Письмо из прошлого 2. Право на счастье.

Было воскресное утро, и Павлова позволила себе роскошь не заводить будильник. Марьяша, как всегда, проснулась раньше — в полседьмого пришлёпала босиком в спальню, забралась под одеяло, прижалась к маме холодными пятками и засопела, снова засыпая. Ирина лежала с открытыми глазами, слушала её ровное дыхание и думала о том, что вчера так и не ответила Кривицкому. Не поехала на ужин. Оставила сообщение без ответа. А потом долго смотрела на дверь напротив, где горел свет, и не могла заставить себя ни пойти туда, ни лечь спать. За окном начинался новый день, серый, московский, с мелким дождём, который барабанил по подоконнику. Марьяша во сне улыбнулась, и Павлова вдруг вспомнила другую улыбку — широкую, мальчишескую, с ямочками на щеках. Улыбку Брагина. Они гуляли по Москве в ноябре, когда город уже покрылся первым снегом, но ещё не встал в пробках. Брагин вёл её по набережной, сжимая замёрзшую руку в своей ладони, и рассказывал истории о каждом здании, мимо которого они проходили. — Вот здесь, — он кивнул на старый особняк, — в девятнадцатом веке жил купец, который каждое утро выходил на балкон и кормил голубей. А напротив жила его возлюбленная, которая терпеть не могла голубей. И каждый день он кидал им хлеб, а она кричала из окна: «Иван, прекрати!» Так они и не поженились. — Откуда ты это знаешь? — спросила она, засовывая нос в шарф. — Я всё знаю, — он подмигнул. — Я москвич в пятом поколении. Мои предки тут каждый камень вылизали. — Вылизали? — она рассмеялась. — Ну, не вылизали. Но знали. И я знаю. Иди сюда. Он подвёл её к мостику через канал, остановился посередине. — А теперь закрой глаза. — Зачем? — Затем, что я так хочу. Закрывай, Павлова. Она закрыла. Он обнял её со спины, прижался щекой к её виску. — А теперь слушай. — Что? — Тишину. В Москве нет тишины, но здесь, на этом мосту, если прислушаться, слышно, как вода говорит. Она говорит, что всё будет хорошо. Что ты встретишь свою любовь. Что ты будешь счастлива. Она открыла глаза, повернулась к нему. — А если я её уже встретила? Он посмотрел на неё, и в его глазах было столько нежности, что у неё перехватило дыхание. — Тогда не упускай, — сказал он. — Держи крепко. Даже если будет страшно. Даже если захочется сбежать. — А ты не сбежишь? — спросила она тогда. Он не ответил. Просто поцеловал её — там, на мосту, под снегом, который падал на их шапки и плечи. А она думала, что это навсегда. Навсегда не получилось. Но тот мост остался. Она иногда проезжала мимо, смотрела в окно машины и видела их — молодых, влюблённых, заснеженных. И улыбалась. Марьяша заворочалась, открыла глаза. — Мам, ты чего не спишь? — Думаю, Шунь. — О чём? — О разном. — О Гене? — девочка приподнялась на локте, посмотрела на маму серьёзно. — Он вчера звонил, а ты не взяла трубку. Я слышала. — Не взяла, — согласилась Павлова. — Было поздно. — А дядя Костя? — Марьяша прищурилась. — Он тоже звонил? Я видела, ты на дверь смотрела. — Ты слишком много видишь, — Павлова поцеловала её в макушку. — Давай завтракать. Они встали, прошли на кухню. Павлова насыпала хлопьев в тарелки, налила молока. Марьяша жевала, болтала ногами и рассказывала, что в садике на следующей неделе будет утренник, и она хочет быть принцессой, но для этого нужно платье, туфельки и корона. — Корона у нас есть, — сказала Павлова. — Платье купим. Туфельки тоже. — А Гена придёт на утренник? — спросила Марьяша, и в её голосе было столько надежды, что Павлова почувствовала укол совести. — Если захочет, — ответила она. — Но я не уверена. — А дядя Костя? — Марьяша посмотрела на маму хитро. — Он