Письмо из прошлого 2. Право на счастье.

Она проснулась от того, что кто-то дышал ей в затылок. Тёплое, ровное дыхание, рука, лежащая на её талии, и запах — мужской, знакомый, с нотками кофе и дезинфектора, который, казалось, въелся в кожу навсегда. Лазарев. Он остался. Опять. Павлова не шевелилась, боясь спугнуть это мгновение. За окном только начинало светать, в комнате было полутемно, и в этой полутьме она чувствовала себя защищённой. Как в утробе. Как тогда, в ту ночь, когда он нашёл её на полу и усадил к себе на колени. Как вчера, когда они лежали, обнявшись, и она впервые за шесть лет уснула без снов. — Ты не спишь, — сказал он хриплым со сна голосом. — Не сплю, — ответила она, не оборачиваясь. — Думаешь? — Думаю. — О чём? — О том, что ты снова здесь. И что мне это нравится. Он придвинулся ближе, уткнулся носом ей в шею, вдохнул. — Мне тоже нравится. Мне всё нравится. Даже твои утренние ворчания. — Я не ворчу, — она повернулась к нему, упёрлась ладонью в его грудь. — Я констатирую факты. — Констатируй дальше, — он поймал её руку, поцеловал пальцы. — Я люблю, когда ты констатируешь. — Ты ненормальный, — сказала она, но голос её был мягким. — Ненормальный по тебе, — согласился он. — Окончательно и бесповоротно. Она хотела ответить что-то язвительное, но не успела — в дверь спальни постучали, и голос Марьяши, бодрый и звонкий, разнёсся по всей квартире: — Мам! Дядя Костя! Вставайте! Мы с Ильёй уже завтрак приготовили! Павлова и Лазарев переглянулись. — Завтрак? — переспросил он. — Они умеют готовить завтрак? — Если это бутерброды из того, что найдут в холодильнике, то да, — Павлова села, поправила волосы. — Идём, пока они кухню не разнесли. Они вышли в коридор, и Павлова остановилась. Марьяша и Илья стояли у кухонного стола, торжественно выложив на тарелки хлеб, сыр, колбасу, яблоки и… шоколадные конфеты. Масло лежало рядом неровным куском, нож был воткнут в доску. — Мы сделали завтрак! — объявила Марьяша. — Сами! — Мы хотели как лучше, — добавил Илья, глядя на отца с надеждой. — Лучше и не придумаешь, — Лазарев подошёл, взъерошил обоим волосы. — Шоколад на завтрак — это гениально. Я всегда мечтал. — Не всегда, — заметила Павлова, но в её голосе не было осуждения. — Ладно, садитесь. Сейчас кофе сварю. Она включила кофеварку, поставила чайник. Дети уже уселись за стол, наперебой рассказывая, как они резали хлеб (Илья резал, Марьяша держала) и почему масло получилось неровным (оно было холодное). Лазарев слушал, кивал, улыбался, и Павлова смотрела на него и думала: как же так получилось, что она десять лет не замечала, какой он? Как не видела, что он — это именно то, что ей нужно? Потому что ты боялась, — ответил внутренний голос. — Потому что после Брагина ты запретила себе чувствовать. Потому что Лазарев был слишком близко. Слишком похож. Слишком… — Ир, — он подошёл сзади, обнял её за талию, уткнулся носом в макушку. — Ты чего задумалась? — Ни о чём, — она отклонилась, прислонилась к нему спиной. — Просто смотрю. — На что? — На счастье, — тихо сказала она. — Наверное. Он не ответил, только прижал её крепче. — Дядя Костя, — крикнула Марьяша, — а вы будете с нами жить теперь? Всегда? — Шунь, — Павлова отстранилась, повернулась к дочери. — Это сложный вопрос. — А чего сложного? — Марьяша надула губы. — Вы же любите друг друга. Я вижу. — Откуда