Письмо из прошлого 2. Право на счастье.

Иногда воспоминания приходили не в виде тяжёлого камня на груди, а лёгким дуновением ветра — тем самым, что шевелит занавески в летний день и приносит запах скошенной травы. И тогда она улыбалась. Это случилось в субботу, за два дня до того, как Кривицкий снова появился в Склифе с новым контрактом. Павлова сидела на кухне с чашкой кофе, смотрела, как Марьяша в гостиной строит из конструктора нечто, отдалённо напоминающее космический корабль, и вдруг поймала себя на мысли, что смотрит на дочь и видит не её, а другого человека — высокого, с вечно взъерошенными волосами и карими глазами, которые умели быть одновременно насмешливыми и нежными. Они тогда отдыхали на даче у его друга. Не у Лазарева — у другого, кого-то из старых знакомых, чьё имя она уже забыла. Брагин уговорил её взять выходные, чего она никогда не делала, и они поехали за город втроём — с Ниной и её тогдашним молодым человеком, который через год исчез, как и все Нинины мужчины. — Павлова, ты чего сидишь, как сыч? — Брагин вышел на крыльцо, вытирая руки о джинсы. Он что-то мастерил в сарае, чем-то стучал, и она решила не вмешиваться — её задача была жарить шашлык, но шашлык уже давно был готов, а Нина с кавалером ушли к реке. — Скучно, — честно призналась она, отщипывая кусочек хлеба. — Скучно ей, — передразнил он, спускаясь с крыльца. — Идём, покажу кое-что. Он взял её за руку и повёл вглубь участка, туда, где за старыми яблонями начинался лес. Она шла, ворчала, что туфли испортит, что комары заедят, что пора уже шашлык есть. Он не слушал. А потом они вышли на поляну. — Что это? — она остановилась, разглядывая странное сооружение из веток, покрытое старым брезентом. — Шалаш, — с гордостью объявил Брагин. — Я вчера, пока ты спала, построил. — Зачем? — Как зачем? — он сделал удивлённое лицо. — Для романтики. Ты же у нас девушка серьёзная, главный врач, а тут — шалаш. Дикая природа. Птички поют. Никакой цивилизации. Она засмеялась. Не могла удержаться — он стоял посреди поляны, раскинув руки, будто представлял ей шедевр архитектуры, а шалаш был кривой, наскоро сколоченный, с ветками, которые торчали в разные стороны. — Это у тебя шалаш? Это даже собака не захочет. — А мы не собаку приглашаем, — он подхватил её на руки, и она взвизгнула. — Мы принцессу приглашаем. — Олег, пусти! — Не пущу, — он занёс её внутрь, аккуратно опустил на расстеленный плед. — Вот. Теперь ты пленница дикой природы. Будешь сидеть тут, пока не перестанешь быть главным врачом. — Я всегда главный врач, — ответила она, но голос уже звучал мягче. — А здесь ты просто Ира, — он лёг рядом, подперев голову рукой. — Ира, которая умеет смеяться. Ира, которая не командует. Ира, которая просто есть. Она повернулась к нему, посмотрела в глаза. — Ты специально это всё придумал? Шалаш, выходные, чтобы я отвлеклась? — Угадала, — он улыбнулся, коснулся её щеки. — Ты слишком много работаешь. Я волнуюсь. — Я всегда много работаю. — Знаю. Но иногда нужно останавливаться. Смотреть на небо. Строить шалаши. Целовать своих любимых женщин. — Нахал, — прошептала она, когда он наклонился к ней. — Твой нахал, — ответил он, и поцелуй стёр все возражения. Потом они лежали в шалаше, слушали, как где-то в лесу стучит дятел, и она думала о том, что, может быть, он прав. Может быть, иногда можно просто быть. Без планов, без операций, без ответственности. — Олег, — сказала она тогда. — А давай купим дачу? Он удивлённо приподнялся на локте: — Ты? Дача? Ты же городской житель. — Я меняюсь, — она притянула его обратно. — Под твоим влиянием. — Тогда купим, — он