Глазами других

Фабиан Салах трёт бокал уже четвёртую минуту. Музыка пульсирует сквозь вечернюю полутьму «Гнезда». Где-то на заднем плане лениво переговариваются парни из мужской сборной по лакроссу, а у стойки зависла девушка с грустными глазами, которая заказала «что-нибудь крепкое, но не слишком». Фабиан нальёт ей текилы, когда закончит с бокалом. Не потому что она просила. Потому что у неё такой вид, будто ей нужно именно текилу. Бар при университете — место простое. Дешёвое пиво, тесные столики, вечно липкая поверхность там, где никто не протирает. Неоновая вывеска над стойкой давно потеряла две буквы, и теперь она гласит «Ездо», но никому нет дела. Фабиану здесь нравится. Здесь пахнет попкорном, дешёвым виски и чужими тайнами. Он знает всех постоянных. А некоторых — особенно. Шейна и Илью знает весь кампус. Фабиан уже и не вспомнит, когда именно эти двое перестали быть просто двумя парнями из разных вселенных. А потом они стали парой. Той самой парой, о которой шептались в коридорах. Приторной. Липкой. До тошноты счастливой. Им завидовали. Им завидовали так, что это почти можно было попробовать на вкус — горький, с кислинкой. Фабиан помнит финальную игру студенческой лиги. Он сидел на трибуне рядом с Райном, их пальцы переплелись в промежутке между коленями — там, где никто не видел. Лед гудел под коньками, клюшки стучали, как выстрелы. Их команда, черт они творили магию. Пасы за спину, передачи вслепую, развороты, от которых захватывало дыхание. Сейчас они сидят в углу, в самой тёмной нише, где свет почти не достаёт до их лиц. Шейн — с прямой спиной, руки сплетены на столе. Он выглядит как человек, который контролирует всё вокруг, но не замечает, как его большой палец гладит запястье Ильи. А Илья — откинувшись на спинку, почти развалившись, один локоть на спинке соседнего стула, ноги вытянуты. Но его колено упирается в бедро Шейна. Постоянно. Даже когда он смотрит в другую сторону. Клифф Марлоу обнимает Клэр, его ладонь лениво гладит её плечо, пока она что-то оживлённо рассказывает. Хейден и Джеки делят один высокий стул — не потому, что не хватает мест, а потому что Джеки так удобнее тянуться к его виски, когда он наклоняется к ней. Трой что-то доказывает Харрису, активно жестикулируя кружкой, и уже расплескал половину. Зейн Будрам вместе с девушкой сидит чуть в стороне, подперев щеку кулаком, и его губы изогнуты ленивой усмешке. Фабиан ставит бокал на полку. Достаёт телефон из кармана фартука, быстро печатает: «Скучаю. Тут снова наша любимая парочка. Угадай, что они делают?» Отправляет Райну. Ответ приходит через три секунды: «Флиртуют так, что всем неловко?» «Как всегда» «Люблю тебя. Очень жду окончания твоей смены» Фабиан улыбается в экран — глупо, по-мальчишечьи влюбленной. Прячет телефон в карман фартука и поднимает взгляд как раз в тот момент, когда Шейн поднимается из-за стола. Поправляет воротник. Быстро. Почти нервно. Пальцы чуть задерживаются на ткани на секунду дольше, чем нужно — будто проверяют, всё ли на месте. И идёт к стойке. Илья даже не смотрит на него. Нет, это ложь. Илья смотрит, но делает вид, что нет. Он делает глоток из своей кружки — неспешно, демонстративно медленно, так, что адамово яблоко ходит вверх-вниз. Вкус пива его не волнует. Он просто тянет время. И только когда Шейн отходит на пару шагов — его взгляд скользит следом. Медленно. С предвкушением. С той сладкой, тягучей уверенностью кота, который уже решил, что мышь никуда не денется. Фабиан знает этот взгляд. Потому что сам так же смотрит на Райна. И Райн — на него. Они оба — два идиота, которые не могут пройти мимо друг друга