Глазами других

Илья Розанов появился в жизни её сына как-то незаметно. Сначала просто имя, сказанное в злобе, в раздражении, едва упомянутое в ежедневных разговорах. «Розанов». Сухо. Колюче. Чужое. Потом его становилось больше. Имя всплывало чаще, обрастало деталями, интонациями, эмоциями. Шейн уже не просто произносил его — он выплёвывал его, когда злился, растягивал, когда передразнивал, и сжимал челюсть, когда говорил о чём-то, что его задевало. «Роза-а-анов». «Этот грёбаный Розанов». «Слышала бы ты, что он сказал, мам». За именем появился и сам Илья. И остался. Навсегда, как ей теперь казалось. Сначала Юна думала, что это просто дружба. Обычная студенческая дружба. Как с Хейденом Пайком, например, который торчал в их доме ещё со школы. Хейден был громким, весёлым, бесцеремонным — в общем, обычным другом её обычного сына. Вваливался без стука, хлопал дверью холодильника, съедал всё, что плохо лежит, и хохотал так, что люстра дрожала. Но с Ильёй было иначе. С самого начала. Она уловила это не умом — кожей. Интонацией. Тем, как менялось дыхание Шейна в трубке, когда он произносил это имя. Как он замирал на секунду перед тем, как сказать «Розанов». Как будто готовился. Как будто это имя требовало больше воздуха, чем все остальные слова. Всё началось с разговоров. В конце первого курса Шейн звонил почти каждый вечер из Монреаля. Юна уже знала этот ритуал: сначала он бросал рюкзак на кровать, потом открывал банку с колой — она слышала характерный «пшшш» в трубке, — и начинал говорить. Сначала про тренировки, про лёд, про то, как устал. А потом неизменно сворачивал на Розанова. «Розанов сказал, что я неправильно встаю на добивании». Голос злой, рубленый, как будто каждое слово стоило ему усилия. «Розанов опять меня заблокировал, представляешь? Он специально, мам, он просто хочет меня унизить». Здесь уже сквозила обида — почти детская, почти смешная для почти взрослого парня. «Розанов считает, что я эгоист, а я считаю, что он просто не умеет отдавать вовремя». А это было уже похоже на спор с самим собой. Сначала Юна просто слушала. Потом начала замечать, что имя повторяется слишком часто. Не только когда Шейн злился — иногда он произносил его почти с уважением, с восхищением, которое пытался скрыть за ворчанием. «Розанов сегодня такую комбинацию помог мне вывезти, мам… я бы один — никогда». Тише. Почти доверительно. «Розанов сказал, что у меня хороший бросок. Он вообще никого не хвалит, мам, только орет». Здесь голос теплел, становился почти мягким. Юна слушала, поддерживала, местами упрекала «незнакомого» Илью — как хорошая мама. Ей нравилось, что сын так увлечён хоккеем. Нравилось, что он нашёл команду, где есть настоящая конкуренция. Нравилось, как он рассказывал об этом Розанове — будто тот был не просто сокомандником, а чем-то гораздо большим. — Этот Розанов — твой друг? — спросила она как-то. — Мам, нет, конечно, ты вообще слушаешь меня? — ответил Шейн слишком быстро. Слишком резко. — Мы просто в одной команде. И он… он меня бесит. — Чем? — Всем. Он думает, что он умнее всех. И он говорит, что лучше меня. — В чём лучше? — Во всём, мам. Он считает, что он быстрее, умнее на льду и что он лучше видит игру… — Шейн запнулся, и Юна услышала, как он сжал челюсть — этот звук она знала с тех пор, как ему было три года и он учился не плакать от боли. — Бесит меня. Юна тогда не придала этому значения и не стала давить. Мальчишки всегда соревнуются. Мальчишки всегда находят себе врагов, которые потом становятся лучшими друзьями. Это нормально. *** Они с Дэвидом старались не пропускать ни одной игры — благо Монреаль не так далеко от Оттавы. Билеты, гостиница, вечерний ужин в каком-нибудь маленьком бистро — это стало их маленькой традицией. Юна любила эти выезды. Любила запах хоккейной арены — холод, металл, канадская зима, врывающаяся в распахнутые двери. Любила момент, когда гаснет свет и шайба падает на лёд. И на льду она видела всё. Своими глазами. Без прикрас. На льду Илья и Шейн творили