Глазами других

Роуз Лэндри была красивой, талантливой и вообще, если честно, офигенной девчонкой. Она училась на театральном, снималась в независимом кино — пусть не в Голливуде, но роли там были настоящие, со слезами, криками и живыми глазами. У неё были поклонники — серьёзно, парни писали ей в директ, дарили цветы после спектаклей, звали на кофе. Она могла выбрать любого. Но выбрала Шейна. И это знание — что она не дура — пришло к ней не из книг и не из университетских лекций. Оно пришло из унизительного, как кислота, разъедающего чувства. Когда понимаешь, что твой парень смотрит на другого человека так, как на тебя не смотрел никогда.

Они встретились в середине первого курса. Роуз только вливалась в университетскую жизнь, ходила на вечеринки, потому что там было весело. И там был Шейн Холландер. Высокий, красивый. Глаза — такие глубокие, что хотелось утонуть. И улыбка. Боже, эта улыбка — мальчишеская, тёплая, от которой у неё внутри всё переворачивалось. Он был таким м-м-м… что у неё коленки подгибались, когда он проходил мимо. В груди теплело, ладони потели, сердце колотилось где-то в горле. Она влюбилась не головой — она влюбилась всем телом, каждой клеткой. Он был классным. Не просто «классным парнем», а целеустремлённым, заряженным на результат. Это касалось не только учёбы, но и его настоящей страсти — хоккея. Он был гениальным игроком, серьёзно, по её нескромному мнению. И вместе с капитаном Ильёй Розановым они вытащили университетскую хоккейную команду на третье место в студенческой лиге. Третье место для их команды — это был прорыв. Их фотографии висели в холле спортивного корпуса. И Роуз тогда нравилось быть девушкой такого парня. Ей нравилось, когда ей завидовали. Когда другие девушки смотрели на неё с этим кислым выражением — «повезло же». Ей нравилось сидеть на трибунах в статусе его девушки и чувствовать, как все знают: она — его. Шейн был внимательным. Добрым. Запоминал детали, которые никто не запоминал: её любимый кофе, её график репетиций, её настроение по глазам. Он был почти идеальным. Почти. Потому что рядом с её почти идеальным парнем всегда был не идеальный Илья. ***

Роуз знала Илью как капитана. Высокий, громкий, наглый, бесячий. И Шейн его ненавидел. По крайней мере, так говорил Шейн. — Он меня достал, — рычал Шейн после каждой тренировки. Роуз видела, как у него сжимаются челюсти, как кулаки сжимаются в карманах. — Он капитан, — напоминала Роуз. — Ему виднее. — Виднее, как же. Его самое большое достижение как капитана — бесить меня до смерти. Он специально выбирает самые дурацкие комбинации. Он специально ставит меня в защиту на тренировках, когда я хочу в нападение. Он специально... Шейн не договаривал. Роуз видела, как его передёргивает от одного упоминания имени Ильи. Но она также видела, как он горит, когда обсуждает с ним тактику. Как его глаза загораются, когда они вместе на льду. Как он злится, но не уходит. Никогда не уходит. И это было первым звоночком, который она проигнорировала. Потому что не хотела слышать.