тоже может прийти. И Илья. Мы вместе будем. — Шунь, — Павлова вздохнула. — Ты не можешь приглашать всех подряд. — Почему? — удивилась девочка. — Чем больше гостей, тем веселее. Вон, у Лизы в группе на день рождения пришло двадцать человек. И все были счастливы. — У нас не день рождения. — Но утренник — это как день рождения, только без подарков. Ну пожалуйста, мам! Павлова не выдержала, рассмеялась. — Ладно, уговорила. Но сначала спросим у дяди Кости, сможет ли он. У него работа. — Он сможет! — уверенно заявила Марьяша. — Он всё может. *** Пока Марьяша одевалась в комнате, Павлова мыла посуду и невольно возвращалась в прошлое. В другое, более близкое, но такое же далёкое. Они с Кривицким поженились через год после смерти Брагина. Она была в ужасном состоянии — беременная, одинокая, раздавленная. Он появился в Склифе как раз в тот момент, когда она вышла из клиники и поняла, что не справляется. Гена был пластическим хирургом, неплохим, но не блестящим. Он умел делать носы и подтяжки, но его сердце было не в хирургии, а в деньгах. В Склифе он работал недолго, потом ушёл в коммерцию, потом в фарм-бизнес. Но тогда, в тот первый год, он был рядом. Она помнила, как он пришёл к ней в палату, когда она лежала после выкидыша (одного из эмбрионов). Принёс цветы, фрукты, какие-то книги, которые она никогда не читала. Сел на стул у кровати и сказал: — Я знаю, что ты меня не любишь. Но я буду рядом. Тебе нужна помощь. — Зачем тебе это? — спросила она тогда, удивлённая его прямотой. — Потому что я хочу быть нужным, — ответил он. — Ты всегда казалась мне неприступной. А теперь я вижу, что ты такая же, как все. И мне это нравится. Она не поняла тогда, что он имел в виду. Подумала — может, это любовь. Или жалость. Или желание спасти. Она согласилась на брак, потому что боялась остаться одна с ребёнком. Потому что не могла больше выносить больничных стен. Потому что Гена был безопасным — не таким, как Брагин. Не таким, от которого сердце уходит в пятки. Они прожили вместе два года. Он был хорошим мужем — предсказуемым, стабильным, заботливым. Водил Марьяшу в парк, покупал игрушки, даже пытался научиться готовить, хотя из него повар был никакой. Но она чувствовала, что между ними нет того огня. Того, что заставляет просыпаться по ночам и смотреть на спящего человека с улыбкой. Того, от которого хочется строить шалаши и гулять под снегом. А потом Гена уехал в Израиль. Сказал, что открываются хорошие перспективы, что он вернётся через полгода, что они будут жить в новой квартире, что Марьяшка пойдёт в хорошую школу. Она не поехала с ним — у неё был Склиф, работа, пациенты. Он уехал один. И звонил всё реже. А через полгода она подала на развод. — Ты не любил меня, — сказала она ему в последнем разговоре. — Я любил, — ответил он. — Но я устал быть вторым. После Брагина ты так и не пришла в себя. Я был для тебя просто удобным вариантом. А я хотел быть первым. — Ты и был первым, — возразила она. — Ты был рядом. Ты заботился о Марьяшке. Ты… — Я был тем, кто заменял тебе мужчину, — перебил он. — Но не тем, кого ты любила. И это убивало меня. Извини, Ир. Я не могу больше. Она не плакала, когда он уехал. Не плакала, когда подала на развод. Только сжала зубы и пошла на очередную операцию. А через год поняла, что свободна. И что это свобода — пустота, которую нечем заполнить. Теперь Гена вернулся. Говорил, что изменился. Что понял свои ошибки. Что хочет быть с ней и с Марьяшкой. И она не знала, верить ему или нет. — Мам! — Марьяша вылетела из комнаты в новом платье, которое они купили на прошлой неделе. — Смотри, какая я красивая! — Ты