Глазами других

Трой Баррет был лучшим другом Ильи Розанова. Сильный нападающий, брюнет с серо-синими глазами, он на льду был тем, кого боятся защитники, — быстрым, жёстким, безжалостным. Но за пределами площадки Трой был другим. Или хотел быть другим. В школе он был лучшим другом Далласа Кента, и их дуэт был типичным воплощением американского школьного буллинга — они вдвоём прошлись по костям многих одноклассников. Трой был абьюзером. Он травил, унижал, бил. Ему было стыдно вспоминать об этом сейчас. Но тогда он считал это нормальным. Так делали все, кого он уважал. А потом Даллас Кент побил свою очередную девчонку. Не просто ударил — избил. А после принудил её к сексу. Трой узнал об этом случайно. Услышал разговор Далласа с дружками, где тот хвастался, как «поставил суку на место». Трой тогда впервые в жизни почувствовал физическую тошноту от того, кем он был. От того, кого называл другом. Он буквально прозрел. Посмотрел на свою жизнь и увидел не «крутого парня», а монстра. Он разорвал все связи с Далласом. Потерял всех «друзей». Остался один. И в этой тишине впервые за много лет услышал самого себя. Когда он поступил в университет, то стал стараться всё изменить. Записался в студенческую хоккейную команду, где встретил своих друзей — Илью и Клиффа. А затем он встретил Харриса. И, боги, это была любовь с первого вздоха. Потому что Трой случайно сшиб Харриса в столовой, и они оба грохнулись на пол. Было эпично. Он чувствовал, что парень под ним буквально не дышит — падение вышибло из него весь воздух. Первым словом, которое он сказал Харрису, было: «Дыши». Спустя пару месяцев на студенческой игре, посвящённой Месяцу гордости, он сделал каминг-аут. Подтвердил свои отношения с Харрисом Дровером. Они были типичной канонической парой — приторные, сладкие, такие, от которых у окружающих иногда сводило скулы. Трой обнимал Харриса за талию при всех, целовал его после побед и никогда не стеснялся своих чувств. Он хотел, чтобы все видели: он не стыдится того, кто он есть. Не стыдится того, кого любит. Илья знал его историю. Знал про Далласа, про школу, про то, каким Трой был раньше. И никогда не осуждал. Потому что у самого Ильи скелетов в шкафу хватало. *** Это случилось, когда они все работали в хоккейном лагере — Илья, Трой, Клифф, Шейн, Хейден, Мэттью и многие другие парни из хоккейной команды. Харрис приехал к нему, чтобы повидаться, и они договорились встретиться вечером у парковки возле арены. Трой задержался на пять минут. Когда он вышел, Харриса нигде не было видно, хотя тот писал, что стоит и ждёт. А потом Трой услышал шум — приглушённые голоса, злобный смех и жалобный, тонкий скулёж. Харрис стоял в нескольких метрах от парковки, на пустыре за деревьями. Вокруг него было четверо парней — старше, крупнее, сбитые, явно хоккеисты, видно по плечам и стойке. А в руках Харрис держал маленького щенка — чёрного, грязного, дрожащего, с поджатым хвостом. Щенок скулил, а один из парней замахивался на него клюшкой, которую прихватил откуда-то. — Отдай, кому сказали, — лениво бросил один из них. — Это наша игрушка. — Ага, сейчас, — Харрис говорил твёрдо. — Пошли на хуй отсюда. Трой рванул вперёд, даже не думая. Илья оказался рядом через секунду — они вместе вышли с тренировки. — Харрис, — Трой встал перед парнем, заслоняя его собой. — Ты в порядке? — Всё хорошо, — Харрис прижал щенка к груди. — А вот он — нет. Четверо парней