-нани. Тот повертел кусок в руках и выбросил в кусты. А инжир был вкусный, сладкий и освежающий, пачкал лицо и руки соком. Боги от души благословили этот сад. У родителей Аруму фруктовых деревьев было вчетверо меньше, и дом не стоял на берегу Уфры, не отражал яркую роспись стен в мутной воде. И инжир в их саду не рос.       Аруму бросил быстрый взгляд на Меса-нани, колотящего драгоценным копьём по пышной листве граната, и отвернулся к горе, напоминая себе о том, почему вообще оставался здесь. Он не сдастся. Отец в очередной глиняной табличке с посланием похвалит его. Семья останется под покровительством царской ветви. В голову прилетел неспелый гранат, и Аруму вскрикнул. Не столько действительно от боли, сколько от раздражения. Нельзя ругаться, нельзя возмущаться. Но до чего обидно! Меса-нани ухмылялся, указывая остриём копья на гору.       — Любуйся, пока есть, чем. Жить вашим кедрам осталось всего ничего: скоро будет новый поход, а леса на корабли и новые храмы почти не осталось. Еседяне ведь искусные моряки, слышал? Царь разжалует гору из священных и пустит кедры, чтобы их перебить, и всех делов.       Это было уже слишком. Боги дали Энлилам власть, боги давали жизнь всей Ашшруру и хранили эти земли от толпящихся по границам полчищ лахму. Аруму сам был преподнесён богам, чтобы однажды стать жрецом, и позволить Меса-нани говорить подобное не мог.       — Ты… дурак! Никто не отберёт у богов гору!       Он оттолкнул смеющегося наследника ветви и окольными путями побежал к себе. Ему не следовало оставлять Меса-нани, ему нельзя было плакать от жестоких слов, но подступающие слёзы душили как удавка, и Аруму, едва перевалившись через узкий оконный проём в свою спальню, разрыдался, колотя кулаком по разноцветной фреске с шеду. Нельзя говорить таких слов. Нельзя забрать гору у богов. Нельзя ждать у воды рыбу, которой там никогда не было.       Наступившее молчание нарушила птичья песня. Аруму, уже готовый снова зайтись в злом крике, замолчал. Среди всего многообразия звуков дома господ он меньше всего ожидал услышать этот. Песня рождалась в клетке реже, чем проливался над степями летний дождь.       Светлопёрый был жаворонком, но чаще всего молчал, и только ленивый не предлагал взять другую птицу. Аруму Светлопёрого защищал даже от Меса-нани ради таких вот мгновений. Маленький белый комок глупых перьев в просторной деревянной клетке голосил надрывно, будто не помня, как использовать голос, и к знакомой руке подскочил охотнее, чем иные охотничьи псы. Аруму осторожно погладил светлую грудку и уселся рядом с клеткой. Во всём этом доме он с удовольствием общался бы только с жаворонком, даже когда тот молчал. А теперь, когда под потолок возносилось неловкое щебетание, ему не нужно было вообще никого, ни отца, ни матери, ни хозяев, ни даже богов. У него был один Светлопёрый, понимающий его лучше всех.       Аруму бы сам хотел стать маленькой птичкой, от которой не нужно даже пения.       Время ужина минуло бесследно, слуги ничего не говорили, только пришли готовить ко сну, когда ночь сгустилась и настало время закрыть ставни. Аруму было не жаль. Если его хотят морить голодом – так и пусть. В храме, бывало, тоже подолгу запрещали пищу, даже если прислуживаешь за столом богам. Это развивало терпение и смирение, вот и теперь поголодать вечер оказалось совсем не страшно.       А утром Меса-нани глядел зло и угрюмо, в руках его не было кедрового копья. Мог ли он потерять любимую вещь за ночь?       — Ты меня бросил.       Аруму пожал плечами.       — Ты богохульничал, а мне нельзя слушать хулу.       Будущий жрец должен быть чист помыслами и всей душой обращён к богам, иначе боги его не примут, и тогда позор падёт на весь род нечестивца, дерзнувшего покуситься на место у алтаря. Фрески в малом храме, стоящем на земле у зиккурата, изображали падение богохульников в кипящие подземные воды, кишащие жуткими тварями. Ибо слушающий хулу, как его учили, и сам хулит. Только тщеславный себялюбивый Меса-нани этого, конечно же, никогда не поймёт, эта мудрость предназначалась слугам богов, а не царским ветвям, которые утопали в разврате, как царские деревья по весне в речных разливах – так иногда говорил дядя после встреч со знатными людьми.       Они шли долгими переходами и внутренними дворами на встречу с отцом Меса-нани, господином Умманом, которому, на самом деле, и нужно было угождать любой ценой. Он владел домом, ветвью и всем, ради чего Аруму оторвали от семьи. Шеду на дверях комнаты, где господин принимал своего сына, скалились и блестели соколиными камнями в глазницах, чёрными, как глаза их человека и его наследника. Разноголосый щебет из клеток под потолком заполнял воздух. Хорошие птицы, правильные.       Едва переступив порог, Меса–нани изменился в лице, растянул губы в счастливой улыбке и бросился к отцу. Аруму замер поодаль, ожидая приказа или дозволения сесть. Господин же вместо приветствия спросил про копьё. В животе похолодело от того, как смутился княжич. Что всё-таки случилось?       