Письмо из прошлого 2. Право на счастье.

Утро началось с того, что Марьяша опять спряталась. Павлова уже привыкла. Пятилетняя дочь обладала талантом к исчезновениям, достойным профессионального иллюзиониста или шпиона, которого завербовали в три года. Только что была здесь — в прихожей, в розовом платье с единорогом, с бантом в волосах, который Ирина завязывала трижды, пока он не встал идеально. И вот — нет. Испарилась. Бант остался лежать на пуфике, как вещественное доказательство. — Марья! — позвала Павлова, заглядывая в детскую. — Шуня, выходи, мы опаздываем! Я считаю до трёх! Тишина. Только едва слышное хихиканье из-под кровати. И шорох — там явно что-то жевали. — Я тебя вижу, — соврала Павлова, хотя видела только край юбки. — Выходи, а то без мультиков останешься. И без мороженого на сегодня. — Не видишь! — донеслось из-под кровати с набитым ртом. — Я спряталась хорошо! И мороженое ты обещала! — А ты обещала слушаться. Выходи, разбойница. Павлова вздохнула, опустилась на колени колени предательски хрустнули, и заглянула под кровать. Марьяша сидела там, прижав к груди плюшевого зайца, и смотрела на маму огромными карими глазами — точь-в-точь как Брагин. Тот же разрез, та же хитринка, те же ямочки на щеках, когда улыбается. И заяц, кстати, тоже был с карими глазами — девочка сама выбрала. — Шуня, — Павлова смягчилась, потому что на такое лицо невозможно было злиться, даже если очень хотелось. — Детский сад не резиновый, воспитательница ждёт. Ирина Владимировна, между прочим, обещала показать вам новых хомячков. Хомячков, слышишь? Двух. Пушистых. — Правда? — девочка вылезла наполовину, заяц повис вниз головой. — А их можно гладить? — Если будешь хорошо себя вести. Давай руку. — А папа Гена придёт сегодня? — Марьяша вылезла окончательно, протянула липкую от шоколадки ладошку. — Он обещал принести подарок из командировки. Сказал, что-то очень-очень интересное. Павлова внутренне замерла. Кривицкий. Опять. Вернулся в Москву неделю назад и уже успел надарить игрушек, конфет, обещаний, а главное — внимания. Ребёнок тянулся к нему — он же воспитывал её первые два года, пока Павлова была в послеродовой депрессии, пока лежала в клинике, пока собирала себя по кусочкам. Марьяша помнила его. Считала почти отцом. И это бесило Павлову до зубного скрежета, до боли в желваках, до желания разбить что-нибудь о стену. — Папа Гена занят, — отрезала она, застёгивая сандалии на дочери слишком туго, так что пришлось ослабить. — У него работа. И вообще, не называй его папой, он тебе не папа. — А кто? — Марьяша надула губы. — Он же со мной играл, когда маленькая была. И спать укладывал. И кашу варил. А настоящий папа где? Павлова замерла на секунду. Настоящий папа. Брагин. Мёртв. Как объяснить пятилетнему ребёнку, что её отец умер в тот же день, когда она родилась? Что он слышал первый крик и испустил последний вздох? — Настоящий папа на небе, — сказала она, как всегда. — Он ангел. Он тебя видит и любит. — А Гена — не ангел? — Гена — просто Гена. Пошли, мы опаздываем. Она быстро дособирала дочь — заплела косичку (пока Марьяша вертелась, как юла, и пару раз дёрнула головой, отчего косичка получилась кривой, но Павлова решила, что сойдёт), поправила бант (кривой, чёрт с ним), надела сандалии (левая на правую ногу, пришлось переделывать). Схватила сумку — тяжёлую, битком набитую документами, планшетом, сменной обувью и, на всякий случай, шоколадкой. Ключи. Телефон. Марьяшу за руку. Вышли в тамбур. И замерли. Напротив, в квартиру, которая пустовала почти полгода после отъезда Стаси в Питер (Стася, их бывшая соседка и спасительница, которая часто сидела с Марьяшей, пока Павлова была на дежурствах, теперь работала в Питере в частной клинике и присылала открытки с котиками), грузчики заносили коробки. Большие, маленькие, из Икеи, из Леруа Мерлен, несколько картонных, перетянутых скотчем крест-накрест. Из открытой двери доносились команды: — Осторожнее, это хрупкое! — басил один грузчик, таща зеркало в