Письмо из прошлого 2. Право на счастье.

Ей приснился Брагин. Это был не тот сон, где он умирал, где она искала его по пустым квартирам, где кричала в трубку и слышала «абонент недоступен». Это был другой сон. Тот самый, который она видела в день, когда Нина принесла письмо. Они стояли на балконе его квартиры. Москва внизу ещё спала, только редкие огни такси разрезали предрассветную дымку. Он обнимал её со спины, уткнувшись носом в макушку, и говорил что-то смешное про соседей, которые вечно жалуются на шум. — Олег, — сказала она во сне. — Ты знал, что умрёшь? Он замер. Потом медленно развернул её к себе, заглянул в глаза. — Знал, — ответил он, и голос его был спокойным. — Знал, Ир. — Почему не сказал? — Потому что ты бы не отпустила. Ты бы сидела у моей постели, плакала, сходила с ума. А я не хотел, чтобы ты видела, как я гнию. Я хотел, чтобы ты запомнила меня таким. Живым. — Я ненавидела тебя, — прошептала она. — Шесть лет я ненавидела тебя за то, что ты ушёл. — Я знаю, — он улыбнулся, и в его улыбке была грусть. — Но теперь ты простила. Я видел. Ты простила меня в тот день, когда сожгла письмо. — Я люблю его, — сказала она. — Костю. Я люблю его. — Я знаю, — он коснулся её щеки. — Он хороший. Он всегда был хорошим. Я рад, что вы нашли друг друга. — Ты не ревнуешь? — Я на том свете, Ир. Мне уже не до ревности. — Он усмехнулся. — Просто будь счастлива. Ты заслужила. — Олег… — Не плачь, — он вытер слезу, которой не было. — Я всегда с тобой. В Марьяшке. В твоих воспоминаниях. В тех шалашах, которые вы теперь будете строить с ним. Она хотела что-то сказать, но он покачал головой. — Иди, — сказал он. — Он ждёт. И не возвращайся. Живи, Ир. По-настоящему. Он поцеловал её в лоб, и мир начал таять. — Олег! — крикнула она, но его уже не было. --- Она проснулась от того, что кто-то гладил её по щеке. — Ир, — голос Лазарева был тихим, встревоженным. — Ир, ты кричала во сне. Она открыла глаза. Он сидел рядом на кровати, в футболке, с взъерошенными волосами, и смотрел на неё с беспокойством. За окном уже светало, в комнате было серо и тихо. — Мне приснился Олег, — сказала она, садясь. — Он… он сказал, чтобы я жила. По-настоящему. Лазарев молчал, гладя её по спине. — Он сказал, что рад, что мы вместе, — продолжила она. — Что он всегда будет со мной. В Марьяшке. В воспоминаниях. — А в шалашах, — добавил Лазарев. — Ты мне про них рассказывала. Она подняла голову, посмотрела на него. — Ты не ревнуешь? — Нет, — он улыбнулся. — Я благодарен ему. Он дал тебе жизнь. Он дал тебе Марьяшку. Он научил тебя любить. А я… я просто продолжил. — Ты не просто, — она прижалась к нему. — Ты — моё настоящее. Моё будущее. — И твоё прошлое? — спросил он, обнимая её. — И прошлое, — она поцеловала его в шею. — Ты был в нём всегда. Я просто не замечала. — Заметила, — он усмехнулся. — Через десять лет. — Лучше поздно, чем никогда. — Точно, — он отстранился, заглянул ей в глаза. — Ир, ты как? Хочешь поговорить? — Не хочу, — она покачала головой. — Хочу, чтобы ты меня обнял. И чтобы мы не вставали сегодня. Хотя бы на час. — Дети встанут через полчаса, — напомнил он. — Значит, у нас есть полчаса, — она легла, потянула его за собой. — Иди сюда. Он лёг рядом, прижал её к себе, и они лежали молча, слушая, как за окном просыпается город. И в этой тишине было что-то такое, что не нужно объяснять словами. --- Через два дня, после утренней планерки, Павлова зашла в свой кабинет и замерла. На её столе стояла огромная ваза с пионами. Белыми, розовыми, бордовыми — такими, какие она любила. Цветов было так много, что они закрывали половину столешницы. Рядом лежала записка, сложенная треугольником. Она развернула. Почерк Лазарева, крупный, размашистый: «Ирине Алексеевне Павловой, самому лучшему главному врачу, самому лучшему хирургу и самой красивой женщине на свете. Просто потому, что вы этого заслуживаете. Ваш сосед, коллега и… К.