Глазами других

Илья смотрел на своих друзей-придурков и понимал: их ничто не может расцепить. Ни расстояние, ни время, ни даже родительский дом Харриса с его размеренной фермерской жизнью и вечно недовольными курами. Ферма Дроверов дышала покоем. Высокое прозрачное небо, яблоки с терпким запахом мороза, сено, куры за амбаром. Идиллия. Благодать. Место, где можно расслабиться, выдохнуть и просто быть. Блять. Хотя Илья готов был биться об заклад, что эти двое уже осквернили — и не раз — это райское местечко. Вот, например, сарай. Удобный, тихий, с кучей укромных уголков, пахнущий сеном и деревом. Илья и Шейн проверяли — и не раз. Отличное место, если нужно побыть вдвоём и чтобы никто не нашёл. Илья был уверен — Трой с Харрисом тоже проверяли. Наверняка. Не могли не проверить. Судя по тому, с каким блаженным видом они сейчас сидели на крыльце, расслабленные и до ужаса влюблённые, — да, точно проверяли. Трой сидел, привалившись к перилам. Харрис устроился у него между ног, откинувшись на грудь, и Трой — тот самый суровый, битый жизнью нападающий, от которого соперники шарахались на льду, — перебирал волосы Харриса с таким видом, будто это было его единственным предназначением на земле. Пальцы скользили медленно, почти невесомо: от макушки к затылку, от затылка к шее, снова вверх. Харрис что-то говорил тихо, не поворачивая головы, и Трой слушал. Улыбался. Той самой улыбкой — от которой у нормальных людей развивается сахарный диабет. Илья поморщился, как от зубной боли, и посмотрел на Шейна. Тот стоял рядом, засунув руки в карманы, и тоже смотрел на эту идиллию. Но в его глазах не было раздражения. Только лёгкая, едва заметная усмешка. «Хорошо, что мы не такие», — подумал Илья. И даже мысленно произнёс это с вызовом, будто спорил с кем-то невидимым. «Не такие, — повторил он, уже тише, словно убеждая сам себя. — Совсем не такие. У нас есть совесть. И чувство меры. И мы не лезем друг другу в штаны постоянно. Мы вообще… мы другие». Он почти поверил в это. Почти. А потом — случайно, нечаянно, будто рука жила своей жизнью — опустил глаза. Туда, где его пальцы лежали на пояснице Шейна. Они выводили какие-то круги — медленные, ленивые, совершенно автоматические. Илья не контролировал это, они просто привыкли. Как дышать. Как моргать. Как находить Шейна в любой комнате, даже не глядя. А рука Шейна, чёрт бы её побрал, тоже не стояла на месте. Пальцы теребили завязки его худи — рассеянно, невесомо. Шейн делал это тысячу раз. Что, в общем-то, было правдой. Илья смотрел на это — на их руки, которые жили отдельной, своей, совершенно бесстыжей жизнью, — и чувствовал, как его уверенность даёт трещину. «Это другое, — сказал он себе, но голос в голове звучал уже не так твёрдо. — Это совсем другое. Это… это просто… Просто их руки сами тянутся друг к другу. Это нормально. Это забота». Он почти поверил и в это. И руку с поясницы Шейна он так и не убрал. Илья вспоминал, как они заботились друг о друге. Когда они просыпаются, ещё не открыли глаза, ещё не понимают, где день, а где ночь, — а руки уже тянутся друг к другу. И губы — сами, без приказа — находят плечи, ключицы, шеи. Куда придётся. Первый поцелуй дня — сонный, неловкий, совершенно необходимый. Вот кто-то из них — без разницы кто — идёт на кухню. Делает кофе. Засыпает зерна, ждёт, пока закипит вода, смотрит на пар, поднимающийся над чашкой. И потом они пьют этот кофе из одной кружки. Не потому, что нет чистой. Просто из одной как-то… правильнее. Теплее. Илья пьёт первым, обжигается, ругается тихо на двух языках. Шейн забирает кружку, допивает остатки, чувствуя вкус его губ на керамике. Вот они чистят зубы перед одним зеркалом — вдвоём, плечом к плечу, сонные, взлохмаченные. Илья тянется за пастой, и его рука, конечно, «случайно» оказывается на заднице Шейна. Проводит пальцами по упругой попке, обтянутой боксерами, сжимая. Шейн не дёргается. Даже