*** Финальный матч хоккейного лагеря, где летом работал Шейн, она запомнила на всю жизнь. Лёд блестел под софитами. Трибуны ревели. Роуз вместе с остальной их компанией — Харрисом, Светой, Клэр и многими другими — болела за своих друзей. Голос уже сел, ладони горели от хлопков, внутри всё кипело. Шейн был везде. Он носился по льду как угорелый, блокировал броски, раздавал передачи, кричал. Так же как и Илья. Они двигались как единое целое: капитан и его правая рука, два человека, которые ненавидели друг друга и при этом не могли существовать порознь на льду. А потом случилась массовая драка. Всё произошло за секунду. Клюшки в сторону, перчатки на лёд. И парни решили выяснять отношения по-взрослому. Судьи не успели вмешаться. Роуз замерла. Сердце ухнуло куда-то вниз, в живот. Она смотрела, как её парень — её добрый, внимательный, почти идеальный парень — бьёт, пропускает удары и опять бьёт. Кровь на льду. Чьи-то крики. Свистки. Она не могла дышать. Буквально не могла. Клэр рвалась через трибуны, матерясь так, как Роуз никогда не слышала от своей подруги. Светлана ругалась на двух языках одновременно, умудряясь орать судьям, какие они идиоты, так, что стёкла дрожали. Харрис, парень Троя, пытался пролезть на лёд, чтобы «разобраться с этими мудаками». Кто-то его оттаскивал. Трибуны гудели. А Роуз смотрела на Шейна и чувствовала, как страх сменяется гордостью. Он был сильным. Он был её. Но что-то не могло в полной мере отразить всю палитру её чувств. Да, она переживала. До колик. До тошноты. Но она видела, что Илья, мать его Розанов, в этой драке был рядом с ним. Она видела, как он следил взглядом за Шейном. Как он буквально оттеснил его, заслонил собой. Как они уже переругивались меж собой, когда драку остановили. Орали. Она увидела, как Харрис всё же пролез, как, спотыкаясь на льду, скользя подошвами, всё же оказался в руках Троя, который буквально поднял его, оторвав ото льда. А она сама стояла на трибунах. Ловила взгляд своего парня. Хотела, чтобы он посмотрел на неё — хоть на секунду. Чтобы увидел, как она испугана. Как она гордится. Чтобы понял, что она здесь. Шейн посмотрел на своих родителей — Роуз видела их на трибунах. А потом вернул всё своё внимание Розанову. И они пошли в раздевалку. Бок о бок. Как будто Роуз там и не было. Как будто она была частью трибун, а не его жизнью.

*** Когда закончилось лето и началась учёба, что-то изменилось. Роуз не знала, что именно. Может, они наконец устали враждовать. Может, общая победа их сблизила. Может, случилось что-то, о чём Шейн не рассказывал. Но ненависть исчезла. Вместо неё появилось что-то другое. Сначала это было просто меньше жалоб. Шейн перестал приходить и ныть, как его бесит Илья. Потом он начал говорить о нём в нейтральных тонах. Потом — с уважением. — Илья сегодня придумал комбинацию. Гениальный придурок, — сказал он однажды. И улыбнулся. Роуз тогда не придала значения. Ну, подумаешь, перестали враждовать. Бывает.

Трой и Харрис. Эти двое могли быть приторными ещё больше, но, как оказалось, могли. Харрис, у которого были связи наверное даже в правительстве Канады, и которого любили все — он был всеобщим любимчиком — каким-то образом смог выбить для них двоих комнату. Общую. Для себя и Троя. Троя, с которым раньше жил Илья. И чтобы к Илье не поселили какого-нибудь придурка, к нему переехал Шейн. Тот самый Шейн, с которым они стали лучшими друзьями буквально за полгода. Роуз тогда подумала: «Ничего страшного. Соседи и лучшие друзья. Бывает». Бывает. Это слово буквально стало девизом её отношений с Шейном. Она повторяла его себе, как мантру, когда внутри уже всё кипело, а она делала вид, что всё нормально. Илья забывает ключи от комнаты, и Шейну нужно срочно их отнести, даже когда он на свидании с Роуз. Бывает. Илья тоже хочет посмотреть тот фильм, и он пойдёт с ними. И Шейн даже не думает, что Роуз хотела поцеловаться и пообниматься со своим парнем на задних рядах на ночном сеансе. Бывает. Илья зовёт его в спортзал на внезапную тренировку, и Шейн с радостью идёт, отменяя свидание с Роуз. Бывает. Она улыбалась. Говорила «да, конечно, иди». А внутри закипала такая обида, что хотелось кричать. Но она не кричала. Она была хорошей девушкой. Понимающей. Удобной.