переглянулись. Тот, что с клюшкой, шагнул вперёд. — Слышь, ты, герой. Отдай пса. Он наш. Мы его нашли. — Вам же сказали: съебались на хуй, — холодно произнёс Илья. — Розанов, ты чего такой смелый? Жить надоело? — Я смотрю, это вам надоело? Завязалась перепалка. Словесная, пока только словесная. Трой чувствовал, как Харрис тяжело дышит за его спиной — от злости. Он знал Харриса: тот был добрым и справедливым до мозга костей, но совершенно не умел драться. Всё потому, что у него было больное сердце — операция в детстве, порок, который врачи исправили, но риск остался навсегда. В детстве врачи запрещали любые стрессы и активность. Сейчас уже было проще, но Трой всё равно боялся. Воздух между ними сгустился. Трой чувствовал, как Илья рядом буквально вибрирует — не от страха, от напряжения. От того, что ему нужно было выпустить пар. После России. После отца. После всего того, о чём он не рассказывал, но что горело в нём тёмным, глухим пламенем. — Как же мне вас не хватало, — выдохнул Илья. Тихо, почти неразборчиво, но Трой услышал. Он покосился на Розанова. Тот стоял, слегка расставив ноги, разминая шею — хрустнул позвонками, повёл плечами. Улыбался. Улыбка была кривая, маньячная, от которой у нормальных людей мурашки бегут по коже. Трой хотел сказать что-то едкое, но не успел. Потому что в следующую секунду из темноты вынырнул Шейн. Откуда — непонятно. Трой не слышал шагов, не заметил движения. Холландер просто появился — запыхавшийся, злой, с горящими глазами. — Смотри-ка, — лениво протянул один из четверых, тот, что с клюшкой, скалясь в темноте. — А вот и твоя сучка, Розанов. Уже прибежала. Всё ждёт, когда ты её позовёшь? Шейн даже не посмотрел в его сторону. Он шагнул вперёд — и врезал. Наотмашь, с левой, с хрустом, без предупреждения. Тот пошатнулся, не ожидая такого — сплюнул кровь и полез вперёд. Драка началась мгновенно. Четверо против троих. Илья дрался жёстко, без правил, без жалости. Каждый его удар был точным и злым — он бил в челюсть, в нос, в солнечное сплетение, не разбирая, не останавливаясь. Он дышал тяжело, хрипло, и на лице его застыла странная, почти маньячная улыбка — такая, от которой у нормальных людей кровь стынет в жилах. Шейн дрался иначе. Отчаянно, грязно, не думая о себе. Они не были друзьями. Но Холландер сейчас, в этой темноте, среди крови и мата, был с ними. Без слов. Без взглядов. Трой поймал себя на мысли, что смотрит на него, а не на врагов. И пропустил удар — в челюсть, так, что искры из глаз посыпались. — Баррет, твою мать! — заорал Илья, сбивая с ног того, кто замахнулся на Троя. — Нормально, бля! — огрызнулся Трой, вытирая разбитую губу. Харрис ринулся было к нему, но Трой заорал: «Уйди! Немедленно!» — и Харрис отбежал в сторону, прижимая к груди щенка. Силы были неравны, но перевес случился, когда в драку вклинились Мэтт и Клифф. Оба здоровенные, сильные. Всё закончилось тем, что обидчики свалили. Четверо парней, побитые, но не сломленные, отступили. Один из них, тот, что начал, выплюнул: — Мы ещё встретимся, блять. Запомните. — Ага, вали нахуй, — заорал Мэтт и запустил им вслед клюшку. Они ушли, растворяясь в сумерках. Тишина опустилась на пустырь — тяжёлая, нервная, ещё не остывшая после драки. Пахло кровью, потом и мокрой землёй. Трой не слушал их угрозы. Он уже развернулся к Харрису, схватил его за плечи — слишком крепко, наверное, даже больно, но не мог иначе. Заглянул в глаза. В