всегда красивая, — улыбнулась Павлова, поправляя бант. — Пойдём, в садик опоздаем. *** В среду, после планерки, Нина подошла к Павловой с загадочным видом. — Ирина Алексеевна, — сказала она, понизив голос. — У меня к вам предложение. — Какое? — Павлова не подняла головы от документов. — Давайте в пятницу после работы сходим в кафе? Я, вы, Марина. Давно не сидели вместе, по-женски. — Нин, у меня дел по горло, — отмахнулась Павлова. — Два часа, — настаивала Нина. — Всего два часа. Я уже забронировала столик. Уютное место, недалеко от работы. Марина согласилась. Павлова вздохнула, подняла глаза. — Хорошо. Но если ты начнёшь меня сводить с кем-то, я уйду. — Да что ты! — Нина сделала невинное лицо. — Просто посидим, поговорим. *** В пятницу, ровно в семь, Павлова зашла в кафе. Уютное заведение в переулке, с диванчиками, приглушённым светом и запахом кофе. Нина и Марина уже сидели за столиком у окна. Марина делала вид, что читает меню. Нина нервно теребила салфетку. — Привет, — сказала Павлова, садясь. — А где официант? — Сейчас подойдёт, — ответила Нина, и в этот момент дверь кафе открылась. Вошёл Лазарев. В джинсах, тёмной рубашке, с лёгкой небритостью, которая делала его похожим на пирата. Он огляделся, увидел их столик, и его лицо приняло выражение лёгкого удивления. — О, Ирина Алексеевна, — сказал он, подходя. — А я думал, тут свободные места. Нина Дмитриевна сказала, что будет свободный столик. Павлова медленно повернулась к Нине. — Нина, — сказала она голосом, от которого у подчинённых подкашивались колени. — Что это? — Случайность! — затараторила Нина. — Я не знала, что Константин Германович тоже сюда собирается. Просто совпадение! — Совпадение, — повторила Павлова, глядя на подругу. — Ты заказала столик на четверых. В кафе, куда Лазарев ходит каждый день. И это совпадение. — Ну… — Нина покраснела. — Может, не совсем совпадение. — Нина! — Павлова резко встала. — Я же сказала — не лезть! — Ир, подожди! — Нина тоже вскочила. — Я просто хотела, чтобы вы пообщались в неформальной обстановке! Вы же соседи, коллеги, у вас столько общего… — Общего? — Павлова повысила голос. — У нас общего только работа и стена! И ты не имеешь права устраивать мне свидания без моего согласия! — Это не свидание! — возразила Нина. — Это просто ужин! — Ах, просто ужин? — Павлова схватила чашку, которая стояла на столе, и с силой опустила её на блюдце. Чашка треснула, кофе разлился. — Вот тебе твой ужин! Она развернулась и вышла, громко хлопнув дверью. Лазарев, который всё это время стоял в стороне, усмехнулся. — Ну, Нина Дмитриевна, — сказал он. — Вы, конечно, умеете устраивать сюрпризы. — Я хотела как лучше, — прошептала Нина, глядя на закрытую дверь. — Как лучше — это спросить у неё, — спокойно сказал Лазарев. — Но спасибо за попытку. Хотя бы посмеялся. Он вышел следом, но Павлову уже не догнал — она села в такси и уехала. *** Через неделю в Склифе был корпоратив — годовщина основания института. Павлова обычно не ходила на такие мероприятия, но в этом году настояла, чтобы всё было по-человечески: хороший ресторан, живая музыка, шампанское. Она пришла в строгом чёрном платье, с высокой причёской, и с первого взгляда было понятно — она здесь главная. — Ирина Алексеевна, вы сегодня прекрасны, — сказал Шейман, поднимая бокал. — Я всегда прекрасна, — ответила она, но без обычной резкости. Вечер начался спокойно. Павлова общалась с коллегами, делала вид, что ей весело, но в душе было пусто. Она смотрела на танцующих, на смеющихся медсестёр, на Хромова, который рассказывал анекдот Нарочинской, и чувствовала себя чужой на этом празднике. А