не смотрит в зеркало. Только уголок губ поднимается. Вот они идут на тренировку. По коридору кампуса, мимо вечно спешащих студентов, мимо доски объявлений с потерянными перчатками. Они идут рядом, иногда держатся за руки, иногда таская рюкзаки и спортивные сумки друг друга. Вот они возвращаются. Илья заходит в душ первым и орёт, чтобы Шейн заходил. «Так экономичнее, детка!» — кричит он. Шейн закатывает глаза, но заходит. Всегда. Потому что дело не в экономии. Вот они ужинают. Сидят рядом, смотрят какой-то дурацкий сериал или обсуждают тактику. Шейн ворует у Ильи картошку фри — самую хрустящую, самую поджаристую. Розанов в ответ тырит его кусок курицы. В какой-то момент они начинают кормить друг друга — просто так, без повода: Илья протягивает вилку с овощами, Шейн открывает рот, жуёт. Это стало настолько обычным, что они перестали замечать. И поэтому Трой и Харрис — идиоты. А Илья и Шейн — нет. И тому есть масса подтверждений. Список можно продолжать бесконечно. Например, легендарная кладовка для инвентаря на их тренировочной арене. Та, о которой Илья не мог вспоминать без внутреннего содрогания. Они с Шейном пошли туда за очень нужным им предметом. За пылесосом. Очень нужным. Вот прям совсем. Илья открыл хлипкую, вечно скрипучую дверь — и замер. Потому что внутри, прижавшись друг к другу так, что между ними не то что воздуха — иголки не просунуть, стояли Трой и Харрис. У Троя рука была в штанах Харриса. У Харриса глаза — полные похоти, абсолютного бесстыдства и ни капли сожаления. Ноль. Вообще. «Мы просто разговаривали», — сказал тогда Трой с лицом, которое не дрогнуло. Илья орал. Ну как орал — гневно шипел, так, чтобы тренер их не застукал, или уборщик, или вездесущий охранник с его вечно недовольным лицом. Короче, они же всё-таки друзья. Не бросать же их на растерзание. Благо Шейн — умничка и молодец — схватил Илью за капюшон и утащил в другую подсобку на третьем этаже, в совершенно другом крыле арены. И заставил заткнуться. В прямом смысле. Губами. Языком. Членом. Илья заткнулся. Надолго. Про пылесос они вообще не вспомнили. Или кухня братства в четыре утра. Это был особый случай. Илья до сих пор считал его показательным. Он пошёл за взбитыми сливками и клубникой, что была спрятана за банками в общем холодильнике. Потому что Шейн любил именно такие — ледяные, чтобы контраст температур и всё такое. Илья как джентльмен вызвался сходить сам. Блядь. На этом его джентльменские манеры и закончились. Потому что он открыл дверь кухни — и охерел. Опять. Харрис сидел на столе. На том самом столе, на котором они завтракают, ужинают, а иногда даже перекусывают. А Трой… ну, технически он стоял. Да. Между ног Харриса. Илья тогда решил испортить им всю малину. Он громко прошлёпал босыми ногами к раковине, помыл стакан — тщательно, с полосканием, будто готовил его к хирургической операции. Потом так же громко хлопнул дверцей холодильника и начал нарочито долго искать воду. Прямо «замучила жажда». Он долго наливал — медленно, с пафосом, глядя, как вода переливается через край. Потом с таким же удовольствием пил — мелкими глотками, смакуя, будто это было лучшее вино в его жизни. А потом ещё столько же — нет, дольше! — искал эти бедные сливки и клубнику, которую тоже пошёл мыть. Под струёй воды. Под холодной. Долго. Очень долго. Трой и Харрис при этом молчали. Илья слышал только их тяжёлое, сбитое дыхание — и чувствовал себя почти победителем. Но в итоге сжалился. Закончил свои важные дела и ушёл. Не оглядываясь. Как король. Когда он вернулся в комнату, Шейн капризно бубнил, что его долго не было. Илья рассказал — в красках, с жестами почему. Шейн долго смеялся, чуть не сбил им весь настрой своими приступами хохота. Правда, потом вытер слёзы и сказал: «Надо было хотя бы пару фотографий сделать. Для шантажа». Шейн — самый умный человек, и Илья согласился. С тех пор он старался ходить с