Л.» Она улыбнулась, спрятала записку в ящик стола, села работать. Но через пять минут дверь открылась, и в кабинет вошёл Лазарев. — Ирина Алексеевна, — сказал он официальным тоном. — Вы видели цветы? Я распорядился, чтобы их принесли. — Видела, — она не подняла головы. — Вы перестарались, Лазарев. — Никогда, — он подошёл к столу, наклонился, как будто рассматривая пионы, и шепнул ей на ухо: — Ты прекрасна. И я люблю тебя. — Лазарев! — она покраснела, оглядываясь на дверь. — Вы на работе! — Я знаю, — он выпрямился, улыбнулся. — Просто хотел убедиться, что цветы вам понравились. — Они прекрасны, — призналась она тихо. — Спасибо. — Всегда пожалуйста, — он развернулся и вышел, оставив её смотреть на пионы и улыбаться. --- В ординаторской, куда она зашла через час, её ждал сюрприз. На столе, среди чашек и медицинских журналов, стояла маленькая вазочка с одним пионом. Рядом — записка: «Этот — чтобы вы не забывали, что я думаю о вас каждую минуту. К.Л.» Она схватила записку, сунула в карман халата и вышла, стараясь не встречаться взглядом с хихикающей Ниной. — Ирина Алексеевна, — окликнула её Нина. — У вас что, аллергия на пионы? Вы красная вся. — Нет, — отрезала Павлова. — Просто душно. — Душно, да, — Нина прыснула. — Особенно когда Лазарев рядом. — Нина! — Павлова обернулась, и в её глазах был лёд. — Ещё одно слово — и вы отправитесь работать в морг. На месяц. — Молчу, молчу! — Нина подняла руки, но улыбка с её лица не исчезла. --- В пятницу у Марьяши был утренник в детском саду. Павлова взяла выходной, Лазарев отпросился с дежурства. Они пришли вместе — с Ильёй, с цветами для воспитательницы, с огромным букетом для Марьяши. — Ты как принцесса, — сказал Лазарев, вручая девочке букет из мелких роз. — Самая красивая. — А ты как принц! — Марьяша, в пышном розовом платье и короне из картона, сияла. — Мам, смотри, какие цветы! — Вижу, — Павлова улыбнулась, глядя, как Лазарев поправляет у девочки бант, как целует её в щёку, как шепчет что-то смешное, от чего Марьяша хохочет. Утренник прошёл на ура. Марьяша читала стихи, пела песенку про весну, танцевала с другими девочками. Илья сидел рядом с Павловой, смотрел на сцену и иногда комментировал: — Марьяша лучше всех танцует. Правда, тётя Ира? — Правда, — соглашалась Павлова. — А ты бы хотел выступить? — Я в школе буду, — серьёзно ответил Илья. — На линейке. Мы стихи учим. — Придёшь к нам в гости после линейки? — спросила Павлова. — Сделаем праздник. — Можно? — Илья посмотрел на отца. — Конечно, — Лазарев обнял сына за плечи. — Мы теперь одна семья. Значит, всё вместе. После утренника они пошли гулять в парк. Дети бегали по дорожкам, кормили голубей, катались на каруселях. Павлова и Лазарев шли рядом, держась за руки. — Смотри, — сказал Лазарев, кивнув на скамейку. — Помнишь, мы здесь сидели десять лет назад? После той операции, когда спасли мальчика с травмой позвоночника. — Помню, — Павлова удивилась. — Ты тогда сказал, что я слишком много работаю и мне нужно выходить на свежий воздух. — А ты сказала, что я лезу не в своё дело, — усмехнулся он. — И что если я ещё раз открою рот, ты меня уволишь. — Я была стервой, — призналась она. — Ты была стервой, — согласился он. — Но я уже тогда на тебя засматривался. Думал: какая же она красивая, когда злится. — Ты ненормальный, — она рассмеялась. — Ненормальный