Когда Шейн заболел — обычная простуда, но он болел редко, зато сильно. Роуз, едва освободившись с репетиции, полетела в студенческое кафе. Купила куриный бульон — обжигающий, почти невыносимый. Она перехватывала стакан из руки в руку, дула на крышку, обжигала пальцы. Всё для него. Вот она в коридоре общежития. Вот дверь на кухню. Она открывает. И что видит? Илью Розанова. В идиотском фартуке. Разливающего куриный бульон в большую кружку Шейна. Роуз замерла. Её бульон вдруг стал тяжёлым — будто не жидкость, а свинец. Ненужным. Чужим. Она вышвырнула его в мусорку. Не глядя. Потому что если бы она на секунду задержала на нём взгляд — разревелась бы. В комнату Шейна она вошла с трудом. На тумбочке уже стояла кружка с чем-то горячим и кружка с супом. Илья был рядом. Как всегда. Конечно. А она? Она опоздала. — Илья купил малиновое варенИе! — прохрипел Шейн, указывая на банку, рядом с кружками. В его глазах было что-то тёплое, почти детское. — Говорит, что это помогает. — ВаренИе? — она не могла правильно выговорить это слово. Оно застревало в горле, как кость. — Ну, нечто вроде джема. Дурашка Шейн не заметил её интонации. Он подумал, что она не знает, что такое варенье, и начал объяснять. С улыбкой. С лёгкостью. А она не могла поверить. Илья сварил бульон. Илья купил малиновый джем. Как хороший лучший друг. Бывает.

*** И для Роуз начался кошмар. Не тот, где монстры под кроватью. А тот, где твоего парня уводит парень. И ты ничего не можешь с этим сделать, потому что он даже не понимает, что это происходит. Или понимает — но боится себе признаться. Илья и Шейн стали не просто соседями и лучшими друзьями. Они стали неразлучными. Роуз приходила к Шейну — и заставала их на кухне, обсуждающих тактику. Она стояла в дверях, никем не замеченная, и чувствовала себя призраком. Роуз звала Шейна гулять — Илья шёл с ними, потому что «ему тоже нужно проветриться». И Роуз шла сзади, смотрела на их спины и думала: а зачем я здесь? Роуз хотела остаться на ночь — но Илья спал на соседней койке. И Шейну было неудобно просить его погулять. Он просто смотрел на Роуз виноватыми глазами и пожимал плечами. А она улыбалась. Говорила «ничего страшного». И уходила. В пустоту. Она чувствовала себя третьей. В собственных отношениях. Она сидела на кровати Шейна, смотрела, как он раскладывает вещи в шкафу — строго по цветам, по сезонам, по частоте использования — и слушала, как он говорит об Илье. О том, какой тот безответственный. Как он кидает носки куда попало. Как он ест прямо перед телевизором и крошит на диван. Как он не выключает свет, когда выходит из комнаты. — Он меня бесит, — говорил Шейн. Но его голос был тёплым. Слишком тёплым для ненависти. — Ты улыбаешься, — сказала Роуз однажды. Её голос дрожал. Она сама это слышала. Шейн замер. Потом натянул на лицо привычное выражение — злое, недовольное. Но это была маска. Роуз видела, как она трескается по краям. — Не улыбаюсь. Он просто... он бесит. — Он тебя бесит уже полгода. А ты всё ещё с ним живёшь. — Потому что я не могу его убить. Законы, знаешь ли. Он пошутил. А Роуз не засмеялась. Потому что за шуткой она слышала другое. Я не могу без него. Роуз не стала спорить. Но она заметила. Она всё замечала. Каждый взгляд. Каждую улыбку. Каждую секунду, когда Шейн выбирал не её. ***