поцеловал её в макушку. — Купим дачу, построим дом, посадим яблони. И будем каждые выходные строить шалаши. Они так и не купили дачу. Через полгода его не стало. Павлова моргнула, возвращаясь в реальность. Кофе остыл, Марьяша уже разобрала космический корабль и начала строить что-то новое — похоже, замок для принцессы-зайца. — Мам, а можно мы сегодня к дяде Косте пойдём? — спросила девочка, не поднимая головы. — Сегодня у нас другие планы, Шунь, — ответила Павлова, вставая, чтобы подогреть кофе. — К нам придёт Гена. Он привезёт новые лекарства для больницы, а потом мы все вместе поужинаем. — Ура! — Марьяша отложила конструктор. — А Гена принесёт подарок? Он всегда приносит подарки. — Наверное, принесёт, — Павлова почувствовала, как внутри что-то кольнуло. Она уже неделю обдумывала предложение Кривицкого. После того кошмарного вечера, когда Лазарев нашёл её на полу, после бессонной ночи в его квартире, после того, как она позволила себе слабость и не пожалела об этом — она вдруг поняла, что больше не может быть одна. Кривицкий был рядом. Кривицкий хотел быть семьёй. Кривицкий уже заботился о Марьяше — пусть не биологически, но реально, из плоти и крови. В отличие от того, кто оставил только воспоминания и карие глаза, которые каждое утро смотрели на неё из дочкиного лица. — Мам, а Гена будет с нами жить? — спросила Марьяша, присаживаясь на корточки рядом с матерью. — Не знаю, Шунь, — честно ответила Павлова. — Мы пока не решили. — А я хочу, чтобы он жил с нами, — твёрдо заявила девочка. — И чтобы Илья приходил в гости. И дядя Костя. Чтобы все были рядом. — Все сразу не поместятся, — усмехнулась Павлова. — Поместятся! — Марьяша уже унеслась в свою комнату, что-то напевая. Павлова осталась на кухне, глядя в окно. За окном темнело, в квартире напротив зажёгся свет. Лазарев вернулся с работы. Она видела его силуэт — он прошёл на кухню, потом в детскую, потом снова на кухню. Илья, наверное, уже делает уроки. Она смотрела на этот силуэт и думала о том, что случилось между ними. О том, как он держал её на руках. Как гладил по волосам. Как сидел рядом всю ночь. «Мы просто соседи, — напомнила она себе. — Коллеги. Ничего больше». Но сердце, кажется, было с этим не согласно. *** Кривицкий пришёл ровно в семь, с букетом пионов (её любимые, она когда-то говорила ему об этом, и он запомнил), с коробкой конфет и с пакетом, из которого торчали уши огромного плюшевого зайца. — Шунечка! — закричал он с порога, и Марьяша вылетела ему навстречу с таким визгом, что, казалось, стекла задрожали. — Гена! Гена, это мне? Это заяц? Самый большой? — Самый большой, какой нашёлся, — он опустился на корточки, обнял девочку, поцеловал в щёку. — Соскучилась? — Очень! — Марьяша уже тащила зайца в комнату, напевая что-то про космос. Кривицкий выпрямился, посмотрел на Павлову. На нём был дорогой костюм, идеально сидящий, и она поймала себя на мысли, что раньше он одевался проще. Или она просто не замечала. — Ир, ты прекрасно выглядишь, — сказал он, протягивая пионы. — Спасибо, — она взяла цветы, поставила в вазу. — Проходи. Я приготовила ужин. — Ты? Готовила? — он изобразил удивление. — Это прогресс. Помню, ты даже яичницу сжечь умудрялась. — Люди меняются, — ответила она, проходя на кухню. Он пошёл за ней, сел за стол, огляделся. — Уютно у тебя. Не то что в прошлый раз, когда я заезжал. Новые шторы? — Давно. Ещё Стася повесила, когда помогала с ремонтом. — Стася, да, — он кивнул. — Она в Питер уехала, говоришь? Жаль. Хорошая была соседка. — Хорошая, — согласилась Павлова, раскладывая салат по тарелкам. — Но сейчас напротив