Песни к богу неба

      Мир был отвратительно сложным местом. Ансугаль усвоил это ещё в детстве, когда пришлось учить, в чём его собственный отец выше него, а в чём – ниже. А позже пришлось узнать и что большинству людей интересен не сам Меса-нани, а то, что может дать его род.       Аруму всегда был из большинства.       Тогда он не был слишком интересен, но хотя бы оказывался всегда рядом. Ему можно было пожаловаться и похвастаться, и разделить с ним игру. Но всё же вся его верность проистекала из одного желания пиявкой присосаться к царской ветви.       Мог ли Ансугаль осуждать его? Пожалуй, нет. Разве сам он не шёл на отвратительно многое, чтобы заполучить расположение царя? Разве не стелился его отец под род его матери, истинную царскую ветвь? Жизнь сама вынуждала их быть такими. Иначе выжить попросту не получится.       И всё равно притворство Ияры раздражало. Что оглядываясь на детство, что теперь. Мальчишка лгал как лавочник. Может быть, даже удовольствие его было следствием каких-нибудь возбуждающих средств, о которых Ансугаль пока ещё не узнал, ведь давать Ияре подобное он строго запретил. Утешитель должен сам хотеть его – в этом вся суть. Гордый жрец, на коленях умоляющий своего господина взять его, был маленькой мечтой. К счастью, исполнимой.       Ансугаль следил за ним через узкое окно, выходящее в сад. Ияра, как и прежде, невзирая на предупреждения, сидел среди деревьев. Почему-то в тот день его нарядили в чистое белое, только по краям одежды шла разноцветная вышивка, чтобы не путать с одеяниями настоящих жрецов. Может быть, эта храмовая белизна мальчишку угнетала – хорошо, если так. Но цвет этот удивительно шёл ему. Белое и золотое. Чистый, невинный, возвышенный Ияра, склонивший голову, слушая рассказчика, приставленного к нему.       Ансугаль никак не мог взять в толк, почему из всех предложенных развлечений, среди которых были и заморские игры на досках в клетку, и музыканты, и даже травля тех немногих зверей, которых держали при доме, Ияра выбирал смотреть на деревья и слушать истории, которые знал, наверное, наизусть. Рассказчик докладывал, что часто повторяет одни и те же по просьбе утешителя. Значит ли это, что Ияра сломлен?       Нет, едва ли. Ночами он был как струна на инструменте, как кедровый посох, как змея, загнанная в глиняный горшок – напряжённый, сопротивляющийся, злой. Под криво натянутым поверх истинной сути смирением Ансугаль видел, насколько утешитель ненавидит его. А раз ненавидит, значит, сопротивляется. В этом было всё веселье. Сколько времени потребуется, чтобы эта крепость пала? Чтобы само нутро Ияры стало как покинутые города востока, захваченные и разорённые, от которых остались одни обломки и оазисы, окружённые жалкими деревнями, где лишь иногда находят ночлег усталые путники. Ансугаль хотел видеть, как падут эти стены. Как мальчишка сдастся и припадёт к его ногам покорной собакой. Как запоёт жаворонок, не желающий подавать голос.       — Если ты не снимешь с лица эту кровожадность, твой Аруму перережет вены.       — Да благоволят тебе боги, отец. Ему нечем. Я ведь не дурак.       — Ночи длинны, а слуги коварны. Знаешь ли, что его отец избавился от обеих наложниц после того, как едва пережил нападение одной из них? Прекрасный пример для того, кого взяли в постель.       Ансугаль внимательнее вгляделся в печальную безмятежность на лице утешителя, оттягивающего от горла ошейник. Вот, значит, каков твой дом, Лула-руму? Впрочем, нет. На убийство ты точно не решишься. Иначе жуткий конец придёт всей семье до последнего живущего в Ашшруру колена. Но что насчёт лишения жизни самого себя?       Недавно Ансугаль приказал установить в своей комнате кольцо в полу, к которому мог бы пристёгивать цепь. Приводить к себе Ияру вообще-то казалось не слишком разумным, особенно с этим новым знанием, но что он может сделать прикованным? Ансугалю хотелось видеть его в собственных владениях. Когда ты в своём доме, даже в своей комнате, ты защищён. Это твоя земля, даже если только в мыслях. Это безопасность и уверенность. А Ияра чувствовать уверенность не должен. Придётся, конечно, ещё приказать спрятать подальше всё, чем можно пораниться, но это мелочи. Можно даже, в самом деле, приказать повесить на видное место за пределами длины цепи хороший нож. Пусть мальчик любуется.       Но он отвлёкся.       — Ты хотел только предостеречь меня, отец?       — Ещё узнать, как прошёл твой день с царём.       