Обычно у пар появляются свои милые сердцу маленькие ритуалы и традиции. У них они тоже появились, незаметно — как трещины на асфальте, на которые перестаёшь обращать внимание, пока однажды не спотыкаешься. И не у Роуз с Шейном, а у Ильи и Шейна. Сначала появился "Четверг". День, ставший неофициальным днём стирки. Парни копили вещи и вместе спускались в подвал, в прачечную, чтобы постирать. Шейн всегда бубнил, что Илья не умеет стирать, что положить кондиционер в машинку— это важно. Что цветные вещи нужно стирать отдельно. Роуз сначала даже умилялась. Шейн был таким правильным. Таким домашним. Ей казалось, что это мило — что он учит своего друга базовым вещам. Когда она приходила к ним в этот день, часто видела их в подвале, где они смешно сидели в одних трусах. Да, она пару раз натыкалась на них, и Шейн всегда смешно на это реагировал, заставляя Илью прикрыться. — Не смущай мою девушку, Розанов! — кричал он, бросая в Илью мокрой футболкой. Илья всегда ей подмигивал и драматично прикрывался. Руками. Толстовкой. Стиральным порошком. Это было глупо, по-детски, и Роуз смеялась. Но так было вначале. Потом Илья перестал прикрываться. Он просто ходил перед ней в одних трусах. Сначала Роуз думала — перед ней. Ей казалось, что он специально её дразнит. Что он такой наглый русский, которому плевать. Но потом… Боже. Она увидела, для кого это было. Для Шейна. Она заметила, как Шейн иногда бросает на Илью — почти обнажённого — эти взгляды. Быстрые. Жадные. Такие, от которых у самой Роуз внутри всё холодело, потому что на неё Шейн никогда так не смотрел. Никогда. Она стояла в дверях прачечной, сжимая в руках ключи, и чувствовала, как земля уходит из-под ног. Она видела. Илья не прикрывался перед ней. Он раздевался для него. Это был какой-то дурацкий, примитивный, животный танец, и Роуз была в нём лишней. Просто зрителем на галёрке. Она всегда уходила наверх. Быстро. Не оглядываясь. Дожидалась Шейна в их комнате — сидела на краю кровати, обхватив себя руками, и пыталась не думать о том, что видела. Не думать. Не ревновать. Не сходить с ума.

*** Специально это или нет, но из-за неумения Ильи стирать парни приобрели привычку таскать вещи друг друга. Худи, толстовки, шорты, рубашки. Объясняли это тем, что Илья однажды постирал все их вещи, когда Шейн пропустил день стирки — из-за свидания с Роуз. И они стали розовыми. Цветное с белым. Роуз стояла в дверях их комнаты и смотрела на эту сцену. Перед Ильёй стояла корзина с мокрым, безнадёжно перемешанным бельём. Белое. Цветное. Красное. Его любимый белый свитер теперь стал нежно-розовым. — Я не понимаю, — сказал Илья, глядя на результат своего преступления. — Там не было написано «стирать раздельно». — Там всегда написано «стирать раздельно», Илья. Всегда. Это не рекомендация. Это закон. — Ну я подумал… — Ты не подумал. — Шейн вытащил из корзины то, что когда-то было белыми боксерами. — Хочешь надень мои? — Илья достал свои боксеры, тоже ставшими нежно-розовыми. — Иди нахер! Шейн его тогда чуть не убил. Шутливо, конечно. Они смешно переругивались, спорили, и пришли к тому, что Илья в наказание наденет его любимый белый свитер, который стал нежно-розовым, на пары. Илья надел. И на все подколы на следующий день реагировал стоически. И на то, что трусы у них теперь стали розовыми, и на то что они придурки — стирать нижнее бельё вместе, это же фу. И прочее. Илья молчал, хмурился, но свитер не снимал. Весь день. Ходил в розовом — и все их друзья ржали. Шейн же надел толстовку Ильи. Серую, мягкую, на размер больше. И ходил в ней весь день. Роуз смотрела на него и чувствовала, как внутри что-то скручивается. Она смотрела, как они орут друг на друга. Как сверкают глазами. Как не могут остановиться — и не хотят. Как Шейн сдерживает улыбку. Она смотрела и чувствовала себя чужой. Потому что это была игра. Их игра. В которой не было места для неё. Так постепенно эта привычка и осталась. Роуз видела их потом каждый день. Шейна в серой толстовке Ильи. Илью в какой-нибудь футболке Шейна. Они не замечали этого. Не думали. Просто тянулись к вещам друг друга, как будто это было самым естественным в мире. А Роуз замечала. Она всё замечала.