ты… — начала Павлова, но Лазарев перебил её, улыбнувшись: — Да, Марья, мы любим друг друга. И я очень хочу жить с вами. Но это должно быть решение мамы. Понятно? — Понятно, — девочка вздохнула, как взрослая. — Мам, ты подумай. А я подожду. — Спасибо, Шунь, — Павлова не выдержала, рассмеялась. — Обязательно подумаю. --- После завтрака дети ушли одеваться, а Павлова мыла посуду. Лазарев сидел за столом, смотрел на неё, и она чувствовала его взгляд спиной. — Кость, — сказала она, не оборачиваясь. — Ты так смотришь, что у меня посуда из рук выпадает. — Не выпадает, — спокойно ответил он. — Ты слишком опытный хирург, чтобы ронять посуду. — Ты меня смущаешь. — Хорошо. Значит, я делаю всё правильно. Она усмехнулась, вытерла руки, повернулась к нему. — Кость, а ты не боишься? Что у нас не получится? Что я слишком… сложная? — Боюсь, — честно сказал он. — Но я больше боюсь не попробовать. Я и так ждал десять лет. Больше не хочу. — А если я не умею быть счастливой? — она села напротив. — Если я привыкла быть одна, командовать, всё контролировать? Если я не смогу… довериться? — Ир, — он взял её за руки. — Ты уже доверилась. Ты позвонила мне в ту ночь, когда Марьяша пропала. Ты разрешила мне остаться. Ты спишь в моих объятиях. Это и есть доверие. — Но я всё равно боюсь, — прошептала она. — Я боюсь, что ты уйдёшь, как Гена. Что однажды поймёшь, что я не стою того, что ты… — Не смей, — он резко притянул её к себе, усадил на колени. — Не смей говорить, что ты не стоишь. Ты стоишь всего. Ты — лучшее, что было в моей жизни. И я никуда не уйду. Даже если ты будешь меня гнать. Она прижалась к нему, чувствуя, как колотится сердце — её или его, уже не разобрать. — Гена ушёл, потому что я не могла его полюбить, — сказала она тихо. — Не так, как он хотел. Я пыталась. Но внутри было пусто. А он хотел заполнить эту пустоту собой, а я не пускала. — А теперь? — спросил он, гладя её по спине. — А теперь… — она подняла голову, посмотрела ему в глаза. — Теперь пустота заполняется. Сама собой. Без усилий. Он поцеловал её — нежно, бережно, как будто она была из стекла. Она ответила, и в этом поцелуе было обещание. — Мам! — донеслось из комнаты. — Я не могу найти второй носок! — Иду! — крикнула Павлова, но не двинулась с места. — Иди, — Лазарев усмехнулся, отпуская её. — А я пока Илью соберу. В школу пора. Она встала, но на пороге обернулась. — Кость, — сказала она. — Ты правда считаешь Марьяшу своей? — Правда, — он посмотрел на неё серьёзно. — Она твоя дочь. А ты — моя. Значит, и она моя. Если ты, конечно, не против. Она не ответила, только улыбнулась и вышла. --- В Склифе день начался с планерки. Павлова, как всегда, была строга, собрана, непроницаема. Лазарев сидел в первом ряду, слушал, кивал, но она чувствовала его взгляд. Постоянно. Как только она поднимала глаза — встречалась с его голубыми зрачками, и внутри что-то переворачивалось. — Лазарев, — сказала она после планерки, когда все разошлись. — Вы сегодня на операции? — Да, Ирина Алексеевна. В одиннадцать. Холецистэктомия, плановая. — Хорошо. Я буду ассистировать. — Непременно, — он улыбнулся, и она почувствовала, как кровь приливает к щекам. — Прекратите на меня так смотреть, — сказала она тихо, чтобы никто не слышал. — Как? — Как на… как на десерт. — А вы и есть десерт, — он подошёл ближе, взял её за руку под