телефоном. Но, как назло, самые эпичные моменты случались именно тогда, когда гаджет был не с ним. Блядство. Илья до сих пор не мог в это поверить. Как и в то, что у них было желание трахаться в общей гостиной, где каждые пять минут кто-то проходит, где диван помнит задницы половины кампуса, где на журнальном столике до сих пор «вырезаны» маты. Это кринжово. Это настолько избито, что вообще не в кайф. Илья и Шейн пробовали — чисто ради эксперимента. Так себе. На троечку. Решили больше не повторять. Но этим двоим, видимо, было плевать на тренды. Они решили тоже «проверить». Днём. Днём! Когда думали, что никого в корпусе нет. А Шейн и Илья просто ушли в душ. Всего на двадцать минут. Илья вернулся в комнату за смазкой. В одном полотенце. Без телефона. Потому что Шейн, его детка, его невозможный малыш, закапризничал — смотрел своими тёмными влажными глазами, потирался своей идеальной задницей о стояк Ильи, шептал, что хочет всего и сразу, и что одним минетом тут не обойдёшься. Илья как хороший бойфренд поплёлся за смазкой. И как итог — он опять их застал. И опять вынужден был стать свидетелем сцены, которую его потенциальный психолог мог бы назвать «потенциально травмирующей». Шейн, когда узнал, долго смеялся. Илья хотел обидеться, но не смог. Поездка на озеро. О, это была классика жанра. Легенда, достойная отдельной главы в мемуарах «Как меня достали мои друзья». Они с Шейном встали в четыре утра. Чтобы насладиться друг другом в тишине, пока солнце только встаёт, пока туман стелется над водой, а птицы ещё спят. Романтика. Всё, как они любили. Они приготовились: взяли полотенца, термос с кофе, плед, смазку и пошли к озеру. Пришли, а эти двое недоносков уже в воде. И, блять, они не плавали. Ну, технически они стояли. Обнажённые и мокрые. Трой, увидев Илью, заорал на всю округу: «МЫ ПЕРВЫЕ ПРИШЛИ! ИЩИТЕ ДРУГОЕ МЕСТО!» Шейн и Харрис потом ржали, слушая, как их парни препираются как озлобленные школьники. Илья готов был укусить себя за задницу от негодования. Он уже открыл рот, чтобы сказать что-то очень обидное, очень громкое и очень русское, но его перебил Шейн. Шейн — его детка — взял Илью за руку, развернул и повёл прочь. Они нашли другое место, подальше от этих вечно воркующих, вечно мешающих и таких бесячих придурков. Илья вздохнул, перематывая в голове эти эпизоды как старую кинохронику. И понял: они все столько вынесли от этих двоих. Столько всего этого. Столько липкой, вязкой, непрошеной нежности, которая лезла из всех щелей, как тесто из кастрюли — сначала потихоньку, а потом уже не остановить. Столько раз они были невольными свидетелями. И эти двое каждый раз клялись: «Это в последний раз». И каждый раз врали. Каждый, чёртов раз. Илья вздохнул, глядя на Троя с Харрисом, и Шейн скользнул к нему ещё ближе — бесшумно, плавно, как будто всегда там был. Обнял за плечи, уткнулся носом в шею, выдохнул — тепло, влажно, привычно. Илья прикрыл глаза на секунду. Всё внутри затихло. Даже куры перестали кудахтать. Даже ветер будто придержал дыхание, чтобы не мешать. Хорошо, как же хорошо. — Всё нормально? — спросил Шейн. Голос у него был низкий, чуть сонный — так бывает, когда человек расслаблен по-настоящему, до конца, без оглядки, без брони. Когда разрешил себе быть уязвимым ровно настолько, чтобы прошептать это почти в губы. Илья повернул голову, едва коснулся губами его скулы — сухой, тёплой, с лёгкой щетиной, которую он так любил. Которая колола язык и заставляла сердце биться чаще. — Конечно. Он сказал это так уверенно, так спокойно, будто не врал. Будто внутри него не поднималось что-то тёмное, вязкое, горячее. Но врал. Потому что внутри — там, где кончались слова и начиналось чистое, животное, безжалостное — уже поднималось. Жажда мести. Она зрела не первую минуту, и даже не первый час. Не первый день, если честно. Она давно пустила ростки. Сначала тонкие, почти незаметные, как первая трава