Песни к богу неба

      Ненависть его к Энлилу Ансугалю была яростнее, чем течение Уфры ранней весной.       Каждый раз, когда Ияре казалось, что перед ним всё же человек, его господин обнажал звериные клыки и впивался ими в живую трепещущую плоть. Он был чудовищнее хранителя кедровых лесов, ужаснее людей-скорпионов и коварнее всего сонма демонов.       И Ияра оказался заточённым в его доме.       Медленные дни текли как густой мёд. Солнце входило в силу, прошли уже весенние праздники – но и они остались за пределами ограды, в недосягаемо далёком городе. Здесь, внутри дома, Ияра даже не присутствовал на пирах. Он существовал, но не был, словно тени на стенах. Он спал в комнате господина, и его собственная комната забывала его облик. Колокольчик при встрече жалобно чирикал. Ияре всё сильнее хотелось выпустить его из клетки, но увечный жаворонок, рождённый в неволе, умрёт на свободе даже в энлиловом саду.       Близилось солнцестояние, день, когда жизнь должна была обрести настоящий смысл. День льна и очищения, день восхождения на вершину зиккурата. День, в который теперь хотелось бы не проснуться совсем. “Горе тому, кто отрёкся от господина небес” – он не отрекался добровольно, но клятва утверждала иное. Он предал истинных владык, но лишь потому, что даже личные бог и богиня оставили его. Оттого хотелось закрыться, спрятаться, исчезнуть и врасти костями в кирпичи, став частью росписей.       Ияра за запертыми дверями садился на пол и слушал птичью песню, более прекрасную, чем всё, что могли исполнить музыканты. Птицы в комнате Ансугаля пели не так. Тревожно, будто знали, кто их хозяин и что происходит в этих стенах.       У утешителя все плечи и вся грудь были в саднящих укусах и синяках от грубых поцелуев. Господин не делал ему больно – почти. Но каждая его ласка была попыткой доказать свою власть, с которой и без того никто не спорил. И даже если Ияре вдруг хотелось ответить взаимностью, это обращалось против. Как тогда. Разве не желал Ияра сам отблагодарить? Попытаться почувствовать что-то, кроме глухой злости. Но нет. Энлил Ансугаль хотел утвердить свою силу. Что-то не менялось со времён их детства, когда Аруму уступал во всех играх и соревнованиях, чтобы Меса-нани чувствовал себя сильнее.       Но он ведь и без того был.       А теперь всё и вовсе стало пустым. Ияра принадлежал ему по праву. К чему ещё и эта жестокость? Разве только к тому, что господин был безумен и жаждал крови как дикий зверь, и утешителя себе взял только для того, чтобы рядом был тот, у кого крови можно испить в любой день. Будто бы рождён был от крови безумного Ирры, владыки мора и бесчестных битв.       К счастью, хотя бы дни оставались свободны, пока Ансугаль был во дворце. Тогда Ияра свободно ходил по саду, не боясь, что его заметят и посадят на цепь, как уже бывало. В отсутствие господина слуги равнодушно следили лишь за тем, чтобы он не пытался улизнуть на свободу. Но он и не пытался.       Гора богов по-прежнему иногда страшно трещала, будто ломаются рёбра великана, и на её боках рушились вековые кедры. Боги по-прежнему молчали и не противились. Ни Ираш, ни Хайа, ни Эллал, ни Ашшрур, ни сам Анум ни единым словом не вмешались. Может, они на самом деле оставили эту землю. Может, они ушли в земли лахму, которые верили в иных богов, но хранили у себя храмы древних. А в человеческих странах остались только опустевшие дома, и был ли тогда смысл хоть в чём-то в этой жизни? Ияра не вознёс ни одной песни с тех пор, как оставил храм. Обходил стороной даже домашнее святилище Энлилов.       Нужен ли он богам? Услышат ли его боги? А если нет, хочет ли он об этом знать? Пока ещё остались кедры на Горе, пока ещё стояли стены города, боги жили где-то рядом, спускались из своего небесного дома к людям. Может быть, однажды они спасут его. Смертью ли, освобождением.       