потом появился Лазарев. Он был в костюме — впервые за долгое время, — и это изменило его. Из вечно взъерошенного хирурга он превратился в мужчину, на которого оглядывались женщины. Павлова поймала себя на том, что смотрит на него дольше, чем нужно. — Ирина Алексеевна, — он подошёл, протягивая бокал. — За Склиф? — За Склиф, — ответила она, чокнулась. Они выпили. Потом ещё. И ещё. Павлова не пила семь лет. Но сегодня ей казалось, что можно. Что она имеет право на слабость. Что шампанское — это не коньяк, не вино, а просто пузырьки, которые щекочут нос и заставляют улыбаться. — Вы сегодня необычная, — заметил Лазарев, когда они стояли у окна. — Какая? — Расслабленная. Без брони. — Броня тяжёлая, — она усмехнулась. — Иногда хочется её снять. — А вы снимите, — он посмотрел на неё. — Хотя бы сегодня. Она не ответила. Взяла ещё бокал. Потом был танец. Не помнила, кто предложил — может, он, может, она. Они кружились под медленную музыку, и его рука лежала на её талии, а её голова — на его плече. Пахло от него деревом и чем-то ещё, неуловимым, от чего кружилась голова. — Ир, — прошептал он, и она не поправила, потому что сегодня можно было быть просто Ирой. — Ты красивая. — Ты пьян, — ответила она. — Немного, — согласился он. — Но это не от шампанского. Она подняла голову, посмотрела в его голубые глаза, и мир вокруг перестал существовать. — Константин Германович, — сказала она, — вы… — Кость, — поправил он. — Здесь я Кость. — Кость, — повторила она, и это имя прозвучало слишком интимно. Дальше она помнила урывками. Как они вышли на улицу, потому что в ресторане стало душно. Как сели в такси, потому что она не могла идти. Как она плакала, прижавшись к его плечу, и говорила что-то про Брагина, про шалаш, про мост, про то, как он умирал, а она не знала. — Я ненавижу его за то, что он ушёл, — шептала она. — Ненавижу за то, что не сказал. За то, что оставил меня одну. С ребёнком. С этой болью. — Он не хотел, — тихо говорил Лазарев, гладя её по волосам. — Он думал, что так будет легче. — А мне не легче! — она ударила его кулаком в грудь. — Мне никогда не будет легче! Он украл у меня годы! Годы, которые мы могли быть вместе! Он украл у Марьяшки отца! — Я знаю, — он поймал её руки, прижал к себе. — Знаю, Ир. Прости. Прости, что не сказал. Прости, что не настоял. Прости, что уехал. — Ты уехал, — всхлипнула она. — Ты тоже уехал. Все уезжают. — Я вернулся, — сказал он. — И больше не уеду. Обещаю. Она не помнила, как они доехали до дома. Не помнила, как поднялись на лифте. Помнила только, что он вёл её под руку, а потом открыл дверь своей квартиры, потому что она не могла найти ключи. — Ты пьяна, — сказал он. — Поспишь у меня. Марьяша у твоей мамы? — У мамы, — кивнула она. — Я не пьяна. Я просто… — Просто устала, — закончил он. — Иди, ложись. Она прошла в гостиную, упала на диван. Он накрыл её пледом, принёс воды. Она пила, смотрела на него мутными глазами и вдруг сказала: — Кость, а ты правда меня любишь? Он замер. — Правда, — ответил он. — Но сейчас ты не помнишь, что говоришь. Спи. Она уснула, а он сидел рядом, смотрел на неё и думал о том, что никогда в жизни не хотел так сильно, как сейчас, сказать ей всё. Но нельзя. Не сейчас. *** Солнце било в глаза. Павлова открыла их, поморгала, пытаясь понять, где находится. Потолок не её. Стены не её. И запах — чужой, мужской, с нотками кофе и дезинфектора. Она села, и одеяло сползло, открывая… мужскую футболку. Большую, серую, с выцветшим логотипом медицинского университета. Своей одежды на ней не было. — Что за… — прошептала она, оглядываясь. В комнате было чисто, аккуратно, на столе