полный рост. — В спальню несите, в спальню! — вторил другой, помоложе, с планшетом в руках. — Там кровать уже собрали. — А книжный шкаф куда? — спросил третий, застрявший в дверях с огромной дубовой этажеркой. — В кабинет! В кабинет, я сказал! — Мам, кто там? — Марьяша потянула её за руку, чуть не вывихнув локоть. — Там дяди. — Новые соседи, наверное, — ответила Павлова, пытаясь рассмотреть, кто командует этим хаосом. — Стася продала квартиру, помнишь? — А Стася теперь в Питере, да? А у нас в Питере есть Эрмитаж, нам в садике рассказывали. Там котики живут, в подвалах. — Да, Шунь, котики. Пойдём, а то лифт уедет. Она нажала кнопку вызова. Лифт, старый, ещё советский, с дребезжащей кнопкой седьмого этажа, приехал с противным скрипом. Двери открылись — и из кабины вышел мужчина с мальчиком лет семи. Павлова узнала его сразу. Невозможно было не узнать — высокий, широкоплечий, с вечно взъерошенными тёмными волосами (хоть сейчас на операцию, не надо шапочку) и острым взглядом голубых глаз. Константин Германович Лазарев. Тот самый Костя, с которым они работали бок о бок десять лет. С которым ругались так, что стены дрожали и медсёстры крестились. С которым она делила операции, дежурства, победы и поражения, а однажды — один-единственный поцелуй в новогоднюю ночь под бой курантов, тот самый, который оказался случайным и получился из-за промаха одного, и поворота головы другой. Тот самый, о котором оба предпочли забыть. Который был лучшим другом Брагина. И который уехал в Краснодар два года назад, женившись на Александре Покровской — их гинекологе, той самой, что принимала роды у Павловой и знала тайну Брагина. — Павлова? Ирина Алексеевна? — Лазарев уставился на неё так, будто увидел привидение. Или будто привидение увидело его. — Ты… вы здесь живёте? — Я здесь живу, — ответила она, стараясь, чтобы голос звучал ровно, без единой дрожи. — А ты, я вижу, въезжаешь. Напротив. Он перевёл взгляд на дверь её квартиры (она была чуть приоткрыта, и изнутри доносилось мяуканье — их соседский кот Васька, который вечно лез в чужую прихожую), потом снова на неё. И расхохотался — громко, раскатисто, так же, как много лет назад в ординаторской, когда они оба, вымотанные после тяжёлой операции, пили коньяк из пластиковых стаканчиков и ржали над анекдотом про хирурга и патологоанатома. — Вот это сюрприз! — воскликнул он, хлопнув себя по бедру. — ИринЛексевна, я не знал! Риелтор сказал, что соседка — женщина с ребёнком, но чтобы это была ты… — Жизнь полна сюрпризов, — сухо заметила Павлова. — Ты один въезжаешь? Или с Сашей? Лазарев чуть помрачнел. Потрепал мальчика по голове — мальчик стоял смирно, но с любопытством разглядывал Марьяшу, а та разглядывала его. — Это Илья, мой сын. Приёмный, если точнее. Илья, поздоровайся с Ириной Алексеевной. Она главный врач в той больнице, где я работал. — Здравствуйте, — вежливо сказал мальчик, глядя на Павлову серьёзными, чуть настороженными глазами. В его взгляде было что-то взрослое, какая-то ранняя зрелость, которая появляется у детей, переживших потерю. — А вы правда главный доктор? — Правда, — Павлова невольно улыбнулась — такие серьёзные дети её всегда умиляли. — Приятно познакомиться, Илья. А это моя дочь, Марья. Марья, поздоровайся. Марьяша, которая всё это время пряталась за маминой спиной и выглядывала одним глазом, выступила вперёд с царственным видом: — Здрасьте. А вы будете жить напротив? А у вас есть игрушки? А вы умеете в машинки играть? А вы любите зайцев? — Есть, — кивнул Илья, чуть отступив от такого напора. — Лего. Трансформеры. И конструктор. А зайцев не очень, они мягкие. — А ты приходи ко мне, я тебе своего зайца покажу! — Марьяша уже тянула его за рукав куртки. — Он живой, почти! Он умеет разговаривать, если его погладить по пузу. — Со мной поиграешь? — уточнил Илья, бросив взгляд на отца. — Если мама разрешит, — вмешался Лазарев. — Дети, давайте сначала разберём вещи, а потом уже в гости. Договорились? — Договорились! — хором ответили