Дом хорош тем, как он спокоен. После шумного тревожного дворца с его ловушками на каждом шагу это оазис среди бесплодной пустыни.       — Самодурство и ехидство. Благороднейший муж себе не изменяет. Зато я приложил печать к трём торговым соглашениям. Их записывал не ты.       Отец лёгким шагом прошёлся мимо узорчатых колонн, подпирающих высокий потолок. Низка смарагдовых бус на его груди глухо пощёлкивала.       — Благороднейший муж не допускает меня до торговых соглашений последние две луны, сын мой. Ты, кажется, имел с ним разногласия? Не будь ты таким гордецом, ты мог стать суккалем, кровь позволит. Но раз за разом я слышу о распрях.       Ансугаль выругался. Конечно. Нельзя отстранить единственного хранителя печати, но писцов у царя больше одного. Мелочный ублюдок.       — Он успокоится, отец. Дай время. Мы немного повздорили с ним из-за моего желания посетить Белую землю. Это мелочи. Я сожалею, что наш спор затронул тебя.       — Всё, что ты делаешь, Ансугаль, затрагивает наш дом. Ты теперь лицо рода перед миром и перед царём. И перед богами, раз уж мы говорим об этом. Я знаю, что царь вернёт меня к работе, хотя бы потому что ты моего отсутствия даже не заметил, и его игра напрасна. Но твои желания могут привести и к куда более значимым последствиям. Думаю, из отстранения ты должен был усвоить именно это.       Отец провёл рукой по бороде – не накладной, настоящей, – и припечатал:       — Ты не усвоил.       Прохладный ветер шевелил занавеси на стенах и приносил откуда-то отзвуки музыки, которую любила матушка.       — Я добьюсь разрешения. Царь согласится. Даже если он пока этого не знает.       — Мелкий успех вскружил тебе голову.       — Это лишь первый успех. К тому же, я побывал в Красной земле и в Чёрной земле. Да, сейчас меня ограничивает царская печать, но его волнует не это, а то, что я смею спорить. Вот с моим несогласием благороднейший муж смирится, рано или поздно, так или иначе.       Отец смерил его долгим разочарованным взглядом. Ансугалю было плевать. Среди многих вещей этого мира были и те, что дворцовому писцу недоступны. Мог ли он взять в толк, что царя вполне возможно переубедить? Да он и насчёт Ияры поначалу колебался. Но вот, мальчишка здесь. И поездка тоже состоится.       — Тебе следует быть осторожным и осмотрительным, Ансугаль. И ради дома, и ради самого себя. Ты мой единственный сын.       И единственный наследник их ветви – что, конечно, куда важнее. И отец даже скрывать этого никогда не пытался.       Ветер нёс со стороны моря чёрные тучи, и тени от них набегали на сад, пряча Ияру и скрадывая яркие краски. Это глупости, что нельзя получить всё, что пожелаешь. Главное – знать, с какой стороны подойти.              Ему нужен, нужен был Ияра, чтобы успокоить мысли. В этой комнате утешитель казался растерянным. Руки его были плотно сцеплены в попытках прикрыть наготу под прозрачным виссоном. Безумная драгоценность, но Ансугаль отдал бы и больше. Он хотел видеть Ияру таким: нежным, испуганным и смущённым. Тяжёлый ошейник над невесомой канди, кудри, рассыпанные по плечам, мученическая гримаса на лице. О, небо, почему такому мальчишке досталась такая красота? Не для того ли, чтобы её получил тот, кто заслуживает прекрасных вещей? Цепь, намотанная на кулак, жгла сладким предвкушением.       — Я не ожидал, что ты приведёшь меня сюда, господин.       — Не нравится?       Он чуть дёрнул цепь, и Ияра неловко шагнул вперёд, не в силах противостоять. Взглядом его можно было сжечь дотла. Но эту злость придётся пустить во благо.       — Ты мой, почему бы мне не привести тебя сюда?       — Говорят, такие затеи часто заканчиваются печально.       Ансугаль видел, как Ияра хочет забрать эти слова назад, быстро захлопнув рот, но они оба понимали, что сказанное уже сказано. И это было замечательно.       — Да, мне рассказали о твоём отце. Но ты же не захочешь повторить судьбу той женщины, Аруму? К тому же, если ты выкинешь что-то подобное, тебе будет гораздо, гораздо хуже. Можешь мне поверить. И смотри в глаза.       Твёрдость человека, ступившего в огонь, подкупала. Этим Ияра был хорош: если ему позволить, он показывал такую силу, какая могла бы смести с земли весь город и осушить Уфру до самого дна. Он и сам был огнём, и это пламя Ансугаль за годы приручить не смог. Но по-прежнему собирался. Развратно толкаясь бёдрами в его ладонь, Ияра всё равно смотрел на него как на врага – злейшего, но равного.       Ансугаль хотел бы видеть этот взгляд другим. Ради этого понадобилось подождать несколько дней.       