прикрытием папки с документами. — Самый сладкий. — Лазарев! — она попыталась вырвать руку, но он держал крепко. — Что, Ирина Алексеевна? — его глаза смеялись. — Я просто помогаю вам с папкой. Она тяжёлая. — Отпустите, — прошипела она, оглядываясь. — Увидят. — Пусть видят. Я не стесняюсь. Он разжал руку, но успел провести большим пальцем по её запястью, там, где бился пульс. Пульс был бешеный. — Вы… вы невыносимы, — сказала она, отступая на шаг. — Знаю, — он улыбнулся. — Вы мне это говорите каждый день. Она развернулась и ушла, чувствуя его взгляд спиной. --- Операция прошла успешно. Лазарев работал как всегда — чётко, быстро, с хирургической грацией, которую Павлова всегда ценила, даже когда ненавидела его. После операции они вышли в коридор, и он, не обращая внимания на медсестёр, обнял её за плечи. — Хорошая работа, — сказал он. — Руки убери, — ответила она, но не отстранилась. — Не уберу. Я устал, мне нужна опора. — Ты хирург, ты не имеешь права уставать. — А я не хирург. Я твой мужчина. И я имею право. — Ты не… — начала она, но он прижал её к себе, и слова застряли в горле. — Я твой, — сказал он тихо, ей в ухо. — И ты моя. Признай это уже, Ир. — Здесь? Сейчас? — она подняла голову, посмотрела на него. — Здесь и сейчас. И всегда. Она не ответила, но и не оттолкнула. Так они и стояли в коридоре, обнявшись, пока Нина, вышедшая из ординаторской, не охнула и не скрылась обратно. — Вот теперь точно все узнают, — сказала Павлова. — И что? — он поцеловал её в висок. — Ничего, — она вздохнула. — Пойдём, разберём истории болезней. --- В ординаторской, куда они зашли за документами, он снова притянул её к себе, усадил на стол, встал между её колен. — Кость, — она упёрлась ладонями ему в грудь. — Мы на работе. — Мы в ординаторской, — поправил он. — И никого нет. — Могут войти. — Не войдут. Нина теперь будет стоять на стреме. Она у нас романтик. — Ты её подкупил? — Никого я не подкупал, — он провёл пальцами по её щеке, по скуле, по губам. — Просто она хочет, чтобы ты была счастлива. — А ты хочешь? — Я хочу, чтобы ты была моей. Он поцеловал её, и она забыла, где они, который час, кто может войти. В этом поцелуе было всё, чего она боялась и чего ждала. Страсть, нежность, обещание. — Я люблю тебя, — прошептал он, отрываясь от её губ. — Люблю, дуру. С первого дня. — Я тоже, — ответила она, и это было так легко, так правильно, что она удивилась, почему не сказала раньше. — Я тоже тебя люблю. Он замер, глядя на неё. — Повтори, — попросил он. — Люблю, — она провела пальцами по его щетине. — Люблю, Кость. Прости, что заставила ждать. — Ждал бы и дольше, — он снова поцеловал её, и этот поцелуй был глубже, жарче. — Только не уходи. Никогда не уходи. — Не уйду, — она обхватила его ногами за талию, притянула ближе. — Не уйду. Он сжал её бёдра, прижался всем телом, и она почувствовала, как он возбуждён, как она сама горит. — Ир, — его голос сел. — Мы не можем здесь. — Можем, — она потянула его за ворот халата. — Дверь закрыта. И я хочу тебя. Сейчас. — Ты уверена? — Я никогда не была так уверена. Он снова поцеловал её, и этот поцелуй был уже не нежным — жадным, голодным, как будто он ждал этого десять лет и больше не мог ждать ни секунды. Его руки скользнули под её халат, под блузку, нащупали застёжку бюстгальтера. Она помогала ему, дышала часто, глотая