оба. Лазарев и Павлова переглянулись. В детях не было той настороженности, что у взрослых. Дети просто приняли новость о соседстве как данность: живём рядом — значит, дружим. Всё просто. — Слушай, — Павлова решилась, пока не передумала. — Ты сегодня вечером занят? Заходи на чай. Посидим, поговорим. Сколько лет не виделись. Два года, если считать с твоего отъезда. Или десять, если считать с того момента, когда мы нормально разговаривали без скандала. — Два года, — уточнил Лазарев. — И да, я зайду. С удовольствием. Во сколько? Только предупреждаю, я с Ильёй. И с тортом. — Часов в семь. Марьяша уже будет дома, так что предупреждаю — она шумная, активная и задаёт много вопросов. Иногда неудобных. — Илья тоже. Он стеснительный, но когда освоится — не заткнёшь. Значит, детей оставляем вместе — и они нам не помешают. Или, наоборот, помешают, но хотя бы будет весело. — Договорились. Лифт, дождавшийся их, наконец, уехал вниз, увозя Павлову и Марью. На лестничной клетке остался Лазарев, глядя на закрытую дверь квартиры напротив. — Пап, — Илья дёрнул его за руку. — А у них вкусно пахнет? Я чувствую пирог. — Не знаю, сын. Узнаем вечером. — А тётя Ирина — она злая? Она так строго смотрела. Лазарев усмехнулся, взъерошил Илье волосы: — Нет, она не злая. Она просто… сложная. Как очень трудная операция. Но если её понять — лучше врача не найти. — Как ты? — Я проще, — Лазарев подхватил коробку с надписью «Кухня — осторожно, стекло». — Я просто вспыльчивый идиот. Пошли, разбирать вещи. *** Остаток дня Павлова провела на работе в привычном ритме: обход, плановая операция (аппендицит у подростка, прошло как по маслу), разбор жалоб, подписание документов. Мысли о вечернем чае с Лазаревым то и дело отвлекали её, но она отмахивалась — как профессионал высокого класса, она умела отделять личное от рабочего. Почти умела. К пяти часам она забрала Шуню из сада. Девочка вылетела навстречу с воплем: — Мама! Мама! А Илья уже пришёл? А он принесёт свои игрушки? А мы будем вместе смотреть мультики? — Вечером, Шунь, вечером. Сначала домой, потом ужин, потом гости. — А что мы будем есть? — А что ты хочешь? — Пиццу! — Пиццу? — Павлова вздохнула. — Ладно, уговорила. Заедем в магазин, купим основу и сделаем сами. Будешь помогать? — Да! Я буду сыр тереть! — Марьяша запрыгала на месте, чуть не выронив ранец. — Только без пальцев. Помнишь прошлый раз? — То был несчастный случай! — Несчастный случай, который закончился зелёнкой на три дня. Ладно, поехали. Они заехали в супермаркет — Павлова, как всегда, быстро, по делу: основа для пиццы, томатный соус, сыр, пепперони, помидоры, оливки. Добавила бутылку красного полусухого (на всякий случай) и коробку конфет «Коркунов» — для детей, конечно, для детей. Дома она переоделась в джинсы и футболку (редкость — обычно она даже дома ходила в брючном костюме, но сегодня почему-то захотелось удобства), распустила волосы. Посмотрела в зеркало — не так уж плохо для женщины за сорок, которая спит по четыре часа в сутки и командует сотней врачей. — Мам, а можно я надену платье принцессы? — Марьяша уже рылась в шкафу. — Можно, — разрешила Павлова. — Но только если ты потом поможешь накрыть на стол. — Помогу! — девочка вытащила розовое платье с блёстками, которое было на два размера больше — подарок Кривицкого. — Я буду настоящая принцесса! — Ты и так принцесса, — Павлова поцеловала её в макушку. — Иди одевайся. Ровно в семь раздался звонок. Лазарев стоял на пороге с бутылкой вина, коробкой торта «Прага» и Ильёй, который держал в руках конструктор «Лего» — явно для демонстрации. — Снимать тапки? — спросил он, застыв на пороге. — Проходи, — Павлова махнула рукой. — У нас тёплый пол, так что можешь снять тапочки если хочешь. Они вошли. Марьяша, услышав шум, вылетела из комнаты как ураган: — Илья! Илья! Пошли смотреть моих зайцев! И кукол! И у меня есть планшет, мы можем мультики включить! — Пошли, — согласился Илья, уже скидывая обувь. Взрослые даже не успели сказать «здравствуйте», как дети