без того, чтобы не задеть пальцами, не улыбнуться краешком губ, не оставить на коже невидимый след. Фабиан честно считает часы до окончания смены. В голове уже прокручивает: как закроет бар, как скинет форменную рубашку на заднем сиденье машины, как ворвётся в книжный магазин за пятнадцать минут до закрытия. Райн поднимет голову от каких-нибудь старых пыльных романов, и его очки съедут на нос, и он посмотрит поверх них — тем самым взглядом. Тёмным. Обещающим. Он ловит себя на мысли, что уже несколько секунд просто смотрит, как Илья смотрит на Шейна. Не отрываясь. С голодом. Фабиан усмехается про себя. Он вообще многое замечает. Работа бармена — это девяносто процентов внимания и десять — умения делать вид, что ты ничего не заметил. Особенно когда знаешь, что именно эти двое будут делать через пять минут в туалете. Он отводит глаза и начинает протирать идеально чистую стойку. Лишний раз. Шейн подходит к стойке. Останавливается, чуть подавшись вперёд, проводит пальцами по мраморной поверхности — нервно, рассеянно. Обводит взглядом бутылки на верхней полке, будто выбирает, хотя Фабиан готов поспорить на свою смену, что он закажет то же, что и всегда. «Джек Дэниэлс» с колой и со льдом. Фабиан делает шаг к нему, протягивая руку за чистым бокалом, но замирает. Потому что сзади — из ниоткуда — подходит Илья. Фабиан видел много пар. Пьяных, влюблённых, ссорящихся, разбитых, тех, кто делает вид, что они вместе, и тех, кто делает вид, что они нет. Но Илья двигается так, будто тишина вокруг него — это сцена, а он — единственный актёр, которому позволено дышать громче остальных. Он не встаёт рядом с Шейном. Он встаёт вокруг него. Ладони на барную стойку — слева и справа от бёдер Шейна. Пальцы широко расставлены. Сильные запястья. Фабиан замечает, как напрягаются предплечья Ильи, когда он опирается на них. Он зажимает Шейна в клетку, даже не касаясь, но между их телами нет воздуха. Нет места для сомнений. Фабиан замирает с полотенцем в руке. Он должен спросить: «Что будете?» Должен кашлянуть, перебить, напомнить о себе. Но он опускает глаза — не из стеснения, а потому что знает: если он сейчас посмотрит на Шейна, тот заметит, и всё изменится, сломается, так и не начавшись. А Фабиану слишком интересно, чем это кончится. Он слышит всё. — Часто сюда ходишь? — голос Ильи низкий, почти мурлыкающий. Он говорит это в самое ухо Шейна, и Фабиан видит, как шея Шейна покрывается мурашками. Шейн смеётся. Коротко. Тихо. Будто не ожидал. Будто не знал, что Илья подойдёт. Фабиан уверен — знал. И Илья знал, что он знал. В этом и есть их игра. — Что? — Хм, думаю, нет, — Илья чуть наклоняет голову, и Фабиан видит краем глаза его профиль: скулу, светлую бровь, полуулыбку — опасную, как лезвие. — Я бы запомнил такое красивое лицо. Фабиан медленно выдыхает. У него внутри что-то переворачивается — не от неловкости, а от того, насколько это работает. Если бы Райн сейчас проделал такое с ним, Фабиан, наверное, забыл бы собственное имя. Тишина. Шейн не отвечает сразу. Фабиан поднимает взгляд на секунду — рискованно, но он не может удержаться. Видит, как Шейн отводит взгляд в сторону. Куда-то в пол. На стойку. Куда угодно, только не на Илью. Шея чуть напряжена — жилка бьётся под кожей. Пальцы на стойке сжимаются, разжимаются, снова сжимаются. Это не смущение. Это борьба. С собой. С желанием сказать «да» слишком быстро. — Не думаю, что мне стоит это поощрять, — говорит Шейн. И делает паузу. Длинную. Настолько длинную, что Илья успевает чуть нахмуриться — тень разочарования, быстрая, как трещина на льду. Фабиан замечает её. Илья не умеет проигрывать. — У