Царь из древнего сказания спорил со своей судьбой – и проиграл. А ведь был рождён от божественной матери. На что надеяться Ияре?       Он в смутно знакомом жесте ударил по мутной поверхности Уфры ладонью, и мальки, резвящиеся у его ног, заметались, ища укрытия в прибрежных зарослях.       Со времён детства это место тоже не изменилось. Те же кирпичные ступени, уходящие в воду, на которых так приятно сидеть в зной, тот же пышный сад, те же кувшинки на тёмной воде. Лишь Гора обнажилась, будто неизлечимо больной, теряющий плоть. Да ещё сам Ияра. То ли имеющий теперь имя, то ли ставший вновь Аруму, но уже не наследник храма, а подстилка Энлила Ансугаля, увешанная и в доме золотом, закованная в ошейник и браслет. Без надежды на то, что однажды это мучение прекратится. Разве что действительно смерть спасёт его? Но Ияра по-прежнему хотел жить. Даже Ансугаль не был важнее, чем закаты и рассветы, тёплая вода реки, зелень листвы и пение птиц. Даже он не мог отнять этого.       Стражи лениво переговаривались вполголоса за спиной Ияры, искренне скучая. Им достался хороший пленник, не желающий искушать судьбу и смиренно ждущий приказов. Вдруг они завозились, забренчало оружие. Не было нужды оборачиваться, чтобы узнать причину. Хотя и странно, что он вернулся так рано.       — Ты меня не приветствуешь, Лула-руму.       Холодные пальцы скользнули под ткань канди Ияры и огладили плечо. Он вздрогнул от неожиданности. Солнце палило нещадно.       — Я не заметил тебя, господин мой. Прошу тебя, прости невнимательность.       — Ничего, я понимаю. Залюбовался горой?       Ияра сжал кулаки, выдирая с корнем мягкую траву, зарываясь во влажную землю, пахнущую свежей кровью.       — Рекой, мой господин. Слышал ли ты, что однажды река и небесные воды поглотили всех людей, восставших против божественных правил? И выжили лишь праведники.       — А, великий потоп, – Ансугаль опустился рядом и притянул его к себе. – То было давно, во времена великих деяний. Сейчас непохоже, чтобы цари небес гневались. Урожаи высоки, погода благоприятна. И на меня не обрушился ничей гнев. Ну не кусай губы, мой хороший, твой рот ещё понадобится мне, оставь его в целости. Лучше вот, попробуй.       Господин, крепко ухватив ладонь Ияры, стряхнул с неё грязь и вложил невиданный фрукт. Круглый, жёлто-красный и очень холодный, но источающий сладкий и медовый аромат.       — Что это?       — Подарок царя. Поделись, когда будешь есть, только дай ему согреться. Проклятая магия лахму долго выветривается. Это называется яб-ло-ко. Плод из далёких земель за морем, был среди даров.       — И каков он на вкус?       Ияра крутил загадочное яблоко, перебрасывая из одной руки в другую: холод жёгся.       — Вот и узнаем, как эта дурная магия спадёт.       — Ты думаешь, что оно отравлено. И царь тоже подозревает это.       — У царя таких полный ларец, он отдал лишь одно. И разве я стал бы давать тебе то, что может быть ядовито?       Ияра вложил в долгий взгляд, которым одарил своего господина, всё, что не мог сказать на этот счёт. Все те разы, когда с него могли снять голову из-за лжи Меса-нани, все малые и большие подлости, и сломанное копьё, и память о Светлопёром. Скользкая кожура поползла под пальцами, и сок вытекал из вмятин, застывая льдинками на коже. Дурманящий сладкий запах перемешивался с духом травы, земли и речной воды, и было во всём этом нечто чудовищное, будто вонь плоти, тронутой тленом.       Ансугаль поцеловал его под челюстью, заставив высоко задрать голову. Ияра с трудом удержался от дрожи. Солнечный свет сквозь закрытые веки казался кроваво-красным. Поцелуй был столь же омерзителен, сколь и приятен, и от него тяжелело в паху и хотелось окунуться в реку, чтобы смыть.       — Ешь, хороший. А я расскажу, что творится в городе.       