воздух. — Кость, — прошептала она, когда он припал губами к её шее. — Кость, я… — Тш-ш, — он прижал палец к её губам. — Ничего не говори. Просто будь здесь. Она была здесь. В его руках, на столе ординаторской, с документами, которые разлетелись по полу, с халатом, который сполз с плеч. Она была здесь, и это было правильно. А потом в дверь постучали. — Ирина Алексеевна! — голос Нины был взволнованным. — Кривицкий пришёл. Говорит, ему нужно срочно вас видеть. Павлова и Лазарев замерли. Она посмотрела на него — его лицо было напряжённым, но он кивнул, отстраняясь. — Иди, — сказал он, помогая ей поправить одежду. — Я догоню. — Кость… — Всё хорошо, — он поцеловал её в лоб. — Иди. Я разберусь. --- Кривицкий ждал её в кабинете. Он стоял у окна, в идеальном костюме, с букетом роз, и вид у него был такой, будто он здесь хозяин. — Ира, — сказал он, поворачиваясь. — Я пришёл поговорить. Ты не отвечала на мои сообщения. — Гена, я занята, — она села за стол, не приглашая его сесть. — У меня много работы. — Я знаю, что ты встречаешься с Лазаревым, — перебил он. — Мне сказали. — Кто сказал? — Не важно. Это правда? — Правда, — она посмотрела на него прямо. — Мы вместе. Кривицкий побледнел. Букет в его руках дрогнул. — Ты… ты серьёзно? С ним? С этим… с Лазаревым? Ира, ты сошла с ума? Он же друг Брагина! Он молчал о его болезни! Он бросил тебя, когда ты нуждалась в поддержке! — Он не бросал, — голос Павловой был спокоен, но в нём чувствовалась сталь. — Он уехал, потому что не мог смотреть, как я страдаю по Олегу. И потому что я не давала ему шанса. — А я? — Кривицкий шагнул к столу. — Я был рядом! Я заботился о тебе, о Марьяшке! Я любил вас! — Ты любил? — она встала. — Ты уехал в Израиль, когда я лежала в клинике! Ты не звонил полгода! Ты вернулся только тогда, когда узнал, что я снова главврач, что у меня всё наладилось! — Это не так! — он ударил букетом по столу, лепестки разлетелись. — Я вернулся, потому что понял, что не могу без вас! Я люблю Марьяшку! Я хочу её удочерить! — Марьяшка не нуждается в удочерении, — раздался голос от двери. Они обернулись. Лазарев стоял на пороге, прислонившись к косяку, скрестив руки на груди. Его лицо было спокойным, но в глазах горел огонь. — Какого чёрта ты здесь делаешь? — Кривицкий повернулся к нему. — Это не твоё дело! — Моё, — Лазарев вошёл, закрыл дверь. — Ира — моя женщина. Марьяшка — моя дочь. И я не позволю тебе давить на них. — Твоя дочь? — Кривицкий усмехнулся. — Она тебе не дочь! Она дочь Брагина! И ты это знаешь! — Я знаю, — спокойно ответил Лазарев. — Но я люблю её. Как свою. И она меня любит. А ты — ты просто пытаешься купить их цветами и обещаниями. — Я их не покупаю! — Кривицкий повысил голос. — Я предлагаю им семью! Стабильность! Будущее! — Ты предлагаешь им себя, — парировал Лазарев. — Со своими тараканами, с желанием контролировать, с ревностью. Ты хочешь быть главным, Гена. Но Ира не нуждается в том, чтобы ею командовали. Ей нужен партнёр. Равный. — А ты — равный? — Кривицкий шагнул к нему. — Ты, который десять лет молчал о смерти её любимого? Ты, который сбежал в Краснодар, когда стало тяжело? — Я молчал, потому что Олег просил, — Лазарев не отступил. — А уехал, потому что не мог видеть, как она страдает. Я не бежал, Гена. Я ждал. И дождался. — Хватит! — Павлова встала между ними. — Прекратите! — Ир, — Кривицкий