Письмо из прошлого 2. Право на счастье.

Она летела. Нет, не в самолёте, не в падении с высоты. Она летела в его руках — Брагин подхватил её на руки, когда она, босиком, в его рубашке, выбежала на балкон встречать рассвет. Москва внизу ещё спала, только редкие огни машин разрезали серую предрассветную дымку, а где-то далеко, на Садовом кольце, уже начинал копиться первый утренний трафик. А он кружил её, смеясь, прижимая к груди так, будто она была самым хрупким и самым ценным, что у него есть. — Олег, уронишь! — она ударила его ладонью по плечу, но в голосе не было ни капли злости. Только счастье. То самое, которое она боялась признать даже самой себе, прятала за маской железной леди, но сейчас, на рассвете, в его руках, маска треснула. — Не уроню, — его голос, хриплый со сна, звучал непривычно нежно. Обычно Брагин говорил резко, с командирскими нотками, а здесь — будто струна зазвучала по-другому. — Ты же моё сокровище, Павлова. Сокровища не роняют. Их хранят. Он поставил её на пол, но не отпустил. Обхватил за талию, прижал к себе спиной, уткнулся носом в макушку. Она чувствовала его дыхание, тепло, ритм сердца — спокойный, ровный, такой уверенный. И свой собственный — бешеный, как у загнанной лошади. — Дурак, — прошептала она, откидывая голову ему на плечо. — Твой дурак, — поправил он и поцеловал её в висок. Губы сухие, но мягкие. — Ир, ты знаешь, что я никогда… Никогда никого так не любил? Она замерла. Брагин — бабник, циник, человек, который умел говорить красиво, но редко — говорил правду. Сейчас он говорил правду. Она чувствовала это кожей, каждой клеточкой, даже затылком, который касался его груди. — Знаю, — ответила тихо. — И я тебя… Он не дал договорить. Развернул к себе, заглянул в глаза — серые, уставшие после ночной смены, но сейчас в них горел тот самый огонь, от которого у неё подкашивались колени и внизу живота завязывался тугой узел. — Скажи, — попросил он, вдруг став серьёзным. — Скажи, Ир. Я должен услышать. — Люблю, — выдохнула она. — Люблю, дурак. Он улыбнулся — той самой улыбкой, от которой у неё внутри всё переворачивалось. Медленно, словно боясь спугнуть, наклонился и поцеловал. Не страстно, не жадно — нежно, с таким трепетом, будто она была из стекла, из того самого тонкого богемского хрусталя, который боится даже громкого звука. Его ладонь легла ей на щёку, большой палец провёл по скуле, очерчивая линию, которую он, казалось, знал наизусть. — Спасибо, — прошептал он ей в губы. — За то, что ты есть. За то, что выбрала меня. Я не заслужил. — Не заслужил, — согласилась она, пряча улыбку, но глаза блестели — не от слёз, от счастья. — Но я тебя всё равно выбрала. Он рассмеялся — громко, радостно, подхватил её на руки снова и понёс в спальню. Она визжала, требовала опустить, но он только крепче сжимал объятия, пальцы впивались в её бока, но не больно — надёжно. — Олег, с ума сошёл? Соседи! — А пусть завидуют! — крикнул он, падая с ней на кровать. — У меня самая красивая женщина в Москве. В России. В мире! Она смеялась, пока он не накрыл её своим телом, не прижался всем весом, не заглянул в глаза снова. Смех затих, осталось только дыхание — частое, прерывистое. — Ир, — сказал он уже серьёзно. — Обещай мне одну вещь. — Какую? — Если что… если меня не станет… ты будешь жить. Слышишь? Жить, а не существовать. Ты слишком яркая, чтобы гаснуть. Она тогда не поняла, почему он говорит это сейчас, в такую минуту. Отмахнулась, поцеловала его, чтобы замолчал. Пальцами провела по его щетине, колючей, как всегда по утрам. — Никуда ты не денешься, Брагин. Я тебя и на том свете достану. Он усмехнулся, но в глазах мелькнуло что-то — то ли грусть, то ли страх, то ли облегчение. Она не придала значения. А зря. …Потом были другие рассветы. Другие поцелуи. Другая жизнь. Но этот — первый, когда она сказала ему «люблю», когда он смотрел на неё так, будто она была центром вселенной, когда её пальцы путались в его волосах, а его губы шептали её имя, — этот рассвет она запомнила навсегда. До последнего вздоха. *** — Ирина Алексеевна! Ирина! Голос пробивался сквозь туман, сквозь вязкое марево сна. Она не хотела просыпаться. Там, в воспоминании, он был живой. Тёплый. Настоящий. Она чувствовала его запах — дым, кофе, дезинфектор, такой родной, такой невыносимо знакомый. — Ир! Просыпайся, чёрт возьми! Резкий толчок в плечо — и Павлова распахнула глаза. Над ней склонилась Дубровская — взволнованная, растрёпанная, с чашкой кофе в руке. Волосы выбились из пучка, халат съехал набок — Нина, видимо, только что забежала с поста. — Ты опять его звала, — тихо сказала Нина, ставя чашку на стол. — Олега. Я вошла, а ты… «Олег, не уходи». Так жалобно… Я испугалась. Павлова села на диване в своём кабинете, провела ладонью по лицу. Шея затекла, под глазами — синяки размером с пять копеек. Она опять уснула на работе. Опять приснился он. Опять. — Который час? — спросила хрипло, голос сел от долгого молчания во сне. — Полвосьмого. Марьяшу я уже одела, накормила, она у Нарочинской в ординаторской рисует. Ты вчера так вырубилась, что я не стала тебя будить. Решила, пусть железная леди поспит. Павлова кивнула, взяла кофе, сделала глоток. Горько. Обжигающе. Хорошо. Кофе был её личным наркотиком, её утренним ритуалом, её спасением. — Опять Олег снился? — осторожно спросила Нина, присаживаясь на край дивана. Диван скрипнул под её весом. — Не твоё дело, — отрезала Павлова, но без обычной стали. Устало так, обречённо. — Иди, Нин. Спасибо за Марьяшку. Я сейчас приду. Дубровская вздохнула, но спорить не стала. У двери обернулась, положив руку на косяк: — Ир, тебе надо отпустить его. Он бы не хотел, чтобы ты так мучилась. Ты же умная баба, сама понимаешь. — Я знаю, — тихо ответила Павлова, глядя в окно. За окном серело московское утро, где-то внизу сигналила маршрутка. — Я знаю, Нин. Но не получается. Дверь закрылась. Павлова осталась одна. Достала из ящика стола фотографию — их с Брагиным, на фоне моря, за месяц до того, как всё рухнуло. Он обнимает её со спины, целует в макушку, она смеётся — по-настоящему, беззащитно. Тогда она ещё умела смеяться. — Дурак, — прошептала она, проводя пальцем по его лицу на снимке. — Какой же ты дурак, Брагин. Зачем ушёл? Зачем не сказал? Вопросов больше, чем ответов. Но ответы не нужны. Нужно жить дальше. Ради Марьяши. Ради себя. Ради того, чтобы он не зря ушёл. Она убрала фото в ящик, заперла его на ключ. Допила кофе, поправила халат, проверила, что тушь не потекла, и вышла из кабинета — прямой спиной, высоко поднятой головой, как и подобает железной леди Ирине Алексеевне Павловой. Никто не должен видеть её слёз. Никогда.