магию. Они играли так, будто читали мысли друг друга — синхронно, точно, опасно для соперников. Передачи без зрительного контакта. Смена позиций за долю секунды. Такое не выучивают на тренировках. Такое либо есть, либо нет. И у них было. Но при этом они ненавидели друг друга. Юна видела, как Шейн отворачивается от Ильи на общих фотографиях. Как Илья сбрасывает руку сына, когда тот случайно касается его плеча. Как они спорят так громко, что тренеру приходится их разнимать, а потом всю дорогу до гостиницы сидят в автобусе на разных концах и делают вид, что не замечают друг друга. И при этом именно благодаря им команда «UQAM Citadins» — выскочка, которую никто не воспринимал всерьёз — впервые за много лет поднялась на пьедестал. Третье место в студенческой лиге Квебека. Для университета, который никогда не считался хоккейной кузницей, это было событие. Юна плакала, когда они получили бронзовые медали. Стояла на трибуне, прижимала руки к груди и плакала. Шейн нашёл её глазами и помахал рукой — такой счастливый, молодой, её. У него блестели глаза, волосы мокрые от пота, форма расстёгнута, на шее — тяжёлая бронзовая медаль. Рядом с ним стоял Илья. Тоже мокрый, тоже будто бы улыбающийся — но нет, не улыбающийся, а скалящийся, как зверь после битвы. У него на шее тоже была медаль. И он, не глядя, положил руку на плечо Шейна. Просто положил. Как будто имел на это право. Как будто всегда так делал. Шейн не сбросил. Даже не дёрнулся. Просто улыбался дальше. *** Летом Шейн не поехал домой, а остался подрабатывать в хоккейном лагере. Как и Илья, который слетал домой в Россию на неделю и резко вернулся — будто бы назло Шейну. Хотя Юна прекрасно понимала, что это, конечно, стечение обстоятельств. Случайность. Совпадение. Конечно. В том же лагере работали и остальные ребята из их команды. Клифф Марлоу, который всё лето тренировал маленьких защитников и учил их правильно падать. Хейден Пайк, вечно громкий и весёлый, который умудрялся рассмешить даже самых закомплексованных детей. Трой, Итан, Мэтт — Юна уже знала эти имена наизусть, хотя видела ребят всего пару раз. Когда они стали работать вместе, Шейн уже меньше бурчал про то, какого чёрта его угораздило работать именно с Ильёй. Вектор их отношений изменился. Юна слышала это по голосу сына — раздражение уходило, а на его месте появлялось что-то другое, тёплое, вязкое. Чему Шейн пока не хотел давать имя. Окончательно всё поменялось на закрытии сезона, когда устроили традиционный матч. На лёд вышли все тренеры и помощники — поделились на две команды, как всегда. Шейн, Илья, Клифф, Хейден и Трой, остальных она не знала. На трибунах собрались родители, друзья, все, кому было не лень. Юна и Дэвид тоже приехали — ни за что на свете они не пропустили бы такое. Пахло попкорном, свежим льдом и чужим волнением. С ними рядом была довольно оживленная группа болельщиков. Видно, что не все были знакомы с игроками и между собой, и они болели так, будто от исхода матча зависела жизнь. Особенно выделялся один парень, вроде его звали Харрис, ну, по крайней мере так к нему обращались. В его криках слышались имена игроков, когда он орал, чтобы отдали пас Клиффу, что Мэтт открыт, что Итан — болван и идиот, и многие другие. Но когда игрок с номером 17 оказывался с шайбой, парень совсем сходил с ума. Юна готова была поставить пятьдесят долларов на то, что они встречаются. Игрок под номером 17, а именно Трой, когда проезжал, всегда ему махал и слал воздушные поцелуи, на что остальные болельщики реагировали подбадриванием и улюлюканьем. Не злобно, нет! А потом случилось то, чего Юна даже не могла представить на завершающей игре. Центровой другой команды — здоровенный парень, явно старше и тяжелее — специально, с какой-то личной, почти звериной злобой с первого периода начал прессовать Шейна. Грязно. Каждый раз, когда Шейн оказывался рядом, въезжал в него локтем, подсекал клюшкой, толкал в спину уже после свистка. Илье тоже доставалось, так же как и остальным. Но парни