Лазарев живёт. С сыном. — Лазарев? — Кривицкий напрягся. — Константин Германович? Тот самый, который с Брагиным дружил? — Он самый, — Павлова не подняла головы. — Работает теперь в Склифе, заведует отделением неотложной хирургии. — Хирургии, — Кривицкий усмехнулся. — Ну-ну. А я думал, он в Краснодаре осел, с Покровской. — Развелись. — Слышал. — Кривицкий взял салат, положил себе на тарелку. — Ир, я не к тому, чтобы лезть в твою жизнь. Но ты будь осторожна. Этот Лазарев — он из той же породы, что и Брагин. Самолюбивый, взрывной. Такие мужчины не умеют строить отношения. — Ты его плохо знаешь, — сухо ответила Павлова. — Он хороший хирург. И хороший отец. — Я не спорю. Просто… — Кривицкий помолчал, подбирая слова. — Я хочу, чтобы ты была счастлива. И если твоё счастье — быть со мной, я сделаю всё, чтобы ты об этом не пожалела. — Гена, — она села напротив, посмотрела ему в глаза. — Я ещё не приняла решения. Дай мне время. — Сколько угодно, — он накрыл её руку своей. — Я никуда не тороплюсь. Я ждал два года, подожду ещё. Она не отняла руку. И это было странно — его ладонь была тёплой, сухой, но не вызывала того трепета, который когда-то вызывали прикосновения Брагина. Или даже Лазарева, когда он держал её в ту ночь. «Не сравнивай», — приказала она себе. — «Это разные люди. И прошлое не вернуть». Ужин прошёл спокойно. Марьяша болтала без умолку, показывала Кривицкому свои рисунки, заставляла его читать сказку про зайца-космонавта. Кривицкий читал с выражением, смеялся, шутил. Он был хорош в этой роли — заботливого мужчины, который вернулся издалека и теперь никуда не уйдёт. Когда девочка уснула, они остались на кухне вдвоём. Кривицкий налил себе коньяка, ей — чай. — Ир, — сказал он, глядя на неё поверх рюмки. — Я серьёзно. Я снял квартиру в центре, трёхкомнатную. Для Марьяшки — отдельная комната, с большими окнами и видом на парк. Я хочу подать документы на удочерение. Она вздрогнула. — Что? — Я хочу удочерить Марьяшу, — спокойно сказал он. — Официально. Чтобы она носила мою фамилию. Чтобы у неё был отец, который есть в свидетельстве о рождении. Я люблю её как родную. Ты же знаешь. Павлова молчала. Это было неожиданно. Кривицкий никогда не говорил об усыновлении, даже когда они были женаты. — Почему ты раньше не предложил? — Потому что раньше я не был готов, — он поставил рюмку, повернулся к ней. — Я уехал в Израиль, думал, что начинаю новую жизнь. Но понял, что без вас не могу. Ты, Марьяша — это моя семья. Единственная. И я хочу, чтобы всё было по закону. — Это серьёзный шаг, — сказала она. — Я знаю. Я всё продумал. Юристы уже работают над документами. Нужно только твоё согласие. Она посмотрела на него долгим взглядом. Он не отводил глаз. — Я подумаю, — наконец сказала она. — Дай мне время. — Конечно, — он улыбнулся, сжал её руку. — Сколько нужно. Я подожду. *** Через два дня Кривицкий появился в Склифе официально. Его компания выиграла тендер на поставку новых антибиотиков, и теперь он приехал для подписания контракта и презентации препаратов. Павлова встретила его в приёмной с непроницаемым лицом. — Ирина Алексеевна, — он протянул руку, официально, как и положено. — Рад сотрудничеству. — Геннадий Ильич, — она пожала его ладонь, коротко, без лишних эмоций. — Прошу в кабинет. Наши специалисты уже собрались. В кабинете, помимо Павловой, были Лазарев, Нарочинская, Шейман и Хромов. Кривицкий разложил на столе образцы препаратов, презентационные буклеты, прайс-листы. — Как вы знаете, наша компания предлагает линейку антибиотиков нового поколения, — начал он, войдя в роль профессионала. — Минимальные