Господин ненавидел его, истинно ненавидел.       Плод был чем-то похож на мелкие дички, которые иногда привозили из леса, и Аруму с братом стреляли ими из рогаток. Только те были твёрдыми как камень, и мякоть их пахла кисло и терпко. А этот тем сильнее, чем больше выветривалась магия, казался мягким как инжир.       Ияра осторожно откусил, не слушая, как красив теперь Нин после подновления дорог и главных зданий, и сок потёк по подбородку. Он не успел даже вытереться, уловив неприятное сходство с ночами в постели господина. Сильные руки сжали его запястья, и Ансугаль провёл языком по влажному следу, от кромки ошейника и до самых губ Ияры, а потом облизнулся, как кот, сожравший мышь.       — И правда вкусно. Хотя, кажется, это заслуга не яблока.       Ияра вывернулся из хватки и протянул ему плод.       — Оно действительно вкусное. Возьми, господин.       — Вкусно, но больше не хочешь? Что это с тобой.       Улыбка была ядовита и надменна. Так улыбались демоны на изображениях в храме, так скалились бешеные псы. Если и была когда-то в этих водах рыба-змей, она родилась из отражения господина.       Во рту стоял сладкий вкус, от которого становилось дурно. И чужой взгляд, куда более липкий, чем сок, ощущался на коже как гадостные касания неведомой твари, и мякоть трещала как рвущаяся плоть. И от этого дрожь наконец пробила до самых костей.              Следующим утром Ияру пожелала видеть госпожа дома.       Он помнил её смутно и представить не мог, зачем вдруг понадобился. А потому, привычно подчиняясь течению, просто позволил слугам подобающе одеть его и сопроводить в незнакомый внутренний двор, где под пёстрыми навесами в сопровождении служанок госпожа любовалась цветами. Её сын расслабленно вытянулся на богатом ложе, и раб с выбритой на голове полосой и с кольцом в губе неподвижно держал перед ним поднос с чашей.       А ведь и Ияра мог бы ходить с таким же кольцом. Но лучше ли этой участи носить ошейник? Вот есть человек-вещь, а кто он сам? Собака ли, такая же ли вещь? Безделица в руках Энлила Ансугаля.       — Наконец мы встретились, Ияра, сын Луг-Нимшура.       Он склонил голову. Должен ли утешитель сына госпожи из царской ветви падать ниц? Или поклона достаточно? Этого ему отчего-то никто не объяснил.       — Здравствуй, госпожа, да будут ветра благосклонны к тебе.       — Хорошо ли тебе в нашем доме?       — Да, госпожа.       Вопрос оказался слишком прямым, но правильный ответ пришёл сам. Может быть, из давних лет, когда Аруму был другом наследника царской ветви.       Она мелодично засмеялась. Удивительно похожая на своего сына и одновременно непохожая, с пронзительными льдисто-голубыми глазами, тёмными в медь кудрями и золотыми точками на ключицах. Стылая улыбка была одинаковой. Ияра поспешно склонился обратно. Ему не дозволялось смотреть. Теперь он слышал только звон, шелест и перестук. Если постараться, можно было представить, что это его собственная мать гладит нежные цветочные лепестки. Хотя его мать носила мало красного, а госпожа Энлалу казалась ожившим всполохом пламени.       — Меса-нани запугал тебя. Хочешь, выгоним его и поговорим честно?       — Матушка, я слышу тебя.       Смех в голосе Ансугаля был таким же лживым, как её улыбка.       — Я знаю, сын мой. А ты знаешь, каковы мои мысли.       Они переглянулись, и Ияре стало не по себе, будто он вторгся в чужое, сокровенное. И ещё ему на миг почудилось, что Энлалу на его стороне, что выбор сына ей неприятен. Но то наверняка было миражом, обманчивой надеждой, которой нельзя довериться, и он снова уставился в пыльный битум под ногами. Нет, никакой надежды, эта роскошь непозволительна.       — Ияра, свет, садись. Ты – часть семьи, не нужно бояться. Расскажи, как поживает твоя драгоценная матушка? Мы с ней давно не виделись, увы. Не забыла ли она меня?       