Песни к богу неба

      Боги одарили его величайшей милостью – так говорили.       Смерть родни часто становится милостью даже и сама по себе, но ему кроме самого этого обстоятельства досталось и немалое наследство, в числе которого оказалась должность хранителя царской печати. Человека, который по близости к царю уступает лишь суккалю – но суккалем он становиться не собирался. Не хотел бы становиться и хранителем печати, но есть вещи, от которых отказываться нельзя.       Так он и принял имя Ансугаль. Остался в прошлом Меса-нани, беззаботное детство и глупые мечты. Теперь их место заняли понятные цели и утомительный долг, которого оказалось никак не избежать.       Ансугаль мог бы стать писцом, как его малородный отец, и это избавило бы его от многих печалей. Писцы и даже городские чиновники, среди которых он бы тоже мог оказаться, не так привязаны ко дворцу. Они, кроме малой горсти избранных, приходили и уходили, и имели хотя бы какую-то свободу выбирать. Пускай у них не было права на полное виссонное облачение и на лицезрение благороднейшего мужа, но и без этого нетрудно оставаться великим, если не полный дурак. Можно было делать то, чего никто никогда до тебя не делал, и собирать знания, которые доселе хранились отдельными частями, как кости большого зверя, растащенные по степи падальщиками и временем.       Хуже всего было не сидеть целыми днями подле царя, оставляя оттиск его печати на глиняных табличках, а осознавать, что виссон, дворец и место по правую руку – это клетка вроде тех, в которых держат львов в зверинце. Ансугаль едва успел посетить Чёрную землю, оазис среди бесконечных песков, в котором люди и лахму строили золотые храмы и поклонялись звериноголовым богам. У них был другой язык, другие дома, другие одежды и даже сам воздух ощущался иным. Ещё была по пути Красная земля, дикий край чёрных лахму и людей, похожий на дом ещё меньше. Каждый день пути открывал ему новое. Дело не в том, кто живёт в той стране и кому молится. Дело в странном чувстве, пьянящей принадлежности к чужому и неведомому, возможности запечатлеть то, что большинство ашшрурцев никогда не увидит, в глине. И вот этого Ансугаля почти лишили. Оставалась ещё только надежда, что ему позволят отлучиться в Белую землю, лежащую по соседству.       В Белой земле жили лахму, надменные и злобные, как демоны Бездны. В Ашшруру, которую они звали Жёлтой землёй, они были лишь рабами или гостями, и их страшные, похожие на самоцветы, глаза и нечеловеческие лица не внушали трепета людям. Но там, за пустыней, лежала их земля. Не как Чёрная, где народы сошлись и жили бок о бок, притесняя друг друга в строгой очерёдности, а как вывернутое отражение Ашшруру: свободные сплошь одни лахму, а человеческие сыны лишь рабы и приезжие. В этих краях таилась угроза, но и великие знания, которые Ансугаоь обязан был рассмотреть по косточке, вскрыть, записать.       Ему нужна была свобода как исследователю и творцу, и жалкие ограничения рано или поздно обязаны будут исчезнуть, поскольку даже царю должно быть ясно, что наделённый дарами человек полезнее, когда он эти дары может использовать во благо себя и государства. Придёт день, и Ансугаль объедет всё Двуречье, все гнёзда лахму и человеческие города, и даже спустя столетия таблички, написанные им, будут использовать для обучения послов и царевичей. Ветвь их увековечится в истории государства и великого города, быть может, они даже получат личное родовое имя как дар благодарного царя. Придёт день.       