них — ни страха. Только беспокойство. За щенка. За Троя. За всех сразу. — Ты в порядке? — Трой провёл ладонями по его рукам, по груди, по лицу — проверяя, ища, не пропустил ли удар. — Сердце? Дышишь нормально? Скажи мне, что ты в порядке! — Я в порядке, — Харрис дышал тяжело, но держался. — Я просто… я просто стоял в стороне. — Слава богу... Слава богу, — выдохнул Трой и прижал его к себе. Крепко. Так, что Харрис пискнул — от неожиданности, от облегчения, от того, что всё закончилось. Щенок между ними взвизгнул, и они оба рассмеялись — нервно, на грани истерики. Трой отстранился, посмотрел на маленькое дрожащее существо. Одно ухо порвано, лапа кровоточит, глаза — огромные, чёрные, перепуганные. Трой выдохнул. — Надо в ветклинику, — сказал Шейн, подходя ближе. Голос у него был хриплый, губа разбита, но он держался ровно. — Я знаю одну, круглосуточную. Я отвезу. — Нам нужно на тренировку, — добавил Клифф. — Блять, сейчас наша смена будет. Сами справитесь? Трой посмотрел на Харриса. На его бледное лицо. На то, как он сжимает щенка, будто тот — самое ценное, что у него есть. — Мы не можем, — сказал Трой. — Ему нужно к врачу. У него слабое сердце. Я должен убедиться, что всё в порядке. Харрис поморщился — он не любил, когда его жалели. — Всё в порядке, — сказал Шейн. — Я отвезу. И протянул руки к щенку, но его остановил Илья. Просто взял щенка в свои окровавленные, со сбитыми костяшками руки — осторожно, почти нежно, что так не вязалось с его только что звериным оскалом. — Поехали, Холландер. Так и быть, составлю тебе компанию, — сказал он. Шейн закатил глаза, смачно выругался, и пошёл в сторону арены, где стояла его машина. Илья — сзади. Трой же задержал Харриса за руку и парень поднял на него вопросительный взгляд. — Я сейчас… — Трой запнулся. — Я не могу. Дай мне секунду. Просто… ты мог умереть. Понимаешь? Твоё сердце. Если бы они тебя ударили. Если бы ты упал. Если бы… Он не договорил. Просто шагнул вперёд и поцеловал Харриса. Жадно, отчаянно, впиваясь пальцами в его куртку, прижимая к себе так, будто боялся, что тот исчезнет. Харрис ответил — сначала удивлённо, а потом с той же силой. Трой отстранился на секунду, чтобы перехватить его одной рукой, а второй — снова притянуть Харриса к себе. — Ты идиот, — прошептал он в губы. — Ты не должен был в это лезть. Ты не должен был… — А кто должен был? — Харрис отстранился. Трой выдохнул. Посмотрел на Харриса — бледного, с разорванным рукавом (когда успел? Трой не заметил), но живого. Целого. — Пошли, герой, — сказал он. — Трой, — позвал Харрис. — Я так испугался, — сказал он тихо. — Когда увидел этих парней. Когда понял, что ты один. — Со мной всё хорошо, — Харрис накрыл его руку своей. Пальцы у него были тёплые. Живые. — Я знаю. Но я всё равно боюсь. Каждый раз. — Трой… — Я люблю тебя, — выдохнул Трой. — Ты знаешь? Я тебя так люблю, что иногда самому страшно. Харрис не ответил. Он просто потянулся и поцеловал Троя — медленно, нежно, так, чтобы тот почувствовал каждое движение губ. Трой выдохнул ему в рот — шумно, облегчённо — и ответил. Руки сами нашли талию, пальцы вцепились в ткань толстовки. *** Трой боялся за сердце Харриса больше, чем за что-либо на свете. Они вернулись на арену — быстро, почти бегом, Харрис тяжело дышал, но не жаловался. В медпункте их уже ждали: дежурный врач выслушал Харриса, проверил пульс, давление, задал дежурные вопросы. Трой стоял рядом, сжимая