после дождя, которую можно и не заметить. А потом — жадная, справедливая, выстраданная - начала поливать эти ростки с такой щедростью, будто завтра не наступит. Почва была благодатная. Трой с Харрисом, эти вечно воркующие голубки, сами создали все условия. Вспахали поле, удобрили, засеяли — осталось только собрать урожай. Розанов не забыл. Он ничего не забывал. Он просто ждал своего часа. Шейн ничего не сказал. Не спросил, о чём Илья задумался, почему его глаза вдруг стали такими — сосредоточенными, чуть опасными, с тем самым огоньком, который Шейн так любил. Тем огоньком, от которого у Шейна почему-то встаёт. Он просто крепче сжал его — руками, всем телом, теплом. Прижался так, будто хотел стать частью Ильи. Или уже был. И Розанов понял, что Холландер согласен, на все, что бы он не придумал. Шейн в деле. Чирон, который всё это время лежал у их ног, поднял голову, посмотрел на Илью своими преданными, чуть грустными глазами и тяжело, очень тяжело вздохнул. Пёс явно считал, что его хозяева — такие же придурки, как и те двое на крыльце. Но вслух, конечно, не сказал. А Илья смотрел на Шейна — на его веснушки, рассыпанные по переносице как созвездия, на тени от ресниц, падающие на щёки, на то, как ветер треплет его тёмные волосы и как одна прядь упрямо лезет в глаза, — и думал: как же хорошо, что они не такие придурки. Как же хорошо, что у них обоих есть здравый смысл. И чувство меры. И они никогда-никогда не опустятся до того, чтобы перебирать друг другу волосы часами. Никогда. …прямо сейчас рука Шейна поглаживала его спину сквозь толстовку — медленно, невесомо, с абсолютно отсутствующим видом. Но Илья предпочёл этого не замечать. *** Ближе к ночи, когда солнце уже сползло за горизонт, оставив на небе розово-золотые разводы, они наконец собрались возвращаться. Ферма прощалась с ними тишиной, запахом сена и лёгким скрипом старого крыльца. Пикап загрузили под завязку — ни миллиметра свободного пространства. В багажнике — ящики с яблоками. Тяжёлые, пахнущие осенью и чем-то терпким, от чего хотелось вдыхать глубже. В салоне — ящики с сидром. Домашним, крепким, тем самым, ради которого Харрис и затевал всю эту поездку. Тот самый сидр, который должен был попасть в бар на окраине, а потом — в кружки незнакомых людей. Места оставалось — кот наплакал. Буквально. Харрис хлопнул дверью — звук получился сочный, хозяйский. Окинул салон взглядом, прикинул объёмы, почесал затылок. Илья уже стоял у задней двери. Смотрел на ящики с сидром. Потом на сиденье. Потом снова на ящики. Лицо его было невозмутимым — как у покерного игрока, который держит флеш-рояль, но делает вид, что у него пара трёшек и он вообще не в курсе, как тут оказался. — А если Шейн сядет ко мне на колени? — спросил он самым невинным тоном, на который вообще был способен человек, однажды застукавший друзей на кухонном столе. — Тогда войдёт ещё два ящика. Или три. Трой уже устроился на переднем сиденье — откинулся, вытянул ноги, почти расслабился. Почти. Услышав Илью, он медленно, очень медленно обернулся. Посмотрел на Илью. На ящики. На Илью снова. В его глазах боролись подозрение, усталость и какая-то обречённая покорность судьбе. — Ты серьёзно? — спросил Трой. — Конечно, Баррет, — Илья развёл руками, наклонив голову к плечу — само очарование, сама невинность. — Объём салона минус количество сидра. Нам с Шейном не мешает. Нам вообще ничего не мешает, мы компактные. — Вы оба под два метра, — напомнил Трой. — Мы впихнёмся, — отмахнулся Илья. — Не парься. Харрис хмыкнул. Он уже оценивал логистику профессиональным взглядом человека, который с детства знал, что пустой воздух возить — последнее дело. — Логично, — кивнул он. — Шейн сядет на колени. Места больше. Да и войдёт больше. Всё правильно. Трой молчал. Илья видел по его глазам — тот всё ещё чувствовал тонкий, едва уловимый вкус наёбки. Вкус знакомый… Трой хотел возразить — открыл