исчезли в детской, и оттуда тут же послышался радостный гомон. — Быстро они, — усмехнулась Павлова. — Проходи на кухню. Чай или сразу вино? — Давай вино, — он поставил бутылку на стол. — День был тот ещё. Переезд, разбор коробок. Я, знаешь ли, забыл, как это тяжело — распаковывать двадцать коробок с книгами и понимать, что ты половину из них не прочитаешь никогда. А ты как? Как прошла операция? — Отлично. Аппендицит у мальчика двенадцати лет. Отошёл от наркоза хорошо, послезавтра выписываем. Она достала бокалы, открыла вино, разлила. Села напротив. На кухне было уютно — горел торшер, на плите тихо шипела пицца в духовке, пахло сыром и помидорами. — За встречу, — Лазарев поднял бокал. — За встречу, — ответила она. Чокнулись. Выпили. Вино оказалось терпким, фруктовым, очень приятным — она мысленно отметила марку. — Ты изменилась, — сказал Лазарев, разглядывая её. — Похудела. Взгляд… тяжелее стал. И волосы длиннее, я помню, ты всегда носила каре. — Ты тоже изменился. Седина на висках. И морщины глубже. Краснодар не сахар? — Краснодар — город солнца и фруктов, — усмехнулся он. — А морщины — это Илья. Приёмный сын — это тебе не шутки. Он хороший пацан, но тяжёлый. Мать наркоманка, отцом был Гриша, сын ИванНиколаича. Аутичные черты, но лёгкие. Мы с ним занимались, теперь почти как все дети. Почти. — А Саша? — осторожно спросила Павлова. — Вы развелись, я слышала. Марина рассказывала. Лазарев помрачнел. Покрутил бокал в руке, глядя, как вино оставляет следы на стекле. — Развелись. Она не справилась с Ильёй. Говорила, что я уделяю ребёнку слишком много времени, её забыл. Ну и… бытовуха. Краснодар ей не понравился — провинция, нет карьеры. Она хотела вернуться в Москву, а я не мог — контракт с клиникой был на три года. В итоге она уехала одна, а через полгода подала на развод. Сказала, что я выбрал не её. — Мне жаль, — искренне сказала Павлова. — Ты её любил. — Любил, — кивнул он. — Но, видимо, недостаточно. Или не так. А ты? Как ты одна с Марьяшкой? Кстати, она очень похожа на Олега. Те же глаза, та же улыбка. Павлова напряглась, но не подала виду. Она давно привыкла к таким замечаниям. — Справляюсь. Гена помогает иногда. Он вернулся в Москву, кстати. Лазарев напрягся. Она заметила, как его челюсть сжалась, а пальцы сильнее сжали бокал. — Кривицкий? — переспросил он. — Бывший? — Он самый. Работает теперь в фармкомпании, представителем. Часто в Склифе бывает — продвигает новые препараты, договаривается о поставках. И да, он хочет… возобновить отношения. — А ты? — А я не знаю, — честно ответила она. — Он хороший отец для Марьяши. Она его помнит, любит. И он… он изменился. Стал спокойнее, взрослее. Может быть, это шанс. Для неё. Для меня — не уверена. Лазарев молчал, глядя в окно на темнеющее небо. Потом сказал тихо, почти не разжимая губ: — А как же Олег? Вопрос повис в воздухе, как скальпель над операционным столом — остро, холодно, неумолимо. Павлова замерла. Потом медленно, очень медленно поставила бокал на стол. Её пальцы побелели на ножке бокала. — Олег умер, — сказала она ледяным тоном. — Шесть лет назад. И ты это знаешь лучше, чем кто-либо. Ты был рядом с ним. Ты держал его за руку. Ты. — Знаю, — не отвёл взгляд Лазарев. — Я был с ним до последнего. Я его похоронил. Но он любил тебя. И ты его любишь до сих пор. Я вижу по глазам. И Кривицкий — не Олег. Никогда им не станет. — А ты? — неожиданно для себя спросила Павлова. — Ты тоже не Олег. И не лезь в мою жизнь. Лазарев усмехнулся — горько, криво, с какой-то обречённостью. — Нет. Я хуже. Я тот, кто молчал, когда надо было кричать. Я тот, кто уехал, когда надо было остаться. Я предатель, Павлова. Как и ты сама, кстати. — Это ты сейчас о чём? — О том, что мы оба хороним себя в работе, чтобы не чувствовать. Ты — в Склифе, я — в операционной. И детей растим, чтобы было кому жить дальше. Мы бежим от себя. Я — от вины, что не спас друга. Ты — от любви, которая не умирает. Она хотела возразить, сказать что-то резкое, колкое, привычное, но