побочные эффекты, высокая эффективность против резистентных штаммов. Клинические испытания проведены в трёх европейских центрах, результаты прилагаются. Лазарев взял в руки образец, повертел, прочитал состав. Его лицо было непроницаемо, но Павлова знала этот взгляд — сейчас он искал, к чему придраться. — Геннадий Ильич, — сказал он, не поднимая головы. — Вы, как бывший коллега, должны понимать, что для клинической практики важны не только лабораторные данные, но и результаты постмаркетинговых исследований. Где они? — В приложении, Константин Германович, — Кривицкий достал ещё одну папку, протянул Лазареву. — Специально для хирургов. Лазарев пролистал, хмыкнул. — Интересно. А вы знаете, что такое показатель NNT? Или для фарм-представителей это слишком сложная терминология? — Константин Германович, — Кривицкий напрягся, но сохранил спокойствие. — Я, в отличие от некоторых, имею медицинское образование и прекрасно помню, что такое NNT. И могу вам сказать, что у этого препарата он составляет 4,2, что является очень хорошим показателем. — 4,2? — Лазарев поднял голову, усмехнулся. — А в протоколах ваших же испытаний указано 5,8. Вы округлили в пользу продаж? Это называется введение в заблуждение. — Это называется статистическая погрешность, — парировал Кривицкий. — А это называется, — Лазарев отложил папку, — что вы, Геннадий Ильич, будучи пластическим хирургом, забыли основы доказательной медицины. Впрочем, вы и раньше не блистали в клинической фармакологии. Помню, как вы чуть не загубили пациента, назначив аминогликозиды без контроля креатинина. — Это было десять лет назад, — Кривицкий побледнел. — И я тогда исправил ошибку. — Ошибка, которая могла стоить почки пациенту, — Лазарев не унимался. — Вы, Геннадий Ильич, всегда были хорошим пластическим хирургом. Но клиническая фармакология — не ваша сильная сторона. И если вы пришли продавать нам препараты, будьте добры предоставить полные данные, а не выжимки, отредактированные отделом маркетинга. — Константин Германович, — вмешался Хромов, сидевший в углу. — Давайте не будем переходить на личности. У препарата есть сильные стороны. Вопрос в протоколах применения. — Иван Николаевич прав, — поддержала Нарочинская. — Нужно проработать детали. Но сам по себе препарат интересный. Павлова слушала, сложив руки на столе. Она видела, как Лазарев буквально сверлит Кривицкого взглядом, и понимала причину. После того ужина, когда она рассказала Кривицкому о том, что Лазарев живёт напротив, бывший муж стал чаще интересоваться её соседом. И, кажется, недолюбливал его. А Лазарев платил той же монетой. — Предлагаю следующее, — сказала она, прерывая затянувшуюся паузу. — Мы берём препарат на пробную партию, для отделения интенсивной терапии. Шейман, составишь протокол применения. Нарочинская, проконтролируешь динамику. Через три месяца — отчёт. Если результаты будут удовлетворительными, продлим контракт. — Согласен, — кивнул Шейман. — Идёт, — добавила Нарочинская. Лазарев хотел возразить, но Хромов положил руку ему на плечо, чуть сжал. Костя сдержался. — Хорошо, — сказал он, глядя на Павлову. — Но я оставляю за собой право отстранить препарат, если увижу негативную динамику. И, Геннадий Ильич, — он повернулся к Кривицкому, — в следующий раз приносите полные данные. А не ту выжимку, которую вы подготовили для коммерческого отдела. Надеюсь, ваша работа в пластической хирургии не отбила у вас привычку читать полные тексты исследований. — Я читаю, Константин Германович, — процедил Кривицкий. — И, между прочим, неплохо разбираюсь в препаратах, которые продаю. — Разбираетесь, как