А пока он был заперт в Нине. Родной город утомлял. Веселье здесь у всех было однообразным, на пирах одни и те же лица с одинаковыми змеиными ухмылками лгали друг другу в глаза, и жрецы, бдящие за истиной, прикрывали свой взор золотом и дарами. Скукота, в самом-то деле. Из всех, кого Ансугаль вынужден был называть друзьями, ни с кем ему не хотелось видеться больше раза в луну. Разве только ради того, чтобы напомнить: он по-прежнему могущественен, принадлежит царской ветви и вхож во дворец, и золота в его доме не переведётся в ближайшие шестьдесят лет уж точно. Развлечений ему хватало и на простых выходах в люди, и в собственном доме. Везде, где только иные могли увидеть его. Царская ветвь, божественное золото, выбитое на коже, и разум, до которого не дотянуться этим псам. Неважно где, он всюду был собой.       И о нём, конечно, не имели права забыть.       Посыльный, стоя перед ним, смотрел ровно в пол между ногами, сцепив опущенные руки, и ждал ответа. Праздновали рождение долгожданного сына у одного из жрецов Анума. Старик собой гордился явно, а потому позвал, кажется, всех, кроме царя и суккаля. Ансугалю дома становилось скучно. Кроме того, он давно не появлялся на больших сборищах, а значит, следовало напомнить городу о себе. Будет безмерно скучно, само собой, как всегда у храмовых стариков, но и в таких местах иной раз случается что-то занятное. К тому же, ювелир недавно закончил замечательные украшения, за каждое из которых можно было бы купить дом в храмовом квартале.       — Скажи своему господину, что я приду.       Наверняка придёт и главный жрец, и придворные царя. Может и будет, на что посмотреть.       И правда – пир закатили знатный. Столами уставили обширный сад, принесли вино из южных земель, мясо, угощения, каких в Нине не делали. Старик словно пытался превзойти царя, и сам, дородный и седеющий, сиял как самоцвет, принимая поздравления. Интересно, что на этот счёт думала мать его сына, уже третья жена, единственная из выживших? Впрочем, оказаться женой жреца, стоящего лишь на пол-шага ниже божественных непорочных хранителей поднебесного зиккурата, великая удача, за которую женщине стоит благодарить своих личных богов.       Но вино было и впрямь недурное, хотя бы ради него прийти стоило. Да и народ подобрался во многом занятный, даже и те, кто редко выбирался на большие сборища из глубины своих чудовищно важных дел.       Ансугаль лениво обводил взглядом гостей. Казначей, царский брадобрей, главные жрецы малых храмов, жрец Ашшрура, прибывший из храма на руинах, сам главный жрец Анума. А рядом с ним? Лицо юноши показалось знакомым. Светлоглазый, с уложенными кудрями, но гладко выбритым лицом и руками – жрец, не успевший ещё принять сан. Но почему такой знакомый? Будто они уже виделись, и не единожды. Кто-то из семьи с вершины зиккурата? В детстве Ансугаль знал такого. Но не может же это быть он, слишком уж хорош для того мальчишки.       — Кто это рядом с Ишнином?       Он остановил слугу, по виду, храмового, пригнанного сюда ради бесплатных рук.       — Это Ияра, господин. Племянник Высочайшего, будущий Высочайший.       Ияра? Нет, его звали Аруму. Сын зависимого рода, никчёмного жреца, брат которого взошёл на зиккурат. Ияра. У Высочайшего были ведь ещё и сёстры, это может быть сын одной из них. Но этот взгляд и эти повадки.       Если задуматься, то и впрямь похож. К тому же, сколько они не виделись? С самого начала отрочества. Глаза, черты лица, хоть и возмужавшего. Голос и жесты. Ансугаль знал Аруму достаточно хорошо, чтобы поверить. Уже успел изрядно позабыть, друзья детства – это не то, что несёшь с собой сквозь года до самой смерти. Но тот мальчишка, упрямый, злой и непокорный, выпивший у Меса-нани немало крови. Готовящийся к храму и служению. Совсем забыть его было сложно. Точно, собирался ведь занять место своего дядюшки Ишнина, как это Ансугаль запамятовал. И это он вырос таким мужчиной? Небо, да он же прекрасен, как юный бог.       И он принадлежал Энлилам. По договору, заключённому с его отцом.       