*** В тот день, вечером Клифф в лобби братства смешно рассказывал про этих придурков, которые ходили в по-девичьи розовых трусах, когда переодевались в раздевалке хоккейной команды. Мэтт и Хейден сидели рядом и поддакивали — Мэтт смеялся, Хейден закатывал глаза и говорил «боже, вы идиоты», но тоже улыбался. Они тоже видели. Все видели. Вся команда, наверное, уже обсуждала это за их спинами. Розовые трусы. Два придурка. Одинаковые. Может, Клифф что-то придумывал, может нет. Мэтт подкидывал детали, Хейден хохотал и толкал Клиффа локтем. Компания ржала. Все, кроме Роуз. Она была единственной, кому было не смешно. Илья смеялся громче всех — запрокидывал голову, хлопал себя по колену, добавлял комментарии на своём дурацком русском, которые переводил для Клиффа. Мэтт что-то спросил про цвет — «точно розовые? не стесняйтесь, парни, розовый — это модно», — и Илья запустил в него подушкой. Хейден поймал подушку на лету и кинул обратно. Шейн тоже смеялся — но огрызался тем, что посылал всех на хер. Краснел. Отводил глаза. Потом снова улыбался — той самой улыбкой, которая предназначалась не Роуз. Мэтт и Хейден переглянулись и заржали ещё громче. Они что-то знали. Или думали, что знают. Или просто подкалывали друзей, как это делают все парни в их компании. Но Роуз смотрела на них — на Мэтта, на Хейдена, на Клиффа, на Илью, на Шейна, на Светлану — и чувствовала, как внутри всё застывает. Она сидела на диване, вжавшись в угол, и была единственной, кто не смеялся. Она смотрела на Шейна — своего парня, который сидел в полуметре от неё, но был так далеко, как будто между ними океан. Он смеялся. Огрызался. Краснел. Мэтт что-то крикнул ему про «семейный подарок», Хейден показал большой палец вверх. Шейн послал их на хер. Все снова заржали. А Шейн ни разу не посмотрел на Роуз. Не поймал её взгляд. Не спросил: «Ты в порядке?» Потому что ему было хорошо. Здесь. С ними. С Ильёй. С Мэттом и Хейденом, которые видели эти грёбаные розовые трусы и теперь подкалывали их обоих. Роуз была просто декорацией. Девушкой, которая сидит на диване и улыбается, когда нужно. Она не засмеялась. Ни разу.

*** Роуз готовилась к этому вечеру. Новое платье — чёрное, короткое, то самое, в котором она чувствовала себя красивой. Она купила его на последние стипендии, ещё месяц назад, и всё ждала подходящего момента. Туфли на шпильке, с острым носом — убийственные. Она сделала макияж не дежурный, а настоящий: со стрелками, с красной помадой, с хайлайтером, который подчёркивал скулы. Волосы уложила крупными волнами — как у тех девчонок из фильмов, которые входят в комнату и все замирают. Она хотела, чтобы Шейн задохнулся, когда увидит её. Они давно не занимались сексом. Роуз не вела счёт, но внутри сидела эта противная цифра — три недели. Три недели без близости. Без его рук. Без его дыхания на шее. Без того момента, когда он смотрит на неё так, будто она — единственное, что есть в этом мире. Она соскучилась. По нему. По ним. По тому чувству, когда они вдвоём и никто не мешает. Она хотела, чтобы этот вечер стал их. Только их. Без Ильи. Только она и он. Они договорились встретиться в её комнате в девять. Роуз договорилась со своей соседкой на всю ночь, та ушла «погулять». Она была готова, сердце колотилось где-то в горле. Она поправила платье три раза. Поправила волосы четыре. Снова накрасила губы, хотя они были идеальные. Стук в дверь раздался в 21:05. Шейн зашёл — взъерошенный, красный, в толстовке Ильи. Он даже не посмотрел на неё. — Слушай, — сказал он, скидывая рюкзак на пол. — Сегодня не получится. Тренер собрал нас на ночную тренировку. Илья уже ждёт. Роуз замерла. — Что? — Ну, завтра игра, и мы должны тренироваться. Он внизу, я сказал ему подождать минуту, чтобы вместе пойти. — Шейн. — Что? Она смотрела на него. На его лицо — растерянное, немного виноватое, но не сожалеющее. Он не понимал, что только что сделал. — Мы не виделись неделю, — сказала она тихо. — Я ждала этот вечер. Я готовилась. — Я знаю, прости. Но это важно. — Это всегда важно, Шейн. Всё, что связано с твоей учёбой, с хоккеем… с Ильёй, — всегда важно. А то, что связано со мной? Он нахмурился. Отвёл глаза. — Роуз, не начинай. — Я не начинаю. Я констатирую факт. Мы не спали три недели. Три, Шейн. Он поморщился. Сделал шаг назад. — Я не хочу сейчас это обсуждать, — сказал он. Голос был глухим, закрытым. — Просто… я не хочу сейчас. Вообще, пока не хочу. Нет настроения или что-то вроде того. И когда ты давишь, мне становится только хуже. Роуз опешила. Она не это имела в виду. Она не про секс говорила. Она про то, что он её не выбирает. Про то, что она устала быть на втором или третьем месте. Про то, что она любит его, а он смотрит на другого человека так, как на неё не смотрел никогда. Но слова застряли в горле. — Ладно, — сказала она. — Иди. Илья тебя ждёт. Шейн опустил голову, видно, что он хотел что-то ещё сказать, но лишь кивнул. И вышел. Не обернулся. Роуз осталась одна в пустой комнате. В новом платье. С красной помадой. С убийственными туфлями. Она сидела на кровати и смотрела в стену. Не плакала. Просто сидела. Потом встала, сняла туфли, переоделась в джинсы и свитер. Смыла помаду. Собрала волосы в хвост. Она приняла решение.