пластический хирург, — усмехнулся Лазарев. — То есть поверхностно. Вам бы носы поправлять, а не спасением жизней заниматься. — Кость, хватит, — тихо сказал Хромов. Лазарев замолчал, но его взгляд говорил больше любых слов. — Все свободны, — сказала Павлова. Когда все вышли, Кривицкий задержался. — Ирина Алексеевна, — сказал он, когда они остались вдвоём. — Я хотел пригласить тебя на ужин. В пятницу. Без Марьяшки. Взрослый разговор. Павлова помолчала. — Хорошо, — ответила она. — Я подумаю. *** В ординаторской, после сложной операции, Павлова пила кофе с Ниной и Мариной. День выдался тяжёлый, но сейчас, когда все пациенты были стабильны, можно было немного расслабиться. — Ну что, — Нина пододвинулась ближе, понизив голос. — Ты идёшь с Кривицким на ужин? — Откуда ты знаешь? — Павлова подняла бровь. — Слухами земля полнится, — усмехнулась Нина. — Лазарев сегодня ходил злой как чёрт. Шейман сказал, что он весь день бубнил про «некомпетентных фарм-представителей». — Это его проблемы, — холодно ответила Павлова. — Ир, — Марина отложила журнал, посмотрела на подругу серьёзно. — Ты правда думаешь сойтись с Кривицким? После всего? — А что в этом плохого? — Павлова защищалась, хотя сама не была уверена. — Он заботится о Марьяшке. Готов удочерить. Работа у него стабильная. Квартира. Он изменился. — Изменился? — Нина фыркнула. — Он тот же самый Гена, который бросил тебя, когда ты лежала в клинике. Который уехал в Израиль и даже не звонил полгода. — Он объяснил, — Павлова отвела взгляд. — У него были сложности на работе. — А у тебя их не было? — Нина повысила голос. — Ты одна с ребёнком, на двух работах, с депрессией, с… — Нина, хватит! — Павлова резко встала. — Это моя жизнь. И я сама решаю, как мне жить. Марина поднялась, положила руку на плечо Павловой: — Ир, мы не хотим тебя обидеть. Мы просто переживаем. Ты заслуживаешь счастья. Настоящего. Не такого, которое через два года снова рассыплется. — А откуда вы знаете, какое оно, настоящее? — Павлова посмотрела на подруг. — Лазарев что ли? Он тоже не подарок. Взрывной, самолюбивый, лезет не в свои дела. — Но он рядом, — тихо сказала Нина. — Он был рядом, когда тебе было плохо. А Кривицкий — нет. Павлова не ответила. Она взяла сумку и вышла, оставив подруг переглядываться. — Она не пойдёт с ним, — прошептала Нина. — Пойдёт, — покачала головой Марина. — Из упрямства. Чтобы доказать нам, что может сама решать. — А Лазарев? — А Лазарев… — Марина вздохнула. — Лазарев либо сделает правильный шаг, либо потеряет её навсегда. *** В четверг, накануне ужина с Кривицким, у Павловой была запланирована сложная операция вместе с Лазаревым. Пациент — мужчина пятидесяти лет, случайно обнаруженная опухоль поджелудочной железы, прорастающая в желудок и селезёнку. Операция требовала высочайшей точности: удалить опухоль, сохранив максимально возможный объём здоровых тканей. Павлова и Лазарев стояли у стола, изучая снимки. — Опухоль большая, — сказала Павлова. — Но границы чёткие. Если обойти селезёночную артерию, можно сохранить орган. — Я бы предложил другой доступ, — возразил Лазарев. — Через желудок. Так мы получим больше обзора. — Рискованно. Если заденем поджелудочный проток — получим панкреонекроз. — А если не заденем — пациент сохранит селезёнку и большую часть желудка. Они спорили ещё полчаса, пока не пришёл Хромов. Диагност посмотрел снимки, постучал пальцем по монитору. — Кость прав, — сказал он. — Через желудок лучше. Но я буду рядом, контролировать границы. Павлова вздохнула. — Хорошо. Делаем, как предлагает Лазарев. Но при малейшем риске — меняем