А теперь что? Он просто уйдёт наверх? Вся эта красота, вся упрямая воля достанется Ануму? Да это же кощунство. От одного взгляда на стройное тело, прикрытое жреческим льном, на сильные руки и на беззаботную улыбку в паху тяжелело. Если это и впрямь Аруму, то его отец ещё немало должен царской ветви.       — Ишнин! Я рад нашей встрече.       Было сходство между уже тянущимся к земле обритым наголо Ишнином и юношей. Одна кровь, несомненно.       — Энлил Ансугаль, да хранит тебя небо. Рад видеть тебя.       Голос у него радостным не был. И при звуке имени молодой жрец вздрогнул, отступил на шаг, будто пытался укрыться за дядей, но с его ростом и широкими плечами это непросто.       — Не представишь мне своего спутника? Мы, кажется, незнакомы.       — Отчего же, – болезненный изгиб губ больше походил на последние судороги умирающего. – С моим племянником ты знаком, господин, разве только давно не встречался. Раньше ты знал его как Аруму, а ныне его имя – Ияра. Будущий Высочайший. Он редко бывает на празднествах.       Ияра.       — Приветствую, Энлил Ансугаль. Я рад нашей встрече.       Бесцветная ложь. Аруму отводил взгляд, но Ансугаль всё равно видел страх и презрение. Как когда-то в детстве. Невыносимый заносчивый мальчишка, считающий себя праведником только из-за жреческой крови и жизни при зиккурате. Вечно ноющий, поджимающий губы и грубо огрызающийся на невинные слова. Небо, а ведь именно этого ему многие годы и не хватало: иметь рядом кого-то со скверным нравом и хорошеньким лицом.       В детстве Аруму не был красив, но возмужал и преобразился. Будь он из семьи попроще, Ансугаль уже отсчитывал бы серебро, чтобы выкупить его в наложники. Но паршивец жрец, это когда-то и позволило ему уйти. Оставить дом, которому он принадлежал. И теперь лишь несколько ступеней отделяло мальчишку от вершины зиккурата. Вопиющая несправедливость. Ансугаль хотел его себе, будто возвратил бы нечестно отнятую вещь. Энлилам принадлежал весь этот род, кроме, разве что, Ишнина, воспарившего выше птиц над жалкими горожанами и могущественным царём, так почему не принадлежит теперь и этот упрямец?       Видит Арешт, не было бы в мире ничего красивее, чем Аруму, распластанный на постели и умоляющий о пощаде. Ни один кедеш не сравнится с гордым мальчишкой, когда-то позволявшим себе перечить даже милостивым покровителям. Теперь он вырос в мужчину – более мужественного, чем сам Ансугаль, придётся признать – и само это уже несправедливо. Зачем тому, кто с младенчества подчинялся, свобода? Раб не жаждет освобождения, если не знает, как выглядит мир за пределами дома хозяев. А Аруму… Высокий, прямой, укутанный в лён и босой, не украшенный даже золотым перстнем – и всё равно чудовищно прекрасный.       Он должен принадлежать Ансугалю. Сами боги свели их здесь вместе, хоть разводили даже на празднествах многие годы. Наверняка до посвящения оставалось несколько лун, не более. Это последняя возможность восстановить справедливость, дарованная свыше. Но как вернуть себе того, кто уже забран храмом? Ишнин глядел спокойно, хотя в глубине своей заносчивой души тоже таил вызов. Весь этот поганый род смел над ним насмехаться.       Только ведь разве Ишнин распоряжается будущим мальчишки? У Аруму есть отец. И пусть ни рабом, ни наложником жреческого сына не сделать, всегда есть другой путь. У Энлила Ансугаля было право на утешителя. И утешитель – достаточно уважаемо для знатного человека. Разве откажет жалкий слабый Луг-Нимшур, уже не раз предававший своего старшего сына, в такой малости, как продать его в любимый господний дом?       Ансугаль мягко улыбнулся, и в душе его зародилась восторженная злость, когда Аруму с плохо скрываемым ужасом сжал кулаки.       Да, красивый, тебе не сбежать ни на вершину зиккурата, ни на дно Уфры. Нельзя сбежать от судьбы, предначертанной твоими же богами. А боги, как известно, благоволят сильнейшим.