посмотрел на неё умоляюще. — Дай мне шанс. Мы можем всё начать заново. Я изменился. — Не изменился, — она покачала головой. — Ты всё тот же Гена, который хочет быть первым. Но я не могу дать тебе это. Я никогда тебя не любила. И не полюблю. Прости. Кривицкий замер. Потом медленно кивнул, поднял упавшие розы, поставил их на стол. — Жаль, — сказал он. — Я действительно тебя любил. Он вышел, не оглядываясь. Павлова опустилась на стул, чувствуя, как дрожат ноги. — Ир, — Лазарев подошёл, встал на колени, взял её руки в свои. — Ты как? — Нормально, — она выдохнула. — Устала. — Всё будет хорошо, — он поцеловал её пальцы. — Я здесь. — Я знаю, — она посмотрела на него. — Кость, а ты правда считаешь Марьяшку своей дочкой? — Правда, — он улыбнулся. — Она твоя. Значит, моя. Если ты, конечно, не против. — Не против, — она провела рукой по его волосам. — Не против. --- Вечером, когда дети уснули, Павлова осталась одна. Лазарев ушёл к себе — нужно было проверить Ильины уроки, поговорить с мамой по телефону. Она сидела на кухне, пила чай, и вдруг почувствовала, что в квартире слишком тихо. Она встала, прошла в спальню, открыла шкаф. На верхней полке, в дальней коробке, лежали вещи, которые она не трогала годами. Фотографии, письма, засушенный цветок. Она достала коробку, села на кровать, открыла. Сверху лежала фотография — Брагин, молодой, смеющийся, с гитарой в руках. Они отдыхали на даче, она снимала, а он строил рожицы. — Дурак, — прошептала она, проводя пальцем по его лицу. — Какой же ты дурак. Она перебирала фотографии, письма, маленькие записки, которые он ей оставлял. «Павлова, не забудь поесть». «Павлова, ты прекрасна, когда злишься». «Павлова, я люблю тебя. Навсегда». — Навсегда не получилось, — сказала она вслух. — Но ты знал. Знал, что не получится. Она вспомнила их последнюю встречу. За день до того, как он исчез. Он пришёл к ней в кабинет, обнял, поцеловал. Сказал: «Ир, что бы ни случилось, помни: ты — лучшее, что было в моей жизни». Она отмахнулась, сказала, что он слишком пафосный. А он улыбнулся и ушёл. — Я не знала, — прошептала она. — Я не знала, что ты умираешь. Я думала, ты просто ушёл. Я ненавидела тебя. Ты хотел, чтобы я ненавидела? Она взяла одно из писем — то самое, которое он написал ей перед смертью. Копию, которую ей дала Нарочинская. Перечитала: «Я не хотел умирать на глазах твоих, вызывая страх и жалость. Тогда ты никогда с другим бы не осталась, изо дня в день за наше прошлое хватаясь. Прости, что обманул тебя — так было лучше… Для тебя — когда-то моей половины. Прости спектакль мой, я искренне тебя любил… И люблю даже сейчас, на последнем вздохе…» Слёзы текли по её щекам. Она не вытирала их. — Олег, — сказала она. — Я простила тебя. Давно. И я нашла того, с кем могу быть счастлива. Он твой друг. Он любит меня. И он любит нашу дочь. Ты бы хотел, чтобы так было? Она ждала ответа, но в комнате было тихо. Только часы тикали на стене. — Я люблю тебя, — прошептала она. — Всегда буду любить. Но теперь я люблю и его. И это правильно. Ты бы хотел, чтобы я была счастлива. Я буду. Она убрала письмо в коробку, закрыла её. Но не спрятала в шкаф — поставила на комод. Не прятать. Помнить. Но жить дальше. В этот момент дверь открылась. Лазарев вошёл, увидел её заплаканную, увидел коробку на комоде. — Ир, — он подошёл, сел рядом. — Ты… ты