план. Операция началась в десять утра. Первые два часа шли гладко. Павлова и Лазарев работали синхронно, как будто не было недель ссор и напряжения. Хромов подсказывал, Шейман ассистировал. Всё шло по плану. А потом случилось непредвиденное. — Кровотечение, — спокойно сказал Лазарев, хотя Павлова видела, как напряглись его плечи. — Селезёночная артерия дала сбой. — Зажим, — Павлова протянула руку. — Я пережму. — Не успеешь, — Лазарев уже работал пальцами, пытаясь зажать сосуд. — Кровь идёт быстро. Нужно ушивать. — Тогда ушивай. Я придержу. Они работали в полной тишине, только писк аппаратуры нарушал концентрацию. Павлова чувствовала, как кровь заливает перчатки, но не отступала. Лазарев, сосредоточенный, с идеально точными движениями, накладывал шов за швом. — Готово, — выдохнул он через десять минут, которые показались вечностью. — Кровь остановил. Селезёнка сохранена. — Молодец, — Хромов кивнул. — Теперь опухоль. Ещё три часа они работали, не отвлекаясь, не споря, не ссорясь. Павлова забыла о Кривицком, о сомнениях, о том, что завтра у неё свидание. Остался только пациент, стол и Лазарев напротив. Когда опухоль была удалена, и они начали зашивать, Павлова поймала себя на мысли, что смотрит на его руки. Сильные, уверенные, точные. Руки, которые держали её, когда она плакала. Руки, которые спасли сегодня жизнь человеку. — Всё, — сказал Лазарев, откладывая инструменты. — Пациент в реанимацию. — Хорошая работа, — сказала Павлова, снимая перчатки. — Спасибо. — Взаимно, — он взглянул на неё, и в его глазах было что-то, от чего у неё внутри всё перевернулось. — Ирина Алексеевна, — Хромов подошёл к ней, когда они выходили из операционной. — Можно вас на минуту? Они отошли в сторону. — Я знаю, что вы завтра встречаетесь с Кривицким, — тихо сказал Хромов. — И знаю, что Костя об этом знает и сдерживается из последних сил. — Это не мои проблемы, — сухо ответила Павлова. — Ваши, — Хромов посмотрел на неё внимательно. — Потому что вы небезразличны моему пасынку. А он вам. И если вы сделаете выбор, руководствуясь страхом, а не сердцем, вы оба будете несчастны. — Я главный врач, Иван Николаевич. Я принимаю решения головой, а не сердцем. — В работе — да. А в жизни иногда стоит слушать другое, — он кивнул и ушёл. Павлова осталась стоять в коридоре, глядя ему вслед. *** На следующий день, перед самым уходом, Павлова столкнулась с Лазаревым в коридоре. Она была в обычном костюме, с сумкой, готовая ехать на ужин. Он — в хирургической шапочке, которую забыл снять после операции. — Вы куда, Ирина Алексеевна? — спросил он, и голос его был подчёркнуто спокоен. — По личным делам, — ответила она, проходя мимо. — К Кривицкому? — он взял её за локоть, не сильно, но настойчиво. — Это не ваше дело, Лазарев. Отпустите. — Не отпущу, — он развернул её к себе. — Вы собираетесь с ним встречаться? После того, как он вас бросил? После того, как он не приехал, когда вы лежали в клинике? После того, как он не звонил два года? — А вы? — Павлова вырвала руку, шагнула к нему. — Вы кто такой, чтобы указывать мне? Сосед? Коллега? Бывший друг моего мёртвого любовника? Лазарев побледнел. Она ударила в больное место, и оба это знали. — Не смей, — прошептал он. — Не смей так говорить об Олеге. — А ты не смей лезть в мою жизнь! — она уже кричала, не обращая внимания на медсестёр, которые выглядывали из-за углов. — Я сама решаю, с кем мне быть! И если я захочу сойтись с Кривицким — я это сделаю! И ты не имеешь права мне запрещать! — Он тебя не достоин! — Лазарев тоже сорвался на крик. — Он обычный торгаш, который думает только о бабле! Он не