За эти дни царь измотал его. Тяжело слушать человека, уверенного в собственной исключительной возвышенности, мощи и непогрешимости, с утра почти до самого заката. Утешитель, запертый в его комнате, к его приходу уже спал, кошачьи свернувшись на своём краю поверх покрывала. И вид этот был… очаровательным. Не хотелось даже будить.       Потребовался целый суматошный день, заполненный переговорами, встречами и горами табличек, к каждой из которых надо было приложить печать, выслушав длинную речь, чтобы это наваждение спало. Следующий вечер наступил даже раньше обычного, и его наконец можно было посвятить отдыху.       И оказалось вдруг, что совсем необязательно отпускать мальчишку восвояси, что постель теплее, когда кто-то в ней встречает.       Ансугаль ведь считал Ияру забавным.       Человек, теряющий раз за разом всё, что ценит в жизни, однажды должен сдаться, но мальчишке об этом, видимо не рассказали, поэтому он с упорством дурака пытался бороться, пусть даже с правилами, установленными самой жизнью. И в каком-то смысле Ансугаля это забавляло.       Ещё давным-давно, в детстве, эта непокорность рвалась наружу, и подавлять её было так весело, что стало однажды любимой игрой. Во имя всего, однажды Меса-нани даже сломал драгоценное копьё, подаренное отцом, лишь бы поставить Аруму на место. Тогда они были друзьями. Вернее, Аруму был другом высокородного сына царской ветви из рода Энлилов, готовым служить ради выгоды, все понимали, сколько там честности. А потом он на все эти долгие годы исчез, думая, что освободился. Луг-Нимшур до смешного редкостный ублюдок – кто ещё мог бы заставить старшего сына отказаться от продолжения рода, отдав его храму, чудовищно. Но, как оказалось, можно и ещё веселее.       Ансугаль не в силах был отпустить эту мысль. Его власть над мальчишкой ведь ничем не ограничивалась более. Разве только это имя. Ияра, возвышенный и божественный. Не слишком ли много чести? И никто не отпускал его по-настоящему, лишь отложили в дальний угол, а забирать подарки у царской ветви неправильно. Господин у него может быть всего один, земной. Бог Анум в состоянии найти себе другого жреца. А “возвышенность” останется в табличках и хрупкой памяти, и не более.       Было в том, чтобы заставить Ияру стать утешителем, лишившись свободы и имени, что-то особенно сладкое. Вернуть его в свой дом, снова называть Аруму, надеть на него женский браслет – и ошейник. Заковать крепче, чем в детстве.       Певчие птицы в просторных клетках надрывались на разные голоса, за узкими окнами шумел вековой фруктовый сад, спускающийся, и ветер нёс со священной горы запах кедра.       — Помнишь, мы когда-то охотились на рыбу-змея?       Вместо ответа – затравленный взгляд исподлобья. Ияра сидел на разноцветной плитке под яркой фреской с черноглазым шеду, и цепь тянулась от его золотого ошейника к крепкому кольцу, вмурованному в пол. Ансугаль поначалу боялся, что будет спотыкаться об это кольцо, будучи страшно рассеянным по утрам, но нет. Оказалось, достаточно заставить Ияру спать вместе с ним с на той стороне постели.       — Ты точно помнишь. Сколько нам было? Лет десять? Я тогда ещё потерял любимое копьё. Новое, помнится, мне подарили только когда часть горы богов отдали под вырубку.       Это теперь западный склон горы, на которую Ияра всю жизнь молился, щерился старыми пнями и с каждым годом оголялся, в их детстве всё было иначе. Аруму считал, что боги всесильны. Но, впрочем, от дурака иного ждать и не приходилось.       — Не было никакой рыбы. И копьё не само потерялось. И за гору всем ещё придётся заплатить. Особенно царскому древу со всеми его ветвями.       Сам шипел как ядовитая змейка. Уязвить его было до смешного легко. Где не помогали унижения, всегда можно было напомнить о бессилии богов. Где они, твои покровители, Ияра? Пришли ли они тебе помочь? Ансугаль махнул рукой, и слуги, стоящие у дверей, вышли. К его удовольствию на лице Ияры промелькнул страх. Он не знал, когда его господину надоест довольствоваться малым. Откровенно говоря, никто этого не знал, даже сам Ансугаль. Сейчас, например, он был бы готов взять своего утешителя силой, бросить на постель, войти насухую, трахать до полусмерти, потом сдать асу и через несколько дней взять снова. Но пока ещё хватало сил держаться. Жаль, нельзя приказать выбить на его коже золотые точки царского рода, проводники божественной воли для асу из родов лахму.       На красивом точёном лице вздулись желваки, Ияра наверняка хотел ругаться или даже ударить, но сдерживался. Они оба сейчас ходили по краю пропасти, и было в этом что-то особенное.       