плакала? — Немного, — она вытерла лицо. — Я прощалась с ним. По-настоящему. Он обнял её, прижал к себе. — Всё хорошо, — сказал он. — Ты имеешь право. Он был частью твоей жизни. Всегда будет. — Я знаю, — она прижалась к нему. — Кость, ты не ревнуешь? — Нет, — он поцеловал её в макушку. — Я благодарен ему. За то, что он любил тебя. За то, что он сделал тебя счастливой. За то, что он подарил тебе Марьяшку. — Он бы хотел, чтобы мы были вместе, — сказала она. — Я знаю. — Я тоже знаю, — он взял её лицо в ладони, посмотрел в глаза. — Ир, я обещаю тебе. Я буду любить тебя. Всегда. Я не умру, не сказав правду. Я не уеду, когда станет тяжело. Я буду рядом. Что бы ни случилось. — Обещаешь? — Обещаю. Он поцеловал её, и в этом поцелуе было прощание с прошлым и начало будущего. --- На следующее утро Лазарев пришёл к ним с Ильёй. Марьяша встретила их на пороге с криком: — Дядя Костя! Илья! Смотрите, что я нарисовала! Она протянула рисунок — на нём были нарисованы четыре фигурки: мама, дядя Костя, Илья и она сама. Вокруг был дом, солнце и огромная радуга. — Это наша семья, — сказала Марьяша. — Я так хочу. Лазарев опустился на корточки, взял рисунок. — Красиво, — сказал он. — А где заяц? — Заяц внутри, — Марьяша показала на кармашек на её платье. — Он там живёт. — Здорово. А можно, я повешу этот рисунок у себя на работе? Чтобы все видели. — Можно! — девочка просияла. — А ты правда хочешь быть нашей семьёй? — Правда, — он обнял её, прижал к себе. — Очень хочу. — А ты будешь моим папой? — спросила Марьяша, и в её голосе было столько надежды, что у Павловой, стоявшей в дверях, перехватило дыхание. — Буду, — сказал Лазарев. — Если ты хочешь. — Хочу, — Марьяша обняла его за шею. — Я всегда хотела, чтобы у меня был такой папа. Как ты. Павлова вышла из-за угла, присела рядом. — Шунь, — сказала она. — Ты уверена? — Уверена, — девочка посмотрела на маму. — Гена хороший, но он не наш. А дядя Костя — наш. Правда, Илья? — Правда, — Илья подошёл, встал рядом. — Он всегда наш. Мы теперь одна семья. Павлова посмотрела на Лазарева. Он смотрел на неё, и в его глазах была любовь. И благодарность. И надежда. — Одна семья, — повторила она. — Значит, будем одной семьёй. --- Ночью, когда дети уснули, они сидели на кухне, пили вино и смотрели в окно. — Кость, — сказала Павлова. — Ты правда хочешь жить с нами? — Правда, — он взял её за руку. — Но я не буду торопить. Решай сама. — Я уже решила, — она посмотрела на него. — Переезжай. Сегодня. Завтра. Когда хочешь. — Ир… — Я не хочу больше быть одна, — перебила она. — Я не хочу, чтобы ты уходил к себе, когда я хочу, чтобы ты был рядом. Я не хочу, чтобы Марьяшка просыпалась и не видела тебя. Я хочу, чтобы мы были вместе. Всегда. Он не ответил. Просто притянул её к себе, поцеловал. Долго, нежно, как будто хотел запомнить этот миг навсегда. — Я перееду завтра, — сказал он, когда они оторвались друг от друга. — Если ты не передумаешь. — Я не передумаю, — она улыбнулась. — Я никогда не была так уверена. Он подхватил её на руки, понёс в спальню. Она смеялась, требовала опустить, но он только крепче сжимал объятия. — Кость, с ума сошёл? Дети! — Дети спят, — он опустил её на кровать, навис сверху. — А я хочу спать с тобой. В одной кровати. Всю ночь. — И весь день? — спросила она, обвивая его шею руками. — И весь день, — он поцеловал её. — И всю жизнь.