любит тебя! Он хочет удочерить Марьяшу, чтобы привязать тебя к себе! — А ты откуда знаешь, что он чувствует?! — Павлова была в ярости. — Ты, который десять лет молчал о том, что Олег умирает! Ты, который уехал в Краснодар, когда я была в депрессии! Ты, который… — Я молчал, потому что он просил! — заорал Лазарев, и в его голосе было столько боли, что она замолчала. — Он на коленях умолял меня не говорить тебе! Он сказал: «Кость, если она узнает, она не сможет жить. Она будет сидеть у моей постели, будет плакать, а я не хочу, чтобы она видела, как я гнию». Ты понимаешь? Он любил тебя так, что выбрал умереть в одиночестве, только чтобы ты не страдала! Павлова стояла, не двигаясь. Слёзы текли по её щекам, но она их не замечала. — А я, — Лазарев сжал кулаки, — я держал его за руку, когда он умирал. Я слышал, как он шептал твоё имя. Я видел, как он улыбнулся, когда услышал крик Марьяши. И я поклялся, что буду беречь вас. Обеих. И я не позволю какому-то проходимцу разрушить то, что он любил больше жизни. — Ты не имеешь права, — прошептала Павлова, но её голос дрожал. — Ты не имеешь права решать за меня. — А ты имеешь право выходить замуж за человека, который тебя не любит? — он шагнул к ней. — Потому что я вижу, Ира. Я вижу, как ты смотришь на него. Ты не любишь Кривицкого. Ты просто боишься остаться одна. Ты боишься, что никто не захочет быть с тобой, с твоим характером, с твоей работой, с твоим прошлым. — Замолчи! — Не замолчу! — он уже не кричал, он говорил тихо, но каждое слово било наотмашь. — Ты — лучшая женщина, которую я знаю. Самая сильная, самая красивая, самая… самая. И если ты выйдешь замуж за Кривицкого, ты будешь несчастна. А я не хочу, чтобы ты была несчастна. Потому что я… Он замолчал, словно подавился словами. — Потому что ты что? — спросила Павлова, и в её голосе было что-то, чего она сама не узнавала. — Потому что я люблю тебя, — выдохнул Лазарев. — Люблю. С того самого дня, как ты вошла в операционную в первый раз. С того момента, как ты сказала Брагину, что он дурак, а потом поцеловала его. Я любил вас обоих. И когда его не стало, я уехал, потому что не мог видеть тебя каждый день и не иметь права быть рядом. Павлова смотрела на него, и мир вокруг неё рушился и строился заново. — Ты… — начала она, но не закончила. В этот момент из-за угла вышел Хромов. Он, видимо, слышал всё, потому что лицо его было серьёзным, но не осуждающим. — Кость, — сказал он. — Иди в ординаторскую. Остынь. — Я не пойду, — Лазарев не сводил глаз с Павловой. — Пойдёшь, — Хромов взял его за плечо, развернул. — Сейчас не время. Оба на взводе. Поговорите потом, когда успокоитесь. Лазарев сопротивлялся, но Хромов был старше, сильнее, спокойнее. — Ира, — Костя обернулся уже в дверях. — Я не возьму свои слова обратно. Думай, что хочешь, но я сказал правду. Он вышел. Павлова осталась стоять в коридоре, глядя на закрытую дверь. — Ирина Алексеевна, — Хромов подошёл к ней. — Я не буду давать советов. Скажу только одно: Кость не умеет врать. Ни в операционной, ни в жизни. — Я знаю, — прошептала она. — Идите домой, — мягко сказал Хромов. — Отдохните. А завтра… завтра решите, что для вас важнее. Павлова кивнула, развернулась и пошла к выходу. Она не помнила, как села в такси, как приехала домой, как разулась. В квартире было тихо — Марьяша спала у соседки, оставленная на вечер. Она села на кухню, взяла телефон. На экране высветилось сообщение от Кривицкого: «Жду в ресторане. Ты где?» Она посмотрела на это сообщение, потом на дверь, за которой была квартира Лазарева. И поняла, что ответа на вопрос, что делать, у неё нет.