Аруму оставил его на меньшую половину дня и ночь. За это время Меса-нани мог бы устроить резню и спалить весь тростник на реке до самого моря, но копьё? Копьё он ценил больше, чем всё своё золото и жизнь друга вместе взятые.       — Я потерял его, когда ловил рыбу-змея.       Умман тепло улыбнулся, но Аруму знал, что этим всё не закончится. Его ведь не было с Меса-нани, и тот мог натворить что угодно. Не потерял ведь он копьё в саду, правда? Если вообще потерял, потому что веры его словам не было никогда.       — И где же ты ловил её?       Пальцы господина перебирали бусы, спускающиеся ниже пояса, и только это выдавало его нетерпение.       — Лотосовое поле, то, что в сторону от царских прудов. Жаль что ты не видел, как я бился с ней, отец! Ещё бы чуть-чуть, и она была бы моя, я ведь уже проткнул её насквозь, она такая огромная, что копьё вошло до половины, но меня отвлекли, и рыба ушла вместе с копьём. Целых три дня её выслеживал, а попусту, ещё и подарок твой потерял.       Аруму онемел. Лотосовое поле лежало далеко за пределами садов Энлилов, и туда им одним ходить было нельзя ни под каким предлогом, а слуг или даже рабов, готовых подтвердить, что они были там с ними, не найти. Кто захочет лгать проницательному господину, скорому на расправу?       — И как же вы там оказались, сын мой?       — Я… Я очень хотел поймать рыбу-змея, и Аруму предложил взять лодку и отправиться туда.       Умман перевёл взгляд смоляно-чёрных глаз на Аруму, и тот, будто кто-то невидимый давил ему на затылок, кивнул. Кто знает, что будет теперь? Подвергнуть такой опасности Меса-нани – это преступление, и об этом ему говорили не раз. Но если спорить, накажут самого Меса-нани, ведь ещё неизвестно, где копьё потерялось на самом деле. Это будет предательство, а за предательство точно изгонят из дома господина. К тому же, предательство и впрямь наполовину случилось вчера.       — Лула-руму, я разочарован в тебе. Одна-единственная задача лежала на твоих плечах: оберегать моего сына, твоего друга, и ты так подвёл нас. Жаль будет сообщать об этом твоему отцу, который был верен мне долгие годы, и лишь поэтому я позволю тебе остаться рядом с нашей семьёй после того, как ты получишь наказание.       — Благодарю вас за милость, господин мой.       Милость господина болела следами от розг, когда Аруму собирался, чтобы на целую луну вернуться в родной дом. Таблички, пришедшей от отца накануне, он не читал. Меса-нани крутился за его спиной на сундуке у стены.       — Лула-руму, мне правда жаль, но ведь всё хорошо, правда? Жить-то будешь. Если бы у меня было больше времени, я бы обязательно придумал что-то получше, но отец спросил так внезапно! Царь, верно, его отчитал, раз он таким злым вернулся.       В ушах застучала злая кровь.       — Тебе жаль?       Аруму развернулся на пятках и шагнул к Меса-нани. Тот, пусть и старший, был ниже него на пол-головы и не ждал ссоры, сжался, втянув голову в плечи, стал ещё меньше. В черноте глаз не отражалось ни капли раскаяния или сочувствия.       — Тебе жаль?! Ты знал, что будет, что я не расскажу, как всё было на самом деле! А если бы меня изгнали отсюда? А если меня изгонят?! Твой отец может и передумать, тебе ли не знать. С него станется отдалить всю нашу семью. Меса-нани, хочешь остаться один? Хотя тебе найдут кого-нибудь нового, пока ты и его не подставишь!       — Ты… Проваливай, дурак! Разнылся тут как девка, тоже мне, я вообще сам копьё сломал, чтоб ты знал! А вот и найдут кого-нибудь, а ты и твой отец не нужны никому, понял? Верные слуги, тоже мне, да змеи вернее вас, да ты меня бросил!       Аруму чуть не влепил ему пощёчину, удержавшись в последний миг. Выдохнул через нос, вцепился в дорожную сумку и повторил про себя, ради чего это. Он ведь даже не удивился. Как не удивился бы, узнав, что и это было ложью. Меса-нани говорил правду в лучшем случае раз в год, и то в горячке.       Сил не было даже поднять глаза на слуг, пришедших забрать его, будто Аруму подвёл и их тоже. Удаление от дома Энлилов разом походило и на выпутывание из липкой тины, и на погружение в чёрную ледяную воду. Хорошо не быть там, но не быть там нельзя. Оковы долга лежали на всей семье, и сильнее всего на старшем сыне, обязанном и храму, и царской ветви. Он делал что мог, его ли вина, что Меса-нани дурак? Может быть и к счастью, что его не будет рядом хотя бы луну.       И только потом, дома, его ударило сильнее, чем розгами, чем тяжёлым посохом отца, оставившим тёмный след на спине, страшной мыслью: никто не войдёт в его покои без отдельного приказа. Никто не отдаст отдельного приказа без его просьбы. Он не попросил. Светлопёрый остался один на целую луну.       В мешочке на поясе Аруму обнаружил кедровую щепу с мелкой, криво выдавленной надписью: “Я позабочусь о Пёрышке” и рядом – рисунок длинной рыбы. Он мелко застрясся, ненавидя семью, царскую ветвь, гору богов и господнего сына.       Ему ведь очень повезёт вернуться к пустой клетке, а не к растерзанному птичьему телу.