по тебе, — он притянул её к себе, поцеловал в висок. — И это навсегда. — Мам! — донеслось от карусели. — Смотри, как высоко! — Смотрю, Шунь! — крикнула Павлова, не отпуская его руки. Они стояли так, обнявшись, смотрели на детей и чувствовали, что это и есть счастье. Простое, настоящее, без пафоса и обещаний. --- Вечером того же дня, когда дети уснули, Павлова сидела на кухне с Ниной и Мариной. Лазарев увёл Илью домой, обещал вернуться через час. — Ну, рассказывай, — Нина пододвинулась ближе. — Как вы? Всё серьёзно? — Всё серьёзно, — Павлова налила себе чаю. — Он переезжает к нам на следующей неделе. — Ого! — Нина округлила глаза. — И ты решилась? — Решилась. Я люблю его, Нин. По-настоящему. — А как же Кривицкий? — спросила Марина. — Он больше не появлялся? — Появлялся, — Павлова помрачнела. — Устроил скандал в кабинете. Костя его выгнал. — Молодец Костик, — одобрила Нина. — Я всегда знала, что он мужик с характером. — А ты? — Марина посмотрела на подругу внимательно. — Ты готова к этому? К новым отношениям, к тому, что всё будет по-другому? — Я не знаю, готова ли, — честно ответила Павлова. — Но я хочу попробовать. Он ждал десять лет. Я не могу заставить его ждать ещё. — Десять лет? — Нина присвистнула. — Это серьёзно. — Это больше, чем серьёзно, — сказала Марина. — Ир, ты счастлива? — Счастлива, — Павлова улыбнулась. — Боюсь только. — Чего? — Всего. Что не справлюсь. Что он поймёт, что я не такая, какой он меня представлял. Что уйдёт, как Гена. — Не уйдёт, — твёрдо сказала Нина. — Он не Гена. Он Лазарев. Он десять лет тебя ждал. Такие не уходят. — И потом, — добавила Марина, — ты же не одна. У тебя есть мы. Если что — клизму сделаем. Обоим. Павлова рассмеялась. — Спасибо, подруги. Вы у меня лучшие. — Знаем, — Нина подмигнула. — А теперь давай подробности. Он тебе уже признался? Как это было? Рассказывай! --- Когда подруги ушли, Павлова осталась одна. Лазарев должен был вернуться с минуты на минуту, но что-то задержался. Она сидела на кухне, пила чай и думала о том, что сказала Марина: «Ты готова к этому?» Готова ли она? К новым отношениям, к близости, к тому, чтобы снова открыться? После Брагина она закрылась. После Гены — поставила засов. А теперь пришёл Костя и сломал все замки. Одним своим присутствием. Одним взглядом. Одними цветами, которые он разложил по всей больнице, чтобы она не забывала. В дверь позвонили. Она открыла. Лазарев стоял на пороге, с пакетом в руках. — Ты чего так долго? — спросила она. — Илью укладывал, — он вошёл, разулся. — Он сегодня возбуждённый после утренника. Спрашивал, когда мы переедем. — И что ты сказал? — Сказал, что на следующей неделе. Он обрадовался. Они прошли на кухню. Лазарев сел за стол, Павлова налила ему чаю. — Кость, — сказала она, садясь напротив. — Мне нужно с тобой поговорить. — О чём? — О нас. О том, что было в ординаторской. И о том, что будет. Он поставил чашку, посмотрел на неё внимательно. — Слушаю. — Я… — она помолчала, подбирая слова. — Я хочу тебя. По-настоящему. Но я боюсь. — Чего? — он взял её за руку. — Боюсь, что это будет как с Геной. Что я не смогу… что у меня не получится. Что я слишком… сломана. — Ир, — он сжал её пальцы. — Ты не сломана. Ты просто боялась. Это разные вещи. — А если я не смогу? Если я… если я буду сравнивать? Если я буду думать об Олеге? Если я… — Ир, — он встал, подошёл к ней, опустился на корточки, заглянул в глаза. — Послушай меня. Я не Олег. Я не Гена. Я Костя. И я не требую от тебя ничего. Ни сегодня, ни завтра, ни через месяц. Я буду ждать столько, сколько нужно. — Но ты же мужчина, — прошептала она. — У тебя