рот, набрал воздуха и… закрыл. Потому что не нашёл аргументов. Он отвернулся к окну. И не видел, как Илья поднял бровь — короткий вопрос. Не видел, как Шейн чуть прищурился — ответ. Всё это заняло долю секунды. Молниеносный контакт, который никто не увидел. Сначала в машину забрался Илья. Устроился на заднем сиденье — по-хозяйски, развалившись, раздвинув ноги шире, чем требовалось. Откинулся, положил руку на подголовник. Всем видом показывая: он здесь надолго, он здесь всерьёз, и вообще — это его территория. Потом — Шейн. Он не стал осторожничать. Не стал примериваться. Просто уселся ему на колени — мягко, но уверенно, всей тяжестью. Поёрзал секунду, нащупывая равновесие, притираясь, привыкая. Его спина плотно, без зазора, прижалась к груди Ильи. Илья обнял его. Тёплая ладонь легла на живот — тяжело, привычно, будто всегда там была. Шейн откинул голову ему на плечо. — Малыш, удобно? — спросил Илья тихо, так, чтобы только Шейн слышал. Голос низкий, почти мурлыкающий. — Да, детка, — выдохнул Шейн. Илья обнял его крепче. И Шейн закрыл глаза на секунду — просто потому, что было хорошо. Они попрощались. Родители Харриса махнули с крыльца, мама что-то крикнула про «приезжайте ещё». Двигатель взревел. Машина тронулась — плавно, по-хозяйски, уверенно повела их в сторону трассы. А на заднем сиденье было тихо. Пока что. *** Пикап выехал на просёлочную дорогу — ту самую, грунтовую, с ямами и кочками, которые Харрис знал наизусть. Впереди было минут сорок до трассы, а потом ещё столько же до города. Время текло медленно, как патока. Трой спереди что-то рассказывал — Илья не слушал, что именно. Что-то про сидр, про бар, про то, что надо успеть до закрытия. Харрис кивал, крутил руль, иногда вставлял свои замечания — лениво, по-домашнему. Разговор тёк ни о чём и обо всём сразу, как старая река, которая никуда не торопится. Сначала всё было тихо. Илья начал медленно. Лениво. Как сытый кот, который решил поиграть с добычей, но никуда не спешит. Гладил Шейна сквозь толстовку — по спине, по плечам, по рукам. Дышал в шею — ровно, с нажимом, так, чтобы тот чувствовал каждое движение воздуха на коже. Шейн дёргался. Откидывал его руки, когда те наглели и пытались пролезть под ткань. — Илья, — шипел он. Тихо. Но Илья видел его насквозь. Как всегда. Шейн ломался для вида. Потому что эта маленькая, грязная, долгожданная месть — Трою и Харрису, за все те разы, когда они с Шейном были невольными свидетелями чужой страсти — и она была сладкой. Очень сладкой. И Шейн, прирождённый актёр, иногда откидывал его наглые руки — и тут же садился удобнее. Чуть двигал бёдрами, подбирал положение, чтобы ладоням было ещё удобнее лезть. Чтобы они не убирались. Чтобы оставались. Илья усмехался в его шею. Молча. Довольно. Гул мотора и музыка из колонок — какой-то старый канадский рок, который Харрис включал в каждую поездку ещё со школы, — глушили первые звуки. Шёпот. Прерывистое дыхание. «Блять, Илья… хватит…» — но это «хватит» звучало так, что означало ровно противоположное. Трой и Харрис всё ещё болтали о своём. Они не замечали ничего. Пока что. Илья решил поднажать. Он прикусил шею Шейна — не больно, а чувственно, оставляя влажный след. Провёл языком по коже — по солоноватой, всё ещё пахнущей яблоками и ветром. Замер. Затаил дыхание. Шейн выдохнул громче, чем планировал. Потому что почувствовал. Член Ильи — твёрдый, горячий — упирался ему в бедро через джинсы. Блять. Быстро же встал. Конечно встал. Как тут не встать, когда твой парень на коленях, стонет, извивается, и его задница трётся о его член в каждой кочке? Когда каждое движение отзывается во всём теле — от позвоночника до кончиков пальцев? Шейн замер на секунду. Потом уселся плотнее. Нагло. Жадно. Всей тяжестью. Провёл задницей по его стояку — медленно, чувствуя, как тот пульсирует через ткань. — Малыш… — выдохнул Илья и не закончил. Горло пересохло. — Тебе это