кулаки, и не дышал, пока врач не сказал: «Всё в порядке. Стресс не повлиял на сердце. Но в следующий раз будьте осторожнее». Трой выдохнул — впервые за несколько часов. Прижал Харриса к себе, уткнулся носом в его макушку и простоял так минуту, не меньше. Харрис не отстранялся. Только тихо сказал: «Я же говорил, что всё хорошо». — Поехали в клинику, — сказал Трой, когда смог говорить. — К щенку. Они сели в машину Ильи — ту самую, на которой приехали, — и поехали в ветклинику. Трой всю дорогу держал Харриса за руку. Тот молчал, но пальцы не отпускал. Когда они добрались до ветклиники, Илья и Шейн сидели на пластиковых стульях в коридоре, пили кофе из автомата и спорили о чём-то вполголоса. Трой ввалился внутрь первым. Растрёпанный — волосы торчат во все стороны, толстовка выбита из джинсов, губы припухшие, на щеке — ссадина, которую он даже не заметил. Харрис за ним — не лучше: рукав порван, пуговицы на рубашке застёгнуты неправильно, на шее — след от укуса, который он даже не пытается прикрыть. Илья поднял голову. Посмотрел на них. Сощурился. — Ну нет же! — выдохнул он сокрушённо. — Как щенок? — вместо ответа спросил Трой. — Щенок? Тебя сейчас это волнует? Когда вы выглядите как после оргии? Трой покраснел. Харрис покраснел. Шейн засмеялся, но попытался скрыть этот смех за кружкой кофе. — Блять, — выдохнул Илья, закрывая лицо рукой. — Вы меня заебали. Оба. Серьёзно. Заебали. — Мы ничего… — начал Харрис. — Не ври мне, Дровер. У тебя пуговицы неправильно застёгнуты и следы от зубов на шее. Мы не слепые! — он указал на себя и на Шейна. — Что вы вообще делаете! Этот вон вообще — девственник, какой пример подаёте. — Завались, бля! — зашипел Шейн и пнул его ногой. И одновременно с ним его послали и Харрис, и Трой. — Мы переживали, — буркнул Трой. — Переживали? — Илья приподнял бровь. — Вы выглядите так, будто переживали друг в друге. В машине. В машине, на которой я тоже езжу. И Клифф. И Мэтт. И половина хоккейной команды. — И тренер, — подал голос Шейн с усмешкой. Они все заржали, потому что, блять, их тренер был нечто. Злой, орущий, вечно заведённый и всем недовольный. — Как собака? — просмеявшись, спросил Харрис. — С ней всё вроде нормально, — ответил Шейн. — В отличие от твоей машины. — Да что тебя так ебёт его машина и то, что в ней происходит? — спросил Шейн. — Ты не знаешь, Холландер. Ты не видел, что они устроили в прошлый раз. — В прошлый раз? — переспросил Харрис, и голос его звучал невинно, но в глазах уже плясали чёртики. — Это когда мы… — Заткнись, Дровер, — рявкнул Илья, и повернувшись к Шейну заявил. — Я тебе потом расскажу, без этих двоих. Твой детский мозг Холландер, таких извращений может не вынести. — Эй, завались! Мы любим друг друга! Это нормально, — возмутился Харрис. — Ваша любовь — угроза общественной безопасности. — Да ладно тебе, друг, — Трой решил тоже вмешаться, он обожал доставать друга этими подколами, да и всех остальных тоже, — не завидуй. Ты тоже найдёшь свою любовь! От ответа его спас врач. Все четверо будто по команде встали. Врач вышел и сказал, что всё относительно нормально. И Шейн просто оплатил лечение собаки. Не спрашивая, не обсуждая. Просто достал карту и кивнул на терминал. — Чёрт, — выдохнул Трой. — Нам нужно скинуться и вернуть тебе деньги, Холландер. — Неа, не нужно, — Шейн пожал плечами, пряча карту обратно в карман. — А вот подумать, куда мы её денем после восстановления — это да. — Можно поговорить с моими родителями, — осторожно предложил Харрис. — Они живут на ферме, там много места. Так и решили. Просто. Как всё, что делала эта странная компания. *** Когда Илья собирался ехать вместе с Троем и Харрисом до общежития, то замер. Посмотрел на них — Трой не мог отвести взгляд от Харриса, а Харрис улыбался той улыбкой, которая появлялась только когда он забывал, что на них смотрят. Приторные до чёртиков. Сладкие до зубного скрежета. — Вы меня заебали, — констатировал Илья. — Что? — Вы. Заебали. Оба. Он стоял, скрестив руки на груди, и смотрел на них с таким выражением, будто они только что описались у него на ковре. — Знаешь что, — сказал Илья, глядя на Троя. — Я поеду с Холландером. — он перевёл взгляд на Харриса, усмехнулся. — И в комнату я вас больше не пущу. Я буду спать, понятно! Илья и Трой жили в одной комнате в общаге. Илья очень дорожил своим сном. И тем, чтобы в его личном пространстве не происходило ничего лишнего. — Завались! — не удержался Трой. — Наша сексуальная жизнь тебя не волнует. Завидуй молча. — Чему, Баррет? — Илья приподнял бровь. — Тому, что ты ополоумел совсем от любви? Неа. Я пас. Трой хотел возмутиться, но Харрис покраснел. Ярко, до корней волос, до кончиков ушей. И это было красноречивее любых слов. Илья уже садился в машину к Шейну, когда обернулся и добавил, с пафосом, достойным театральной сцены: — Я друзей на парней не меняю, в отличие от вас, придурки. Сказал — и захлопнул дверь. Трой тогда только покачал головой. Он тогда не знал. Никто не знал. Что Илья Розанов буквально садился в машину к человеку, который заставит его подавиться этими словами. К человеку, ради которого он забудет про все. *** Утро встретило их на парковке. Пахло бензином, мокрым асфальтом и утренней свежестью — той, которая бывает только в начале лета, когда ещё не жарко, но уже не холодно. Солнце только поднималось, длинные тени тянулись по асфальту, и воздух был чистым и прозрачным, как вода в горном озере. Илья вышел из общаги и уставился на машину — вернее на сидение — и заорал на всю парковку: — БАРРЕТ! Я ТУДА НЕ СЯДУ! Трой замер с ключами в руке. Птицы на мгновение замолкли. — Что не так? — Что не так? — Илья ткнул пальцем в заднее стекло. — Ты ещё удивляешься! Трой проследил за его взглядом. На стекле — отпечатки ладоней. Следы пальцев, которые так и не стёрлись до конца. И на сиденье — белёсые разводы. Не то чтобы грязно, но… заметно. Если знать, куда смотреть. Трой мысленно выругался. Воспоминания нахлынули — горячие, липкие, сбивающие дыхание. Он тогда не сразу поехал в клинику. Сначала была парковка, тёмная, тихая, с редкими фонарями, отбрасывающими жёлтые круги на мокрый асфальт. Адреналин ещё не утих после драки, сердце колотилось где-то в горле, и Харрис сидел рядом — бледный, взъерошенный, с перепуганными глазами и разбитой губой. Трой смотрел на него и не мог дышать. Они целовались так, будто это был последний раз. Жадно, грязно, с привкусом крови на губах — у кого именно, Трой уже не помнил. Харрис забрался на него сверху, коленями вдавив сиденье, и Трой вцепился в его бёдра, притягивая ближе, ещё ближе, пока между ними не осталось ни сантиметра. Пальцы скользили под мокрую от пота ткань, пуговицы летели в разные стороны, и кто-то — он или Харрис — застонал в поцелуй, глухо, отчаянно. На заднем стекле остались следы от ладоней — отпечатки пальцев, которые так и