есть потребности, желания… — Есть, — он усмехнулся. — Но моё главное желание — чтобы ты была счастлива. И чтобы ты была со мной. Всё остальное — вторично. — А то, что было в ординаторской? — спросила она. — Это было… это было наваждение? — Это было желание, — честно сказал он. — Очень сильное. Я хотел тебя так, что готов был взять прямо на столе. Но потом я подумал: а ей это нужно? Или она просто поддалась моменту? И я понял, что не хочу, чтобы наш первый раз был случайным, быстрым, как… как перекур между операциями. Я хочу, чтобы это было особенным. Чтобы ты запомнила. Чтобы ты не пожалела. Она смотрела на него, и в глазах стояли слёзы. — Ты… ты правда такой? — Какой? — он улыбнулся. — Такой… заботливый. Такой… хороший. — Я просто люблю тебя, — он поцеловал её руку. — И я хочу, чтобы ты знала: я никуда не тороплюсь. Мы можем ждать. Месяц, два, год. Сколько нужно. — А если я не захочу никогда? — спросила она. — Захочешь, — он уверенно сказал. — Я сделаю так, что захочешь. Не сейчас, не завтра. Но когда-нибудь. Я подожду. Она не выдержала, притянула его к себе, обняла, уткнулась лицом в плечо. — Кость, — прошептала она. — Ты слишком хороший для меня. — Это ты для меня слишком хорошая, — ответил он, гладя её по спине. — И я не успокоюсь, пока ты это не поймёшь. Они сидели так долго, пока чай на столе не остыл. — Иди спать, — сказал он наконец. — Утро вечера мудренее. — А ты? — спросила она. — А я посижу здесь, подумаю. Потом приду. Она пошла в спальню, но на пороге обернулась: — Кость, ты придёшь? — Приду, — он улыбнулся. — Обязательно. --- Он пришёл через полчаса. Она лежала в кровати, смотрела в потолок и ждала. Услышала шаги, тихое «Ир?», свет, который погас, и его тело рядом, тёплое, родное. — Ты не спишь? — спросил он, ложась. — Не сплю, — она повернулась к нему. — Жду тебя. — А я пришёл, — он обнял её, притянул к себе. — Ты как? — Хорошо. С тобой хорошо. — Ир, — он помолчал. — Можно я тебя поцелую? — Можно, — прошептала она. Он поцеловал её — медленно, нежно, как будто у них была целая вечность. Его губы скользили по её губам, по щекам, по закрытым векам. Она чувствовала, как её тело расслабляется, как уходит напряжение, как хочется быть ещё ближе. — Кость, — выдохнула она. — Тш-ш, — он прижал палец к её губам. — Никакой спешки. Только ты и я. И всё, что мы чувствуем. Он начал медленно, сантиметр за сантиметром, изучать её лицо, шею, ключицы. Его губы были мягкими, горячими, язык — влажным, умелым. Она выгнулась, когда он коснулся чувствительной точки за ухом. — Здесь? — прошептал он, и в его голосе была улыбка. — Ммм, — она не могла говорить. Он спустился ниже, к шее, к ямочке между ключицами. Пальцы его скользнули по её плечам, сняли бретельки ночной рубашки, и ткань сползла вниз, открывая грудь. — Какая ты красивая, — выдохнул он, глядя на неё. — Самая красивая. Она хотела сказать что-то язвительное, но он накрыл губами её сосок, и все мысли исчезли. Его язык кружил вокруг, дразнил, ласкал, а пальцы играли с другим соском, нежно, но уверенно. Она вцепилась в его волосы, выгнулась дугой, чувствуя, как между ног разливается жар. — Кость, — простонала она. — Кость, пожалуйста… — Что, Ир? — он поднял голову, и в его глазах горело желание, но он сдерживал себя. — Что ты хочешь? — Тебя, — выдохнула она. — Я хочу тебя. — А я хочу тебя, — он поцеловал её в живот, в пупок, ниже. — Но не сегодня. Не так. Сегодня я хочу, чтобы ты чувствовала. Только чувствовала. Он спустился ниже, стянул с неё трусики, и она вскрикнула, когда его язык коснулся самого чувствительного места. — Не надо, — прошептала она, пытаясь