меня есть парень, и он очень ревнивый. Илья расплывается в улыбке. Глубокой. Довольной. — Правда? — его голос становится мягче, почти ласковым, что ещё хуже. — Тогда почему он отпустил тебя одного? Не очень умно. Фабиан почти улыбается. — Думаю, он мне доверяет и знает, что я не ищу проблем. — А мне кажется, ты как раз любишь проблемы, — Илья наклоняется ближе, и теперь его губы почти касаются уха Шейна. Голос падает до шёпота, такого низкого, что Фабиан едва разбирает слова, но каждое из них пробирает до костей. — Я могу дать тебе то, что ты хочешь. Твой парень ничего не узнает. Шейн медленно поворачивает голову. Теперь они смотрят друг на друга в упор. Между их лицами — ладонь. Исчезающее расстояние. — И что же я хочу? — спрашивает Шейн. Тише, чем следовало бы. Хриплее. Илья не отводит взгляд. Не моргает. — Ты хочешь, — говорит он, и его голос — это бархат и сталь одновременно. — Прямо сейчас. Потому что твой парень слишком мягкий, слишком правильный, слишком… хороший. А ты не хочешь хорошего. Ты хочешь… меня. Фабиан перестаёт дышать. Буквально. Полотенце застывает в его руке. Шейн сглатывает. Фабиан видит это — резкое движение кадыка, то, как расширяются зрачки Шейна в полумраке бара. Как его пальцы на стойке сжимаются так сильно, что костяшки белеют. — Ты ничего обо мне не знаешь, — выдыхает Шейн, но это звучит не как возражение. Это звучит как приглашение узнать больше. — Я знаю, — Илья подаётся вперёд ещё на сантиметр. Теперь их носы почти касаются. — Что ты смотришь на мои руки. Что ты не отодвинулся, когда я подошёл. И что ты сейчас думаешь о том, каково это — когда я толкаю тебя к стене и не даю дышать. У Шейна перехватывает горло. Это заметно даже Фабиану — по тому, как напрягаются мышцы шеи, как учащается дыхание. — Самоуверенный мудак, — шепчет Шейн. — Ты слишком громко дышишь для человека, который собирается мне отказать. Повисает тишина. Тяжёлая. Липкая. Фабиан чувствует её кожей. А потом Шейн бросает взгляд за спину Ильи — туда, где за столиком их друзья. Трой размахивает руками и чуть не опрокинул кружку Харриса. Клэр поправляет волосы и что-то шепчет Клиффу. Хейден наливает Джеки что-то из графина, и Джеки смотрит на него так, будто он наливает ей солнце. Никто не смотрит в их сторону. Никто не заметит. Илья ловит этот взгляд. Усмехается. — Они не увидят, — говорит он, и его голос теперь — сплошное обещание. — Даже если мы прямо сейчас… — он делает паузу, его бедро прижимается к бедру Шейна под стойкой, — …ты будешь очень тихим. Я знаю. Шейн закрывает глаза на секунду. Когда открывает — в них нет сомнений. — В туалет, — говорит он. Коротко. Резко. — Сейчас. Голос Шейна ломается на последней букве, и Фабиану становится жарко в воротнике форменной рубашки. Он опускает взгляд на стойку, потому что Илья в этот момент загорается. Фабиан не знает, как ещё это описать. В нём что-то вспыхивает — плечи расправляются, подбородок поднимается, улыбка становится шире, и в глазах загорается тот самый голодный блеск, который Фабиан видел только у людей, которые точно знают, чего хотят, и собираются это получить. — Серьёзно? — Илья наклоняет голову, дразнит, растягивает удовольствие. — Быстро же ты сдался. — Заткнись, — Шейн хватает его за запястье. Крепко. Так, что пальцы впиваются в кожу. — Я могу и передумать. Илья смотрит на его пальцы на своём запястье. Потом поднимает глаза. — Мы оба знаем, что нет, солнышко, — шепчет он, почти касаясь губ Шейна. И отступает. Шейн уже идёт к коридору. Быстро, но пытается сохранить достоинство. Илья — за ним. Не торопится. Потому что ему нравится смотреть, как Шейн уходит. Нравится