нравится? — тихо спросил Шейн. В голосе — усмешка. И вызов. Илья прикусил его шею вместо ответа — сильнее, оставляя след, — и вжался в его идеальную задницу своим стояком. Так понятно? Пикап выехал на трассу. Колёса зашуршали по асфальту — ровно, убаюкивающе. — Не против заехать сначала в бар? — спросил Трой, не оборачиваясь. — Ага, — ответил Илья невпопад. — Всё отлично. Он был занят. Очень занят. И ему было плевать, что он отвечал неправильно. Трой с Харрисом могли обсуждать хоть бюджет Канады — он бы всё равно кивал и говорил «конечно». Шейн ёрзал. Так, что у Ильи темнело перед глазами. Илья сжимал его бёдра сквозь джинсы, направляя, чуть приподнимал, опускал — в ритме дороги, в ритме их дыхания, в ритме какой-то неведомой им самим музыки, которая звучала только у них в головах. А потом Илья обнаглел совсем. Он резко притянул Шейна к себе — полностью, всей спиной на свою грудь. Одну руку засунул под толстовку, прижал ладонь к голому животу — горячему, напряжённому, вздрагивающему от каждого прикосновения. Вторую — в штаны. Не спрашивая. Не церемонясь. Нащупал член Шейна через боксеры. Сжал. — Твою мать… — Шейн застонал уже не шёпотом. Громко. С хрипотцой. С вызовом. И рефлекторно ударил ногой в спинку водительского кресла. — Эй! — Харрис дёрнул плечом, поправил зеркало. — Что у вас там? — Ничего, — быстро ответил Шейн, стараясь, чтобы голос звучал ровно. Не получилось. Трой обернулся. И сразу же отвернулся обратно — резко, будто его ударило током. Уставился в окно. Кадык дёрнулся — он сглотнул. Уши стали красными, как помидоры. — Розанов, блять, ты совсем спятил? — выдохнул он. — Что, Баррет? — Илья даже не поднял головы. Он был занят Холландером — который вжимался в него, вылизывал шею, скулил. Он был полностью поглощён. Этим теплом. Этим весом. Этим запахом. — Ты совсем сбрендил! Ладно ты, но Шейн?! Шейн в ответ издал очередной звук — низкий, влажный, абсолютно неприличный. Он не пытался его скрыть. Илья улыбнулся, поцеловал его в висок — нежно, почти невесомо, контрастируя с тем, что творилось ниже пояса. — Это Шейн начал! — сказал Илья с фальшивой обидой в голосе. — Как тут можно удержаться? И снова надавил на член Шейна. Сильно. Нарочито. Через ткань, с нажимом, со знанием дела. — Блять… — простонал Шейн, уже не сдерживаясь. — Илья… — Что там происходит?! — Харрис встревожился не на шутку. Голос стал выше на полтона. — НЕ СМОТРИ! — заорал Трой, закрывая его лицо своей рукой. — Харрис, бля, не надо! Пожалуйста! Я тебя прошу! — Да что?! — Там они! — Трой махнул рукой в сторону заднего сиденья, даже не глядя. — Он… они… они совсем стыд потеряли! Харрис рискнул глянуть в зеркало заднего вида. Увидел. Шейн лежал на Илье — полностью, внаглую, развалившись, как у себя на диване. Илья обнимал его одной рукой за талию, вторая исчезала где-то в районе ширинки Шейна. Илья кусал его шею, что-то шептал — хрипло, низко, — и кусал снова. Жадно. Нетерпеливо. Харрис заржал. Раскатисто, от души, во весь голос. — И что нам делать?! — спросил он, обращаясь к Трою. — Я НЕ ЗНАЮ! — взвился Трой. — Они… блять… — Остановимся? — предложил Харрис. Вся эта ситуация его откровенно забавляла, и он даже не пытался этого скрыть. — Нет! — Трой почти закричал. — Я хочу домой. И выпить. И забыть это. Боже, мои глаза… мои бедные глаза… — Это тебе урок, — едко заметил Илья, не отрываясь от Шейна. — Розанов, я тебя убью! — Трой наконец обернулся, смело глянул в их сторону — и тут же пожалел об этом. Шейн в этот момент застонал громко, с хрипотцой, откровенно наслаждаясь. Баррет выплюнул: — Боже, вы оба… вы невыносимы! Харрис всё ещё смеялся. Вытирал слёзы, запрокидывал голову, давился собственным хохотом. — Вы идиоты, — сказал он, отсмеявшись. — Полные идиоты. — Не такие, как вы! — парировал Шейн, но в голосе уже не было той уверенности. Потому что он знал — такие. Такие же. Просто не хотят себе признаваться. Он