терпели, встряхивались, и Юна видела, как они сжимают зубы, но сдерживаются. А потом они сцепились. По-настоящему. Не профессионально. Клюшки в сторону, перчатки на лёд — всё по-взрослому. Драка приобрела массовый характер. Она видела, как к бортам метнулся Харрис и другие болельщики, будто было возможно попасть на лёд и отмудохать соперников. Видела, как какая-то девушка орала на тренеров, на судей, пока остальные пытались разнять дерущихся. На льду мелькали цвета, клюшки, перчатки. Беспорядки перекинулись и на трибуны — родители орали друг на друга, кто-то полез через ряды, маленькие дети испуганно жались к родителям. Юна глазами искала сына, пока они с мужем пролезали через хаос ближе ко льду. А потом она увидела, как Илья оттеснил Шейна за спину — буквально, физически встал между ним и остальными. Шейн кидался из-за его спины, орал что-то, но тот не давал ему ввязаться обратно. Просто заслонил его собой. Тот центровой кинулся опять, и всё понеслось с новой силой. Когда драку прекратили, Илья стоял на коленях на льду, тяжело дыша, с рассечённой бровью, из которой текла кровь — яркая, алая, страшная на белом льду. Шейн — не лучше. — Ты, блять, идиот, — орал Шейн. — Какого хуя ты держал меня? Юна слышала отрывки, видела, как Илья поднял на него глаза, посмотрел снизу вверх — сквозь кровь, сквозь тяжёлое дыхание, сквозь всё. И как Шейн буквально заткнулся. Она больше не слышала — толпа оттеснила их. Видела только, как Шейн протянул Илье руку и помог встать, а потом они покатили к раздевалке. Илья всё ещё злился, Шейн всё ещё бубнил, но они не расходились. Юна выдохнула. Она не заметила, что задержала дыхание. Дэвид сжал её руку. — Пойдём, — сказал он. Она кивнула. *** После того лета всё стало по-другому. Не сразу — но Юна чувствовала: внутри её сына что-то сломалось. Или, наоборот, встало на место. Они перестали враждовать. Из соперников, которые на льду творили магию, а за его пределами избегали друг друга, они превратились в лучших друзей. Таких, что в середине второго курса Розанов, у которого не было желания ехать в Россию — мама умерла несколько лет назад, с папой они почти не общались, — вдруг отправился на Рождество в Оттаву. К Холландерам. — Мам, можно он приедет? — спросил тогда Шейн. Голос его был неуверенным, почти виноватым. — У него нет планов, а одному в кампусе грустно. Ты же знаешь, у него никого нет. Юна, конечно, сказала да. Но постойте, грустно — одному? Серьёзно? В студенческом кампусе, где она могла прекрасно представить, как органично Илья смотрится во всём этом, и ему грустно? Илья Розанов был звездой кампуса, свой в доску, или как сейчас говорят. И когда Илья приехал, впервые познакомившись с ними, с маленьким рюкзаком и бутылкой хорошего вина, он был само очарование. Слишком очаровательным для парня, который столько времени выматывал нервы их сыну и вёл себя как мудак — и это цитата Шейна. Но этот Илья помог накрыть на стол, помог помыть посуду, помог Дэвиду с мясом и много чего другого. И как-то незаметно и весьма органично остался на Новый год. Как и на следующее Рождество. И на следующее. На третьем курсе Илья практически переехал к Холландерам. Не официально, конечно — у него оставалась своя комната в кампусе в Монреале, своя жизнь, свои дела. Но каждый раз, когда Шейн собирался в Оттаву на выходные, Илья оказывался рядом. Сначала они спрашивали разрешения, потом просто приезжали, а потом Шейн начал говорить «мы едем» как о чём-то само собой разумеющемся. Юна выделила Илье комнату. Гостевую, ту, что с видом на сад. Шейн лично перетащил туда старый диван из гостиной, повесил на стену карту Монреаля, которую они с Ильёй разрисовали маркерами, отмечая свои любимые места. На тумбочке появилась рамка с фотографией — Илья и Шейн на льду, после той самой бронзовой победы, оба мокрые, счастливые, обнявшиеся так, будто никого вокруг не существует. На Рождество Юна повесила на камин четыре носка: для себя, для Дэвида, для Шейна и — новый, тёмно-синий — для Ильи. Шейн