знать, куда они идут и что будет дальше. Его ладонь на секунду ложится на поясницу Шейна, когда они сворачивают за угол — туда, где не достаёт свет, где музыка звучит глуше, и где стены помнят больше, чем принято вспоминать. Фабиан наконец выдыхает. Он берёт бокал. Трёт его. Считает про себя. Раз. Два. Три. Потом идёт к столику — забрать пустые кружки. Ставит их на поднос и возвращается за стойку. Переставляет бутылки на полке — амаретто туда, бурбон сюда. Делает вид, что ему есть дело до порядка. Проходит минута. Потом вторая. Фабиан поглядывает на коридор. Он встаёт у начала барной стойки, глядя на коридор и туалет. Заворачивает желающих туда попасть, говоря, что там занято. Тишина. На третьей минуте он слышит глухой звук — что-то тяжёлое ударяется о стену. Или об дверь. Или… Он перестаёт думать. Наливает себе воды. Делает глоток. На пятой минуте — приглушённый стон. Короткий. Оборванный на полуслове. Кто-то очень старается быть тихим. И у него не очень получается. Фабиан смотрит на потолок. Считает лампочки. Шесть штук. Три горят, три — нет. На седьмой минуте — ритмичный звук. Едва различимый за музыкой, но Фабиан его слышит, потому что теперь он не может не слышать. Что-то размеренное. Влажное. Почти неприличное в своей настойчивости. Он прибавляет громкость музыки, хотя в основном зале это всё равно не слышно. Он достаёт телефон. Пишет Райну: «Они в туалете. Я знаю, что они там делают. Я НЕ хочу это знать, но я это знаю» Райн отвечает через минуту: «У тебя работа такая) Ты бармен, держись, детка» «Это сложно. Мне пришлось прибавить звук» Фабиан прячет телефон и начинает протирать стойку. В третий раз за вечер. Проходит восемь минут. Может, десять. Может, двадцать. Сначала возвращается Шейн. Фабиан видит его краем глаза, когда тот выходит из коридора. И мысленно ставит себе зарубку: «Никогда не смотреть на Шейна в следующие пять минут после его возвращения из туалета с Ильёй». Потому что Шейн выглядит так, будто его… хорошенько так потрепали. Или разобрали, но не собрали заново. Не до конца. Волосы влажные не только на висках — они мокрые, хаотичные. Пальцы всё ещё вздрагивают, когда он проводит ими по затылку. Воротник футболки вытянут — кто-то тянул за него, сильно, с обеих сторон. Одна пуговица расстёгнута. Не верхняя — вторая. Там, где обычно не расстёгивают. На шее — след. Красный. Свежий. Начинается под челюстью и уходит вниз, за воротник. Фабиан отводит взгляд, но поздно — он уже запомнил. Губы Шейна припухшие. Распухшие. Нижняя — искусанная. Шейн идёт к столику. Но походка изменилась — он движется медленнее, чем в начале вечера. С небольшим усилием. Как человек, которого только что… Фабиан останавливает мысль. Не додумывает. Потому что дальше — только подробности, за которые ему не платят. Шейн садится на своё место. И сразу — Фабиан замечает — чуть заметно морщится. Поправляет джинсы. Садится ровнее. И не смотрит ни на кого. Берёт телефон. Смотрит в экран. Но его рука дрожит — крупная, заметная дрожь в пальцах. Илья появляется через минуту. И он выглядит иначе. Если Шейн выглядит разобранным, то Илья — сытым. Как кот из мультика, который только что сожрал чью-то желтую канарейку и теперь облизывается. Он идёт к столику с той же ленивой грацией, но теперь в ней что-то изменилось. Он расслаблен. Глубоко, животно расслаблен. Плечи опущены, пальцы рассеянно трут друг о друга — жест, который Фабиан видел только у людей, которые только что касались чего-то очень приятного. И очень мокрого. Илья не скрывает улыбки. Широкой. Самодовольной. Почти неприличной. На его скуле — царапина. Свежая. Три параллельные