поцеловал Шейна. Медленно. С языком, не торопясь, смакуя каждое движение. Шейн ответил — тоже медленно, зарываясь пальцами в его волосы, сминая их, тянул, прижимаясь ближе. Поцелуй был долгим, влажным, абсолютно неприличным для поездки в пикапе с двумя свидетелями. Трой закрыл глаза и откинулся на сиденье. — Я больше никогда никуда с вами не поеду, — сказал он. — Никогда. Слышите? Никогда. — О, добро пожаловать в клуб, — выдохнул Илья, оторвавшись. — Я зарекался с вами двумя куда-либо ездить. И как итог? Мы все тут. Восьмой круг ада, и билет только в одну сторону. Харрис отвлекся от дороги и посмотрел на своего парня — на его красные уши, на его сжатые губы, на его лицо, которое боролось с желанием убить кого-нибудь. — Ладно, вынужденная остановка, — сказал Харрис и свернул на обочину, а затем заглушил двигатель. — Выходим, Трой. Давай пройдемся. Пусть эти двое… закончат. Они вывалились из машины — Трой с громким, возмущённым хлопком двери, Харрис с лёгкой, понимающей усмешкой. Трой выпалил что-то неразборчивое, размахивая руками, а Харрис просто обнял его за плечи и повёл прочь, в сторону обочины, где росли высокие, шумящие на ветру сосны. И они ушли. *** А Илья понял — его месть провалилась. Потому что он больше не думал о Трое и Харрисе. Вначале он честно хотел их выбесить. Хотел показать им, каково это — быть свидетелями чужой, невыносимой, липкой страсти, когда она лезет из всех щелей. Хотел, чтобы они почувствовали то же, что чувствовал он все эти годы. Вместо этого он просто… целовал Шейна. Обнимал. Дышал им. И был счастлив. Сейчас он думал только о Шейне. О том, как его дыхание сбивается — часто, прерывисто, горячо. Как его губы — влажные, распухшие от поцелуев — касаются его ключиц, спускаются ниже, оставляют мокрые дорожки. Как его пальцы перебирают ткань его толстовки, как они дрожат — мелко, почти незаметно, как крылья бабочки. Как он стонет — тихо, по-особенному, так, что Илья забывает, где они, зачем они, что вообще происходит. Мысли улетели. Растворились в запахе сидра и яблок. Оставили после себя только одно. Шейн. Шейн — на нём. Тёплый. Живой. Его. Шейн — стонет, целует, скулит, вылизывает шею, вжимается, трётся, царапает спину, оставляет красные полосы под тканью. Шейн — единственный, кто остался в этой вселенной. Остальное — шум, фон, неважное. Трой что-то кричал вдалеке, Харрис ему отвечал. Илья слышал их, но не слушал. Они были где-то далеко — за стеной леса, за границей его сознания. А здесь, в этой маленькой тесной вселенной заднего сиденья, где стекла запотели от их дыхания, был только Шейн. — Я люблю тебя, — выдохнул Илья. — Я тебя тоже, — ответил Шейн ему в губы, и тихо засмеялся — тем самым горловым, почти неслышным смехом, который Илья ловил, как наркоман дозу. И поцеловал его в уголок губ — коротко, нежно, как обещание. Через запотевшее стекло Илья видел, как Харрис обнимает Троя. Трой выглядел обиженным — по-детски, по-настоящему, уткнувшись носом в плечо Харриса. А Харрис гладил его по спине и что-то тихо говорил. Илья посмотрел на Шейна. Посмотрел на пространство вокруг них. Харрис выбрал место, где их не было видно с дороги — въехал в небольшой карман, окружённый деревьями. Задние стёкла пикапа были тонированы — снаружи не разглядеть. Видно только через лобовое. А лобовое смотрело в пустоту, в хвойные лапы, в начинающиеся сумерки. Харрис уводил Троя всё дальше — в сторону леса, подальше от машины. Все же он был хорошим другом, не стал их мучить. Позволил наконец отпустить себя — и трахнуться на заднем сиденье его, мать твою, пикапа. «Им придется мыть машину Харриса. Черт. Но это того стоило», — подумал Илья. И это была последняя мысль перед тем, как он полностью, без остатка, без единого шанса на спасение, погрузился в Шейна. В его губы. В его руки. В его стоны. В этот узкий, тесный, запотевший мир, где больше никого не было. Всё было идеально.