увидел, замер, потом спросил: — Мама… — Это Илье, — спокойно ответила Юна, не поднимая глаз от чашки чая. — Думаешь, ему понравится? Я не знала, какой он любит цвет. Шейн ничего не сказал. Он обнял её, уткнувшись в неё, и что-то пробубнил неразборчивое. Она погладила его по голове. Её сын был ещё так мал. *** Илья стал приезжать не только на праздники. Иногда — просто так, на выходные. Без повода. Без причины. «Мы в Оттаву, мам», — говорил Шейн, и это «мы» уже не звучало странно. Юна перестала уточнять, оба они приедут или кто-то один. Она просто ставила лишнюю тарелку, доставала из шкафа второе полотенце и делала завтрак побольше. А потом она заметила. Утром после очередного такого визита Юна поднялась на второй этаж — взять чистое бельё из шкафа в коридоре. Дверь в комнату Ильи была приоткрыта. Она заглянула машинально, по-хозяйски: порядок ли, не забыл ли чего. Постель была нетронута. Простыни — гладкие, как она сама их натянула два дня назад. Подушка — без единой складки, как будто никто не ложился. Одеяло сложено в ногах, аккуратно, идеально. Юна замерла на пороге. Сердце стукнуло раз, другой — и вдруг забилось ровно, спокойно, как будто ничего удивительного не произошло. Как будто она всегда это знала. Она закрыла дверь. Не стала проверять комнату Шейна. Не потому, что боялась увидеть что-то ещё. А потому, что уже всё поняла. В следующий раз, когда Шейн сказал: «Мам, мы приедем на выходные», — Юна спокойно ответила: «Хорошо, жду». Положила трубку, подошла к спальне сына, посмотрела на его узкую полуторную кровать — на которой они вдвоём с Ильёй, наверное, спали в обнимку, поджав колени, ворочались, мешали друг другу, но всё равно не расходились — и выдохнула. Через два часа она вернулась из магазина. Вместе с ней приехала доставка — большая, двуспальная кровать. Тёмное дерево, простой дизайн, ничего лишнего. Юна выбирала её долго, перебирала варианты, сомневалась. В итоге взяла ту, которая показалась ей самой удобной. Самой правильной. Дэвид, когда увидел, только поднял бровь. — Это что? — Кровать, — сказала Юна, разбирая пакет с новым постельным бельём. — Серо-синее, как думаешь? Им обоим должно подойти. — Ты уверена? — спросил Дэвид. В его голосе не было осуждения. Только лёгкое удивление и — Юна готова была поклясться — что-то похожее на гордость. — В чём? — она повернулась к нему. — В том, что им будет удобнее? Да. В том, что я права? — она помолчала секунду, покрутила в руках ткань, мягкую, прохладную. — Тоже да. Дэвид хмыкнул. Подошёл, обнял её за плечи и ничего не сказал. Просто поцеловал в макушку — тем поцелуем, который значил «я с тобой, что бы ни случилось», — и пошёл руководить сборкой. *** Когда Шейн и Илья приехали в пятницу вечером, Юна встретила их на пороге. Как обычно. С ужином в духовке — пахло запечённой курицей, розмарином и чем-то сладким, что она поставила в дальний угол, чтобы не подгорело. В гостиной горел камин, дрова потрескивали, и по дому разливалось тепло — уютное, чуть дымное, домашнее. Шейн закинул рюкзак в прихожей, с грохотом хлопнул холодильником, кинул Илье банку колы, а себе взял имбирный эль. Обычный вечер: разговоры, обмен новостями, лёгкий смех из гостиной. Дэвид что-то рассказывал про работу, Илья слушал с той странной серьёзностью, которая всегда умиляла Юну. Потом Шейн поднялся наверх — переодеться и унести рюкзак. Юна не сразу заметила, сколько времени прошло. Она нарезала хлеб, поставила на стол масло, поправила салфетки. Минуты текли, а Шейн всё не спускался. — Илья, где Шейн? — спросила она, не оборачиваясь. — Поднялся, — ответил Илья. Помолчал секунду. Потом добавил тише, почти нехотя: — Я схожу проверю. Юна кивнула. Илья бесшумно поднялся по лестнице — она даже не услышала его шагов, только скрип половицы под последней ступенькой. Наверху было тихо. Слишком тихо. Она помешала суп, поправила полотенце на ручке духовки. Посмотрела на часы. Ещё минута. Ещё. Через десять минут они спустились. Вместе. Оба были смущены — заметно, по-дурацки