Он решил, что ложе для него – ближайшее, попроще, обезличенное, гостевое. Сложно было не коситься на Ансугаля, пожирающего его взглядом.       — Как она могла, госпожа. Матушка часто говорит о тебе. В последнее время в нашем доме, ты понимаешь, неспокойно. Ей сложно отлучаться. Да к тому же, не слышал, чтобы от тебя, госпожа, приходило приглашение. Но, может, это лишь мне не сказали.       Выверенность плавных движений Ансугаль тоже унаследовал от неё. Длинные ткани ничуть не мешали госпоже забраться на ложе, когда даже сам Ияра провозился, придерживая канди – куда более короткую.       — Я и не присылала. Но было интересно, что ты скажешь. Прости женщине её слабости. Ты, наверное, скучаешь по семье? Прошло почти три луны, как ты покинул дом. Хотя бы развлечения мой сын тебе даёт?       Вино в серебряной чаше, которую ему поднесли, было цвета крови и пахло как то, которое подавали на праздники ученикам храма. Пить его не хотелось, отказаться было бы грубо. От дрожи по густо-красной поверхности шла рябь.       — Мои дни радостны, госпожа. И жить вдали от дома мне привычно. Но я благодарен за твою заботу.       — Дни радостны, а ночи, стоит думать, печальны? Я помню тебя ещё мальчиком, Ияра. В этом доме тебе были рады тогда, рады и теперь. И хотя мне жаль, что судьба оказалась такой, сердце моё по-прежнему греет то, что столь достойный муж оказался среди нас. Я даже надеюсь, что твоё общество, особенно теперь, научит чему-то важному хранителя царской печати, наследника нашей ветви. Вы сейчас оба сражаетесь друг с другом, мне видно это, но боги даровали людям любовь, а любовь – это смирение и способность принимать свои слабости и чужую силу. Такова мудрость женщины, много лет живущей в счастливом союзе.       Вот, значит, для чего эта встреча. Ияра вновь должен выслушать о смирении и долге. Есть ли под этим небом кто-то, кому он не должен? Есть ли у богов дары, которые не проклинают?       Нет, такими словами нельзя даже мыслить. Судьба, дарованная человеку, непререкаема. Всё в руках богов, да будет милосердна воля Эллала и Нинлалу, и да будут сильны личные бог и богиня. Если таков путь, выстланный ему, значит, этот путь следует пройти до конца, и тогда посмертие не будет хотя бы ужасным, а жизнь останется праведной. Не был ли потерян цветок бессмертия царём, позарившимся на вечную жизнь? Не была ли утоплена лодка героя, дерзнувшего переплыть бескрайнее море?       — Матушка, я не желаю Аруму зла, я говорил тебе. И с чего ему быть несчастным, скажи? Разве не видишь, что теперь он одет в золото и в самоцветы, и в виссон, и сандалии его из тончайшей кожи? Я не морю его голодом, даже напротив, и пьёт он вино, достойное царя, и пиво, которое делают в храме, вырастившем его. Его жилище просторно, слуги – покорны. И я бы никогда не стал калечить его, даже ночью. Для этого есть рабы и проститутки. Ты наговариваешь на меня.       Вино плеснуло из чаши на край светлых одежд и на утоптанную землю. Как ни пытался Ияра держать лицо, но слушать Ансугаля он не мог. Хотя не было ни капли лжи в этих словах – но и правда лишь вывернутая наизнанку.       — Из золота и тончайшей кожи сделан и ошейник, надетый на благородного мужа, верно, Меса-нани? – госпожа пила своё вино равнодушно.       Ияре снова почудилось, будто она готова защищать его. Будто она – союзник и возможность получить сносное существование и в этом месте, хотя в далёком детстве никто прийти на помощь не стремился. Так почему же теперь? Неужто теперь дело лишь в обязанностях утешителя?       — Аруму не против. А те, кто говорит иначе, подлые лжецы. Счастье, матушка, не всегда в улыбке и танцах.       — Ночами он наверняка рыдает от счастья, что ему достался столь выносливый господин.       Ияре хотелось бы оказаться далеко отсюда.       — В моём доме я волен делать с моим утешителем что пожелаю. Мы ведь уже говорили, что он больше не принадлежит богу. И взгляни: разве он несчастен?       Главное – не поднимать головы. Слабый ветер шевелил волосы и края навесов, негромко посвистывал на флейте музыкант и чуть слышно шептались служанки-подружки госпожи.       Дом давил со всех сторон, прижимал к земле, удушал, насквозь пропитанный присутствием Ансугаля. Каждая травинка, каждый кирпич напоминали: знай своё место, сын жреца. В детстве это казалось само собой разумеющимся, но теперь словно наотмашь хлестало по лицу. Он свободный человек! Он не шлюха. Он не вещь господина. Единственный, кому Ияра согласен был принадлежать – Анум.       Давным-давно дядя привёл его на вторую ступень зиккурата и указал на вершину лестницы. Он сказал: “Если будешь усерден, владыка небес возьмёт тебя в храм. А до тех пор трудись и учись, и будь послушен воле Анума”. Аруму не хотел. Он хотел стрелять из лука и из рогатки, играть с братом и таскать из сада фрукты. Но ни отец, ни дядя, ни бог не спрашивали, чего он хотел. Пришлось возлюбить глиняные таблички, тяжёлые статуи богов, к уходу за которыми его начали подпускать в нижнем храме, и длинные песни, славящие владык небесных и земных.       Анум был хорошим господином: он требовал лишь заботиться о статуе, возносить песни и соблюдать правила. В награду же давал богатые яства, уважение народа и право на лён. Небесный владыка хотел куда меньшего, чем земной Ансугаль.       — Ты меряешь по себе жаворонка, рождённого в неволе, выросшего с подрезанными крыльями, никогда не знавшего свободы. Будто он будет вести себя как свободный человек, вхожий во дворец. У тебя нет сердца, Меса-нани, ты забыл своего бога. Послушай меня: пойди, я отпускаю тебя. Насладись покоем в доме, пока тебе не нужно снова к царю.       — Матушка.       В голосе Ансугаля рокотал гнев. То был не крик, не ругань, но за одним словом чувствовалась попранная власть хозяина дома.       — Иди, сын мой. Копи силы к ночи.       Щёки вспыхнули. Само то, что госпожа так прямо говорила о том, что будет ночью… так не должно быть. Он ведь не вещь и не скотина в этом доме. Он “благородный муж” – и это слова госпожи.       Одежды господина оглушительно хлопали на ветру, гулявшем в маленьком пространстве двора по кругу, и рука, на миг сжавшая плечо Ияры, казалась высеченной из камня. Гнев господина похож был на раскалённую бронзу, даже в воздухе запахло жаром.       — Меса-нани своенравен, но такова природа царской ветви. И всё же, мне не хочется, чтобы он причинял тебе вред, Ияра. Сын мой истинно тосковал в одиночестве, может быть, в этом дело… но любовь его не похожа на то, к чему привык ты. Его любовь – это жадность, воля Неригала. Мне больно признавать это, как матери, но ведь и древнего царя успокаивала божественная мать, верно? Такова наша доля.       Ияра молчал, не поднимая глаз. Он сейчас будто стоял среди зыбкого болота, один неверный шаг – и пропал. Госпожа была добра. Но она истинно мать Ансугаля, и звериная сущность крылась в их царской крови. Арешт воплощённая.       — Если мой сын будет жесток к тебе, ты можешь сказать. Я искренне желаю защитить тебя в своём доме, сын моей дорогой Нагалы. Я не желаю, чтобы Меса-нани пересёк границы. Там, где бессильны твои личные боги, обратись к земной власти – и я откликнусь. Клянусь тебе. Ну же, посмотри на меня, я и тебе почти мать.       Он встретился с её стылым прозрачным взглядом, в котором была сила царской ветви, гордость царской крови и холод горных ледников у самых истоков Уфры, где круглый год суровая зима.       Самые добрые боги требуют жертву за содействие. Какая жертва нужна тебе, о, благородная Энлалу?       — Благодарю тебя, госпожа. Твоя помощь утешает моё сердце.       Они лгали друг другу, как змеи. Такова была новая семья Ияры.