полоски, которые начинают краснеть. На шее — с другой стороны — такой же след, как у Шейна. Только глубже. Темнее. Он подходит к стулу Шейна, но не садится сразу. Кладёт руку на спинку, наклоняется, и Фабиан видит, как его губы находят ухо Шейна. Он что-то шепчет — и Шейн вздрагивает. Всем телом. Коротко, как от удара током. Шейн закрывает глаза. Его кадык снова дёргается. Илья садится. Но его бедро прижимается к бедру Шейна — плотно, настойчиво. Шейн не отодвигается. Только сжимает пальцы на колене. — Вы заказывать будете? — подаёт голос Фабиан. Нейтрально. Профессионально. Как будто он не видел царапины на скуле Ильи и следов на шее Шейна. Как будто не слышал тех звуков двадцать минут назад. Шейн поднимает голову. Смотрит на Фабиана секунду — дольше, чем нужно. В его взгляде — усталость, смущение, вызов и благодарность одновременно. Сложный коктейль. Фабиан отвечает самой невинной улыбкой, на которую способен. Он практиковал её три года за стойкой. Сегодня она нужна как никогда. — Два виски, — говорит Шейн. Голос всё ещё с хрипотцой. — Со льдом и колой. Пауза. — И сырную тарелку. Фабиан кивает. Отворачивается к стойке и улыбается в бутылку «Джека». За столиком снова шумно, но не совсем. Хейден рассказывает что-то про экзамен по анатомии, но говорит вполсилы, потому что все краем глаза следят за Шейном и Ильёй. Джеки закатывает глаза, но её взгляд цепляется за царапину на скуле Ильи. А Трой тем временем празднует свою победу. Громко. С размахом. Баррет просто повернулся к Харрису, наклонился и поцеловал его в уголок губ — легко, почти невесомо, так, что у Харриса перехватило дыхание. — Я же говорил,— говорит он, обводя стол победным взглядом. — Илья даже ждать не стал! Харрис только качает головой и делает вид, что изучает этикетку на своей бутылке, а потом лезет в карман за бумажником, бормоча что-то про «везёт идиотам» и «тебе бы в казино не светиться». Но деньги отсчитал. Даже не торгуясь. Потому что проиграть Трою всегда было почему-то приятно. Теперь Трой не убирает руку с бедра Харриса. Вообще. Пальцы вырисовывают ленивые круги на джинсах, и Харрис делает вид, что не замечает — но его дыхание сбивается каждый раз, когда Трой сжимает чуть сильнее. — Повезло, — бормочет Харрис в бутылку, но в голосе нет ни капли злости. — Ничего мне не повезло, — Трой наклоняется ближе, его губы почти касаются уха Харриса. — Я знал. Потому что я — гений наблюдения. — Или просто такой же озабоченный, как они, — усмехается Зейн из своего угла, но смотрит при этом на свою девушку с таким выражением, что никто не верит в его наивность. Трой не обижается. Он слишком счастлив. Десять баксов, чистая победа над вредностью собственного парня. Салах видит как Зейн переводит взгляд с одной пары на другую — с Троя с Харрисом на Шейна с Ильёй. Качает головой. Усмехается в свою кружку. — Вы хоть дверь закрыли? — спрашивает он громко, обращаясь уже к Илье. — Не волнуйся, конечно, не в первый раз же. — Илья поворачивается к нему, и его улыбка становится острее. В ней нет ни капли стыда. Только ленивое, сытое удовольствие. Клэр давится смехом. Клифф трёт лицо ладонью. Джеки прячет лицо в плече Хейдена. Шейн запускает руку в волосы и смачно пинает своего парня под столом. А Трой с Харрисом переглядываются. И Трой медленно, нарочито медленно, проводит большим пальцем по внутренней стороне бедра Харриса — так, чтобы никто, кроме них, не видел. Харрис сглатывает и делает очень большой глоток пива. Фабиан ставит два виски на стойку. Рядом — сырную тарелку. Он мог бы крикнуть, чтобы они подошли и забрали. Но не делает этого. Ждёт. Смотрит, как Илья через