не смогла. Потому что он был прав. И это бесило её больше всего. — Давай сменим тему, — сказала она устало, проводя рукой по лицу. — Ты в Склиф вернуться хочешь? Я, как главврач, могу предложить место. Заведующего отделением неотложной хирургии. Вакансия открыта с тех пор, как ты уехал. Лазарев удивлённо поднял бровь. — Ты возьмёшь? После всего? После наших скандалов? — Если сдашь экзамены и подтвердишь квалификацию. Я не беру на работу кого попало. Но ты — лучший. Всегда был. Даже когда мы ненавидели друг друга. Он долго смотрел на неё. Потом улыбнулся — впервые за вечер тепло, искренне, по-настоящему. — Спасибо, Ирина Алексеевна. Я не подведу. — Посмотрим, — ответила она, но без обычного яда. — Давай есть твой торт и пиццу. А то дети уже носы повесили. — А можно я на ты? — вдруг спросил Лазарев. — Ну, не при всех, конечно. В неформальной обстановке. Мы же соседи. И не чужие люди. Десять лет плечом к плечу, знаешь ли. Павлова помолчала, прищурилась, разглядывая его. Потом кивнула: — Ладно, тем более на «ты» мы перескакиваем регулярно. В неформальной обстановке — можно. Но только если ты не будешь доставать меня на работе. Там я для тебя — Ирина Алексеевна. А здесь… зови Ирой. Но если сорвёшься — убью. — Договорились, — Лазарев протянул руку. — Ира. — Костя, — она пожала его ладонь. Ладонь была сухая, тёплая, сильная. Хирурга. Человека, который держал в этих руках сотни жизней. И одного умирающего друга. Она отдернула руку первой. — Идём, знакомить детей с пиццей. А то они там уже, наверное, всю квартиру разнесли. Они вышли из кухни и замерли: в коридоре, на полу, сидели Марьяша и Илья, окружённые зайцами, куклами и деталями конструктора. На голове у Марьяши красовался шлем трансформера, а Илья держал в руках плюшевого зайца с оторванным ухом. — Мы миримся! — объявила Марьяша. — Илья сказал, что зайцы — это круто, если они умеют стрелять. А я сказала, что трансформеры — это круто, если они мягкие. Так что мы решили сделать зайца-трансформера! — Гениально, — усмехнулся Лазарев. — Идёмте есть пиццу, гении. — Пиццу! — дети вскочили и понеслись на кухню, едва не сбив Павлову с ног. — Я же говорила — ураган, — покачала она головой, но в глазах была теплота. — Ничего, — Лазарев пошёл следом. — Илья такой же. Мы справимся. *** Ужин прошёл на удивление мирно. Дети уплетали пиццу, взрослые пили вино и говорили о работе, о Москве, о всякой ерунде. Лазарев рассказывал смешные истории из Краснодара — как один пациент пытался сбежать из больницы в халате и тапках и заблудился в соседнем квартале, как медсестра перепутала анализы и чуть не выписала мужчине роды. Павлова смеялась — искренне, беззаботно, впервые за долгое время. В десять вечера дети уже клевали носом. Илья уснул на диване, прижимая к себе зайца с оторванным ухом, а Марьяша — на руках у матери. — Пойду я, — тихо сказал Лазарев, забирая сына. — Спасибо за вечер, Ир. Завтра на работу? Во сколько планерка? — В восемь. Не опаздывай. И пришли мне заявку на экзамен через внутреннюю почту. — Сделаю. — Он взял Илью на руки, мальчик обнял его за шею, даже не проснувшись. — Спокойной ночи, соседка. — Спокойной ночи, Кость. Дверь закрылась. Павлова уложила Марьяшу в кровать, поцеловала в лоб, укрыла одеялом. Потом села на кухню, налила себе ещё вина — уже из другой бутылки, своей. Достала телефон, открыла фотографию — Брагин и Лазарев в ординаторской, оба в шапочках, с уставшими, но счастливыми лицами. Они тогда спасли восьмилетнего мальчика с травмой позвоночника. Мальчика звали Иван, он теперь ходит в школу, иногда приходит навестить. «Олег, — мысленно сказала она. — Твой друг вернулся. И я не знаю, радоваться мне или бояться. Потому что он… он напоминает мне о тебе. И в то же время — нет. Он другой. И это, кажется, меня пугает больше всего». Она убрала телефон, допила вино и пошла спать. Завтра будет новый день. Новые операции. Новые скандалы с Лазаревым. И, возможно, новые ответы на вопросы, которые она так боялась задавать.