Ансугаль опустился на пол и прикоснулся к его обнажённому плечу. Одежда, конечно, не скрывала ничего, но куда приятнее ощущать кожу, по которой побежали мурашки, то ли от страха, то ли от холода.       — Была рыба, не было… какая разница, Лула-руму? Мы на неё охотились. И если наши великие боги ещё ходят по нашей земле, они обязательно тебя защитят, правда?       Ияра ещё сильнее сцепил зубы и опустил голову. Волосы рассыпались по плечам, неуложенные, дикие, настоящие. Если те боги чем-то и наградили мальчишку, то красотой. Везения ему, впрочем, не досталось. Ансугаль с удовольствием сгрёб кудри в кулак и потянул.       — Смотри на меня, Лула-руму, смотри мне в глаза.       Он поднял взгляд. Прямой, полный смятения и гнева. Уфра была священной рекой, рождённой из слёз праматери всех богов. Глаза у Ияры были такого же цвета, как её воды, светло-карего, с солнечным проблеском. Наверное, в храме он правда был бы похож на посланника небес. Жаль, до храма так и не дошёл.       Ансугаль хотел бы однажды по-настоящему подраться с ним. Даже в поцелуе было столько внутреннего сопротивления, будто где-то под прозрачным виссоном запрятан нож, хотя, конечно же, утешителя обыскивали перед входом в покои господина с особой тщательностью. Так что всё это было пустым и напускным. Губы послушно приоткрыты, но напряжены, тело застыло, словно готовое к бегству.       — Тебе надо научиться расслабляться, для твоей же пользы.       Даже сидя на постели он выглядел так, будто это окроплённый кровью жертвенник в далёкой пещере. Впрочем, кровь здесь однажды наверняка прольётся, пусть и не от рассечённой шеи. Ансугаль не боялся снимать с него цепь, всё равно не сбежит.       Птицы пели над ними. Ияра молчал, опрокинутый на постель, и продолжал смотреть в глаза. Забавный маленький дурак.       Ансугаль целовал его легко и нежно, и сопротивление угасало. Интересно, каково ему, всю жизнь прожившему в оковах целомудрия, теперь? Он вздыхал тихо, будто до сих пор боялся, но тело его говорило не о страхе. Что же тебе по-настоящему нравится, Лула-руму?       Удивлённый возглас, когда Ансугаль коснулся его члена языком, был, пожалуй, лучше, чем могли бы быть крики боли. Ияра сжимал простыни, широко разводил ноги и тихо стонал, хотя ублажение это было, известное дело, неумелым. Первым. Хоть в чём-то утешитель стал для своего господина первым.       Это было странно. Следить, чтобы не задеть нежную кожу зубами, стараться взять поглубже, хотя собственное тело противится. Однажды Ияра будет делать для него то же самое, только без права привыкать. Ансугаль будет толкаться ему в горло, как делал это со многими до него. Но пока пусть побудет счастлив. Это почти приятно лишь потому что это маленькая победа.       Ияре, к тому же, и не нужно было много. Он кончил, выкрикивая его имя, его старое имя.       — Меса-нани!       И от этого Ансугалю стало до боли странно. Он почти не думал о том, что вкус не так ужасен, как он ждал, и что нужно припугнуть мальчишку, чтобы не вздумал даже упоминать об этом. Он только взглянул на глупое счастливое лицо и сразу отвёл взгляд. Шеду с фрески осуждающе сверкал глазами, и птицы в клетках пели до кошмарного громко.       Ияра забавный. Глупый и забавный. И всего-то. Но почему-то именно теперь на душе стало легко и тяготы последних дней отступили, хотя всё должно было сегодня пройти иначе.       Но Ансугаль вытянулся рядом, ещё не зная, как заставить мальчишку благодарить его, а тот сам приподнялся на локте и без приказа потянулся рукой к стоящему члену. И смотрел при этом в глаза. Почему-то это сводило с ума, хотя ничего особенного – Ансугаль сам приказывал.       Но когда Ияра сам спустился ниже и несмело прикоснулся губами к головке, он уже не выдержал. Схватил за волосы, заставил насадиться – как и мечтал. С замиранием сердца слушал невнятные стоны, чувствовал, как сжимается непривычное узкое горло. Боги, как же Ияра хорош послушным. Да, ничего не умел, даже задевал зубами, и разок Ансугаль отвесил ему лёгкую пощёчину, когда царапнуло особенно сильно, но это было… Хорошо. После всех этих дней особенно.       Покорно проглотив всё до капли, Ияра взглянул на него – не то разочарованно, не то гневно, и отвернулся. Не захотелось почему-то даже наказывать. Ансугаль только полюбовался отблесками на золотом ошейнике и почти сразу провалился в сон.       Зачем-то снились ему гневные шеду и стаи жаворонков.