минуту поднимается сам, подходит к стойке, забирает заказ. — Сдачу оставь себе, — говорит Илья, и в его голосе всё ещё слышна та низкая, хриплая нотка, от которой хочется принять холодный душ. И уже понятно — она не от простуды. — Спасибо, — Фабиан убирает купюру в карман. Смотрит на царапину на его скуле. Не удерживается: — Сырная тарелка — за счёт заведения. Илья вскидывает бровь. Вопросительно. — У нас сегодня акция, — Фабиан улыбается, глядя прямо в глаза Илье. — Для постоянных клиентов. Которые… — он делает паузу, — хорошо проводят время. Илья понимает. Конечно, понимает. Его улыбка становится чуть шире, он кивает и возвращается к столику. Фабиан смотрит им в спины. Шейн берёт стакан и пьет с такой жадностью, будто не пил три дня. Илья смотрит на него с выражением, которое Фабиан может описать только как «я все еще готов сожрать тебя. Снова и снова». Фабиан достаёт телефон. «Они порочили наш туалет в течение 20 минут» Райн отвечает почти сразу: «Ваш туалет и не такое видел, малыш. Ему можно только соболезновать. И ты что, серьёзно засекал время? ))))» «Это моя работа. Наблюдать» «Твоя работа — наливать напитки» «Я многозадачный» Райн шлёт смайлик с поцелуем. Фабиан прячет телефон. Протирает стойку — там, где только что стояли бокалы Шейна и Ильи. На мраморе остались влажные следы. Он стирает их медленно, не глядя на столик в углу. Он всегда всё видит. И почти никогда не говорит. Но иногда хочется сказать: «Ребята, в туалете есть замок. Пользуйтесь, пожалуйста». Вместо этого он наливает себе стакан воды. Обычной. Холодной. Делает глоток и краем глаза смотрит туда, в угол. Илья кормит Шейна сыром. С вилки. Обычной металлической вилкой, которую Фабиан сам принёс им минуту назад. Илья накалывает маленький кусочек — небрежно, но почему-то аккуратно — и подносит к губам Шейна. Шейн даже не смотрит, что берёт. Просто открывает рот — чуть расслабленно, чуть устало, по-домашнему, будто они делают это каждый день сотню раз. Зубы смыкаются на металле, он стягивает сыр медленно, почти лениво, не жуя, а почти растворяя. Илья не выдёргивает вилку. Ждёт. Смотрит, как Шейн облизывает губы кончиком языка — случайно или нет, но во рту у Фабиана вдруг пересыхает. Только когда кусочек исчезает, Илья медленно опускает руку. Убирает вилку. И снова накалывает следующий. Фабиан отворачивается. Резко. Слишком резко. Потому что это уже не его дело. У него своя жизнь. Свой парень. Который ждёт его в книжном магазине, где пахнет старыми страницами и кофе. Где на заднем складе есть старый диван — такой продавленный, что в него проваливаешься с первого раза. Где в подсобке хранится коробка с винилом, который они с Райном сортируют по выходным. Где на полках стоят не только книги, но и их общие секреты. В этом магазине есть куча интересных мест. Фабиан мысленно перебирает их — стеллаж с поэзией, где они целовались и не только в прошлую субботу; лестницу на второй этаж, где Райн прижал его к перилам; маленький закуток с детективами, куда никто никогда не заходит. «Покруче барного туалета», — думает Фабиан и улыбается в свой стакан. Там чище. Там уютнее. Там пахнет не дешёвым освежителем, а Райном — тёплым, спокойным, настоящим. Фабиан ставит стакан на стойку. Смотрит на часы. Сегодня он закроет бар пораньше. Нет, правда. Он уже представляет, как ключ поворачивается в замке, как звякает колокольчик над дверью, как Райн поднимает голову из-за прилавка и молча ждёт — с той лёгкой улыбкой, от которой у Фабиана внутри всё переворачивается. Фабиан поправляет фартук, бросает последний взгляд на столик в углу. Сегодня  он точно пораньше закроет бар.