стояла чашка с остывшим кофе. На стуле — её платье, аккуратно сложенное. Рядом — её туфельки. Одной не хватало. — Доброе утро, — раздался голос из кухни. Лазарев стоял в дверях с чашкой в руке, в джинсах и футболке, с лёгкой усмешкой на лице. — Что я здесь делаю? — спросила Павлова, и её голос был полон ужаса. — Ты не помнишь? — он вошёл, поставил чашку на стол. — Вчера был корпоратив. Ты напилась. Я привёз тебя домой, но ты не могла найти ключи, пришлось завести ко мне. Ты сама сказала, что хочешь спать. — А моя одежда? — она схватила футболку, прикрываясь. — Ты сама её сняла, — спокойно ответил Лазарев. — Сказала, что в платье душно. Я отвернулся. Клянусь. — Ты… — она покраснела, потом побледнела. — Что я ещё говорила? — Много чего, — он сел в кресло напротив. — Но, думаю, ты не захочешь это слышать. — Говори, — потребовала она. — Ты плакала, — сказал он. — Говорила об Олеге. О том, что ненавидишь его за то, что он ушёл. Что он украл у тебя годы. Потом ударила меня. Потом сказала, что я тоже уехал, и все уезжают. Я ответил, что вернулся и больше не уеду. Павлова закрыла лицо руками. — Боже, — прошептала она. — Боже, какой ужас. — Потом ты спросила, люблю ли я тебя, — добавил он. — Я сказал, что люблю. Ты уснула. — Зачем ты мне это говоришь? — она подняла голову, и в глазах её была паника. — Потому что ты спросила, — он пожал плечами. — Я всегда говорю правду. Даже когда это неудобно. — Ты не имел права! — она вскочила, футболка сползла с плеча, она поправила её, краснея ещё больше. — Ты не имел права пользоваться моим состоянием! — Я не пользовался, — его голос стал жёстче. — Я привёз тебя домой, уложил спать и сидел рядом всю ночь, потому что ты плакала во сне. Я не прикасался к тебе. Ты сама разделась, сама легла, сама уснула. Я спал на полу. Она посмотрела на пол. Там лежало одеяло и подушка. — Прости, — выдохнула она. — Я… я не хотела. — Знаю, — он встал, подошёл к ней. — Иди умойся. Я сделаю кофе. А потом поедешь домой, переоденешься и заберёшь Марьяшу. Хорошо? — Хорошо, — кивнула она, и в голосе её была благодарность. Она прошла в ванную, умылась, привела в порядок лицо. Волосы растрепались, причёска превратилась в гнездо. Она попыталась их собрать, но без заколок ничего не получалось. В зеркале отражалась женщина с опухшими глазами, в чужой футболке, босиком, с одной туфелькой в руке. — Чёрт, — прошептала она. Когда вышла, Лазарев стоял в прихожей с чашкой кофе и её второй туфелькой. — Нашёл, — сказал он, протягивая обувь. — Под диваном закатилась. — Спасибо, — она взяла туфельку, надела, сделала глоток кофе. — Я пойду. — Ир, — он остановил её. — То, что я сказал… про любовь. Я не возьму назад. Но я не жду от тебя ответа. Просто знай. Она посмотрела на него долгим взглядом. Потом кивнула и вышла, прихватив с собой платье. *** В понедельник утром Павлова вошла в Склиф с таким лицом, что медсёстры шарахались. Она была зла. Зла на себя, на Лазарева, на Нину, на весь мир. Зла потому, что не могла забыть его слова. Потому что они крутились в голове, не давая сосредоточиться на работе. Потому что в душе, глубоко-глубоко, шевелилось что-то, чему она не хотела давать имя. В ординаторской она столкнулась с Ниной, которая при виде начальницы сделала круглые глаза. — Ирина Алексеевна, вы… — начала она. — Молчи, — отрезала Павлова. — Ни слова. Нина закрыла рот и исчезла. А через час в приёмном отделении случилось событие, которое обсуждали потом неделю. Лазарев вышел из своей ординаторской, держа в руке… туфельку. Ту самую, которую Павлова потеряла в его квартире. Он прошёл в приёмный покой, где собралось несколько