*** Она пришла, пока Илья был на учёбе. Шейн сидел на общей кухне, пил кофе, смотрел в телефон. Увидел её — и сразу напрягся. — Роуз… — Все в порядке, — сказала она. — Я не займу тебя надолго. Она села напротив. Смотрела на него — на его тёмные волосы, на его мальчишескую улыбку, которая сейчас превратилась в растерянную линию. На его глаза — красивые, тёплые, но такие чужие. — Я не могу больше, Шейн, — сказала она. — Я устала. Я не хочу быть третьей в наших отношениях. Я не хочу бороться за твоё внимание с человеком, которому ты отдаёшь всего себя. Шейн молчал. Роуз видела, как он сжимает кружку. Как его лицо становится серым. — Я тебя люблю, — сказала она. — С первого взгляда. Но моей любви недостаточно. И это лишь мои проблемы. — Роуз… — Не надо, — остановила она. — Не надо, правда, всё в порядке. Она встала. — Ты хороший человек, Шейн, — сказала она. — Я не жалею ни об одном дне. Но я не могу быть с тобой, когда ты… когда ты уже занят. Она вышла и на парковке наткнулась на Илью — он возвращался с занятий, перекинув через плечо «скучный» серый рюкзак. На самом деле рюкзак как рюкзак, обычный. Просто он был Шейна. А всё, что принадлежало Шейну, для Ильи автоматически становилось «скучным». Но он исправно таскал это на себе. И это бесило, хотя не так как прикосновения Розанова к нему. Господи, Роуз это выводило из себя сильнее всего. Илья трогал её бывшего парня так, как она сама себе иногда не могла позволить. Они встретились взглядами. — Ты выиграл, — сказала Роуз. — Твой приз ждёт. — Не неси чушь, — отрезал Илья, становясь раздражённым и злым. — Я не играл. Роуз смотрела на него. На его лицо — без победного выражения. Илья больше ничего не сказал, проходя мимо, хотя она и не ждала. Она просто тоже прошла мимо.

*** Прошло несколько месяцев. Боль утихла. Роуз выдохнула. И каким-то невероятным образом они остались приятелями. Не врагами. Не чужими. Они созванивались. Иногда виделись в компании. Шейн спрашивал про её спектакли, она — про его хоккей. Нормально. По-взрослому. Она не была дурой. Она просто любила не того человека. Не в том смысле, что Шейн был плохим — нет, он был замечательным. Добрым, внимательным, смешным. Просто его сердце уже было занято. С первого дня. Ещё до того, как они встретились. Она не проиграла. Она вышла из игры, в которой никогда не смогла бы победить. У неё была сцена, где её любили. У неё были роли, в которые она влюблялась. У неё были поклонники — серьёзно, парни писали ей в директ, дарили цветы, звали на кофе. Она могла выбрать любого. Но она никого не выбирала. Пока не хотела. А Шейн всё так же «дружил» с Ильёй. И это было правильно. Это всегда было правильно. Роуз наконец это приняла. И ей стало легче. Как будто из груди вынули камень, который она носила в себе долгое время. Она шла по коридору театрального корпуса, сжимая в руках сценарий новой пьесы, и улыбалась. Не потому, что было весело. А потому, что она жила. Свою жизнь. Не чужую.