смущены, как мальчишки, которых поймали за чем-то неловким. Илья сразу ушёл к Дэвиду, что-то заговорил про учёбу, голос его звучал чуть громче обычного — слишком старательно. Дэвид, умница, подхватил тему, чтобы сгладить неловкость. А Шейн задержался на кухне. Юна делала вид, что занята десертом — доставала из холодильника яблочный пирог, который испекла утром, переставляла тарелки, поправляла вилки. Пирог пах корицей и детством, и этот запах вдруг показался ей таким родным, что защемило под ложечкой. — Мам, — сказал Шейн. Он стоял в дверях кухни, переминался с ноги на ногу, сжимал в руке банку так, что алюминий жалобно хрустел. В глазах у него было что-то странное. Не испуг. Не злость. Что-то между удивлением и осознанием — то самое выражение, которое Юна видела у него в детстве, когда он вдруг понимал что-то важное про этот мир. — Там… — он кивнул в сторону лестницы, — кровать… — Двуспальная, — спокойно закончила за него Юна. Она вытерла руки о полотенце и повернулась к нему лицом. — Да, я знаю. Старая была узкая. Вы же оба огромные. Шейн смотрел на неё. Открыл рот. Закрыл. Сглотнул — она видела, как дёрнулся кадык. — Мам, мы… — голос его сел, и он прочистил горло. — Мы не… Это не то, что ты думаешь. — Я ничего не думаю, Шейн, — мягко сказала Юна. Она подошла ближе, взяла его за руку — пальцы у него были холодными, несмотря на тепло в доме. — Я просто хочу, чтобы вам было удобно. Обоим. Шейн молчал. Смотрел на неё — и в его глазах что-то дрожало, какое-то невысказанное, тяжёлое, долго копившееся. А потом он шагнул вперёд и обнял её. Крепко. По-детски. Уткнулся носом в её плечо, как в детстве, когда ему было страшно или больно. От него пахло холодным воздухом, хоккейной сумкой, дезодорантом — и чем-то чужим, едва уловимым, что прилипло к нему от Ильи. Травами? Дымом? Юна не знала. Но запах этот уже стал частью её сына. Частью их дома. — Спасибо, мам, — сказал он тихо. И после паузы, совсем шёпотом, будто боялся, что кто-то услышит: — Спасибо. Она погладила его по спине — широкой, взрослой спине. Погладила так, как тогда, когда он был маленьким и мир помещался в её объятиях. — Я люблю тебя, Шейн, — выдохнула Юна, и голос её дрогнул. — Больше всего на свете. Она не плакала. Почти. Слёзы стояли где-то в горле, горячие, колючие, но она не дала им вылиться. Не сейчас. — Я тоже люблю тебя, мам, — сказал Шейн, и его голос тоже дрожал. — И папу. Вас обоих. Они стояли так посреди кухни, где пахло пирогом и корицей, и время будто остановилось. Только камин потрескивал в гостиной да где-то вдалеке Дэвид и Илья о чём-то тихо говорили, не мешая им. Юна отстранилась первой. Взяла лицо сына в ладони — колючее, небритое, совсем взрослое — и посмотрела ему в глаза. — Всё хорошо, — сказала она. — Всё будет хорошо. Шейн кивнул. Шмыгнул носом, как в детстве. Отвернулся, взял с подноса пирог и две тарелки. — Десерт и спать, — сказала Юна уже спокойнее. — Завтра рано вставать. — Мы с Ильёй… — начал Шейн и запнулся. Посмотрел на неё — и в этом взгляде было столько надежды и страха одновременно, что у Юны сжалось сердце. — Знаю, — сказала она. — Всё хорошо. Пойдем. Он ушёл — лёгкой, почти мальчишеской походкой, неся перед собой поднос с пирогом. В дверях обернулся. Улыбнулся — той улыбкой, которую Юна знала с самого его детства, когда он был счастлив и ещё не умел этого стесняться. А она постояла ещё минуту в пустой кухне. Оперлась руками о столешницу, вдохнула запах пирога, корицы, камина. Посмотрела в окно — за стеклом уже темнело, и в этой темноте отражалась она сама. Женщина, у которой сын вырос. Женщина, которая только что сказала «я ничего не думаю», хотя думала об этом каждую ночь последних двух лет. Она улыбнулась своему отражению. Вытерла глаза — всё-таки вытерла, потому что одна слезинка всё же предательски скатилась по щеке. Включила воду, чтобы смыть её, чтобы никто не заметил. И пошла в гостиную — к Дэвиду, к Илье, к своему сыну, который наконец-то был там, где ему положено быть. Дома.