медсестёр, интернов и случайно заглянувшая Нарочинская. — Доброе утро, — сказал он громко, привлекая внимание. — Я тут нашёл кое-что у себя в квартире. Потерял кто-то из наших дам на корпоративе. Туфелька, тридцать седьмой размер, чёрная, лакированная. Кто хозяин? Нина, стоявшая в углу, прыснула. Марина прикрыла рот рукой. Медсёстры зашептались. — Что, никто не признаётся? — Лазарев огляделся. — Тогда я вынужден буду примерить на всех. Итак, начинаем. Он подошёл к первой попавшейся медсестре, сделал вид, что собирается надеть туфельку. Та захихикала. — Не моя, Константин Германович, — сказала она. — У меня тридцать пятый. — Дальше, — он двинулся к другой. В этот момент в приёмный покой вошла Павлова. Она увидела Лазарева с туфелькой, увидела хихикающих медсестёр, увидела Нину, которая тряслась от смеха, и всё поняла. — Лазарев, — сказала она ледяным тоном. — Вы что здесь устроили? — О, Ирина Алексеевна! — он повернулся к ней с самым невинным видом. — Я как раз ищу хозяйку этой туфельки. Может, вы знаете, чья она? Павлова посмотрела на туфельку, на его лицо, на хихикающих подчинённых. Кровь прилила к щекам. — Это моя туфелька, — сказала она, и голос её прозвучал так, что смех мгновенно стих. — Я потеряла её на корпоративе. Отдайте. — Ваша? — Лазарев сделал удивлённое лицо. — А я и не знал, что вы теряете туфельки, как Золушка. И где же принц, который будет её искать? — Отдайте туфельку, — повторила Павлова, и в её глазах горело пламя. — Конечно, — он протянул туфельку, и когда она взяла её, задержал руку на секунду дольше, чем нужно. — Вот. Теперь вы снова можете быть главным врачом. А не Золушкой. — Лазарев, вы уволены, — сказала она, развернулась и вышла. Медсёстры замерли. Лазарев усмехнулся. — Не уволен, — сказал он, глядя ей вслед. — Не уволен. *** В кабинете Павлова бросила туфельку в угол и села за стол. Сердце колотилось где-то в горле, в висках стучала кровь. Она ненавидела его. Ненавидела за то, что он заставил её краснеть при всех. За то, что он был таким… таким… — Ирина Алексеевна? — раздался голос Хромова. — Войдите, — резко сказала она. Хромов вошёл, закрыл дверь, сел напротив. — Я знаю, что вы не уволите Костю, — сказал он спокойно. — Вы слишком цените хороших хирургов. — Он перешёл все границы, — Павлова сжала кулаки. — Он вас любит, — просто ответил Хромов. — И не умеет любить тихо. Это его недостаток. И его достоинство. — Я не просила его любить, — сказала она, и голос её дрогнул. — А вы просили Брагина? — спросил Хромов. — Или Кривицкого? Любовь не спрашивает разрешения. Павлова молчала. — Подумайте, Ирина Алексеевна, — Хромов встал. — Кто из этих мужчин был рядом, когда вам было плохо? Кто держал вас, когда вы плакали? Кто искал вашу дочь, когда она потерялась? Кто не уехал, когда вы его гнали? Он вышел. Павлова осталась одна. Она сидела, смотрела на туфельку в углу и думала о том, что сегодня утром, когда она убегала из его квартиры, он стоял на пороге и смотрел ей вслед. И в его глазах была нежность. Та самая, которую она видела когда-то у Брагина. Только другая. Более глубокая. Более… настоящая. Она достала телефон, посмотрела на сообщение от Кривицкого, которое так и не прочитала. «Ир, ты где? Я жду». Ответила: «Извини, я не приду. Мне нужно подумать». Потом набрала сообщение Лазареву: «Туфельку я забрала. Спасибо. И не надо больше искать принцев». Ответ пришёл через минуту: «Принцы не ищут. Принцы ждут. Я подожду». Она убрала телефон, положила голову на руки. В душе было смятение, страх, надежда. И тихий голос, который шептал: «А может, стоит попробовать? Может, он тот, кто останется?»