не стёрлись до конца. На сиденье — белёсые разводы от всего, что они делали, не думая, не стесняясь, не останавливаясь. Трой выругался сквозь зубы. Они же вроде убрались. Вроде. Харрис обещал, что всё зачистил. Видимо, не всё. — М-м-м… не всё убрали, — признал Трой. — Сейчас. Он сел на водительское сиденье, открыл бардачок, начал рыться в поисках салфеток. Нашёл. Победно помахал перед Розановым — и принялся тереть. Становилось только хуже. Разводы расползались, превращаясь в липкую, мутную кашу. — Скажи хоть, что это твоё! — взмолился Илья драматично, воздев руки к небу. — Твоё хоть роднее! Трой заржал. Ответить он не мог. Потому что правда была слишком смешной — и слишком постыдной. Илья разорался ещё громче. И тут мимо прошёл Холландер. С рюкзаком за спиной, в растянутой толстовке, сонный, но довольный. Шёл к своей машине — той, на которой они вчера ездили. — Ты чего так орёшь, Розанов? — спросил Шейн, даже не сбавляя шага. — С самого блять утра. — Иди, куда шёл, — огрызнулся Илья. — В ветклинику, — просто ответил Шейн. И пошёл дальше. Весь запал Розанова иссяк мгновенно. Как будто надувной шарик сдулся — резко, жалобно, беспомощно. — Холландер, — окликнул Илья. Голос его звучал уже не так уверенно. — Подожди. Я тоже хочу. Поедем вместе. Я ни за что не сяду в эту тачку больше. — Что с ней опять не так? — Шейн обернулся. — Её опять осквернили. — Осквернили? Что за слово такое? — Блять, таким девственникам, как ты, Холландер, этого не понять. Шейн развернулся на пятках. Глаза его сузились. — Я не девственник, придурок. — Мечтай. — Чего? — Рука не считается. — Да пошёл ты. Пешком дойдёшь. — Ты так не поступишь со мной, — Илья двинулся следом, не отставая ни на шаг. — Где твоё хваленое канадское гостеприимство? — У тебя в заднице! — Ох, Холландер, — Илья усмехнулся, и в голосе его зазвучали бархатные, кошачьи нотки. — Ты думаешь про мою задницу? Как долго? Весь первый курс? — Завались, Розанов. Они дошли до машины Шейна, всё ещё переругиваясь — по-свойски, с лёгкой злостью. Сели. Хлопнули дверями. Спорили даже когда пристёгивались. И когда они проезжали мимо Троя — который всё ещё беспомощно оттирал сиденье, сжимая в руке мокрую салфетку, с красными ушами и дырой в коленке джинсов, — Илья опустил стекло и заорал на всю парковку: — Убирай лучше, Золушка! И они уехали. Трой выдохнул. Посмотрел на разводы, которые никак не оттирались. На отпечатки ладоней на стекле — Харрисовы следы, его собственная страсть, застывшая в виде жирных пятен на машине. Посмотрел вслед синей «хонде» Шейна, которая сворачивала за угол, увозя Илью Розанова туда, где тот даже не подозревал, что его ждёт. Блять, если бы Трой умел предсказывать будущее, то он бы заржал в голос. И обязательно рассказал бы все это своему парню. Потому что Господи, как же был не прав, Розанов. Потому что Илья — который так пафосно заявлял, что «друзей на парней не меняет», — ехал сейчас с человеком, ради которого он забудет про все свои правила. Про все свои «никогда». Про все свои принципы. Трой не мог этого знать тогда. Не мог знать, что Илья осквернит не только машину Шейна — вместе с Шейном, — но и машину самого Троя. И гостиную «Братства». И ванную в съёмной квартире Хейдена и Джеки. И кладовку в отеле, где через несколько лет будет проходить свадьба Троя и Харриса. Потому что Илья Розанов — мудак. И Трой это знал. И любил его, несмотря ни на что. Или благодаря.