свести ноги, но он удержал её бёдра. — Кость, не надо, я… — Тш-ш, — он поцеловал её внутреннюю сторону бедра, потом другую. — Доверься мне. Я не сделаю тебе больно. Он вернулся к самому главному, и она забыла, как дышать. Его язык был везде — медленный, ласковый, умелый. Он знал, когда нужно ускориться, когда замедлиться, когда коснуться зубами, когда провести ладонью по животу, успокаивая. Она извивалась под ним, хватала ртом воздух, и всё тело её было как натянутая струна. — Кость, — выдохнула она. — Кость, я… — Давай, — прошептал он, и его язык нажал сильнее. Она взлетела. Тело выгнулось, пальцы впились в простыни, крик застрял в горле, а потом всё исчезло — комната, свет, время. Только волна за волной, накатывающие, сжимающие, отпускающие. Она потеряла сознание на секунду или на минуту — не знала. Когда очнулась, он лежал рядом, гладил её по волосам, целовал влажный висок. — Ты здесь? — спросил он тихо. — Здесь, — прошептала она, не открывая глаз. — Кость, это было… — Не говори ничего, — он прижал её к себе. — Просто отдохни. — А ты? — она попыталась открыть глаза. — А ты что? — А я подожду, — он улыбнулся. — Я уже сказал. Я умею ждать. — Но ты же… — Всё хорошо, — он поцеловал её в лоб. — Для меня твоё удовольствие важнее моего. Я хотел, чтобы ты почувствовала, как это может быть. Когда ты доверяешь. Когда не боишься. Она прижалась к нему, чувствуя, как его возбуждение упирается в её бедро. — Кость, — сказала она. — Я хочу… — Не сейчас, — он покачал головой. — Ты устала. И я не хочу, чтобы ты думала, что я чего-то требую. Мы подождём. До тех пор, пока ты не будешь готова на сто процентов. — А если я уже готова? — Тогда ты скажешь мне об этом завтра. Или послезавтра. Или через неделю. Когда будешь уверена. А сейчас спи. Она хотела возразить, но глаза закрывались. Тепло разливалось по телу, сон накрывал тёплой волной. — Кость, — прошептала она, проваливаясь в сон. — Ты… ты останешься? — Навсегда, — ответил он. — Навсегда, Ир. Она уснула, а он лежал рядом, смотрел на неё и думал о том, что десять лет ожидания стоили того. Что она — лучшее, что было в его жизни. Что теперь он ни за что её не отпустит. --- Она проснулась от запаха выпечки. Открыла глаза — рядом никого, только вмятина на подушке и его футболка, которую он забыл. На тумбочке — записка: «Спи, я сам отведу детей. Завтрак на кухне. Люблю тебя. К.» Она улыбнулась, потянулась, чувствуя, как тело откликается на каждое движение. Внизу живота ещё пульсировало после вчерашнего, и она покраснела, вспомнив, как кричала, как извивалась, как потеряла сознание. — Идиотка, — сказала она себе, но в голосе была нежность. Она встала, надела халат, вышла на кухню. На столе стояла тарелка с пирожками, чашка кофе и маленькая записка: «Пирожки с яблоками. Мама прислала. Ешь, пока тёплые. Я люблю тебя. К.» Она села, откусила пирожок, закрыла глаза. Тёплый, сладкий, с корицей. Как в детстве. Как тогда, когда всё было просто. В дверь позвонили. Она открыла — на пороге стоял Лазарев. — Доброе утро, — сказал он, и в его глазах было столько тепла, что она невольно улыбнулась. — Я отвез Марьяшу в сад, Илью — в школу. Теперь я свободен. — И что ты хочешь делать? — спросила она, отступая, чтобы он вошёл. — Тебя, — прошептал он, обнимая её. — Но я подожду. Он поцеловал её, и в этом поцелуе было обещание. Не торопливое, не жадное — спокойное, уверенное. Обещание того, что будет. Когда она будет готова. Когда перестанет бояться. Когда поймёт, что он никуда не уйдёт. — Кость, — сказала она, отрываясь от его губ. — Я люблю тебя. — Я знаю, — он улыбнулся. — Я всегда знал.