Свет сквозь бетон

Студия «Попов и Ко» располагалась в старом мансардном помещении на Петроградке. Высокие окна, сквозь которые сегодня пробивался серый, выстиранный питерский свет, обычно вдохновляли Арсения. Но этим утром пространство казалось тесным и душным. На большом дубовом столе в центре комнаты лежали эскизы. Арсений разложил образцы тканей: глубокий изумрудный бархат, матовая латунь, фактурный лен цвета грозового неба. Он видел будущий отель как место силы — элегантное, чувственное, с легким налетом нуара. Дверь распахнулась без стука. Антон вошел, чеканя шаг. На нем была та же черная толстовка, а на плече висел кофр с камерой, который он почти швырнул на свободный стул. — Доброе утро, Шастун, — Арсений даже не поднял головы, продолжая перекладывать мудборды. — Кофе на столе, если тебе нужно проснуться. — Я пришел работать, а не чаи гонять, — отрезал Антон. Он подошел к столу и брезгливо ткнул пальцем в лоскут изумрудного бархата. — Это что? Мы делаем отель для бизнесменов или будуар для... — он осекся, подбирая слово поострее, — для дам полусвета? Арсений медленно выпрямился. Он был в белой рубашке с закатанными рукавами, и на его предплечье виднелась тонкая татуировка в виде созвездия. — Это эстетика комфорта, Антон. Бизнесменам тоже нужно где-то отдыхать. Изумрудный успокаивает. Бархат поглощает лишний шум. Что из этого тебе кажется «дамским»? — Всё, — Антон скрестил руки на груди, возвышаясь над столом. Его рост в метр девяносто семь делал его похожим на грозовую тучу, зависшую над интерьером. — Слишком нежно. Слишком... изнеженно. Эти твои латунные детали, эти изгибы... Фуфло. Нужен бетон, антрацит, прямые линии. Мужской характер, понимаешь? А не вот этот твой гей-парад в интерьере. Арсений почувствовал, как в висках начинает пульсировать кровь. Он привык к критике, но Шастун бил не по профессионализму, а по личности, причем делал это с каким-то болезненным наслаждением. — Антон, — голос Арсения стал обманчиво мягким. — Моя ориентация не выбирает цвет штор. Это называется «вкус». Слово, которое тебе, судя по твоим черно-белым снимкам «бетона и страдания», знакомо лишь теоретически. — Мои снимки — это правда жизни, — Шастун шагнул ближе, сокращая дистанцию. — А твои тряпочки — это попытка прикрыть пустоту блестками. Ты везде пихаешь эту свою «чувственность». Тошнит уже. — Тогда почему ты здесь? — Арсений не отвел взгляда. Синие глаза встретились с серыми, и в воздухе буквально затрещало статическое электричество. — Уйди из проекта. Скажи Серёже, что ты не можешь работать с «дефектным» дизайнером. Трусость — это ведь так по-мужски, верно? Лицо Антона исказилось. Его желваки заходили ходуном. Он явно не ожидал, что Арсений будет отвечать так прямо. — Я не трус, — прошипел он. — И я не бросаю работу из-за того, что мой напарник — манерный павлин. Я сделаю этот проект, но я вытравлю из него всю твою розовую слизь. Весь день прошел в режиме холодной войны. Они не разговаривали, обмениваясь лишь короткими техническими фразами. Арсений расставлял мебель в 3D-модели, Антон настраивал свет для тестовых съемок фактур. Каждый раз, когда их руки случайно оказывались рядом над чертежом, Антон отдергивал свою, будто Арсений был под напряжением в тысячу вольт. К шести вечера в студии остались только они двое. Дождь снаружи перешел в ливень, застилая мир серой пеленой. — Вот, посмотри, — Антон подозвал Арсения к монитору. — Я снял твою латунь. Видишь? В таком освещении она выглядит как дешевая подделка. Слишком много бликов. Это «грязный» кадр. Арсений подошел со спины, наклоняясь к экрану. — Нет, Антон. Это не «грязно». Это живой блик. Ты просто боишься тепла. Ты хочешь, чтобы всё было мертвым и матовым. Но люди — не матовые. — Люди — это функция, — бросил Антон, не оборачиваясь. Арсений почувствовал, как его терпение окончательно лопнуло. Эта стена гомофобии, эта броня из грубости и отрицания всего живого... ему захотелось её пробить. Не ради проекта. Ради самого Антона. — Посмотри на меня, — приказал Арсений. Антон медленно развернул кресло. Он выглядел измотанным. Темные круги под глазами делали его лицо почти болезненным. — Чего тебе еще, Попов? — Тебе сколько лет, Шастун? Двадцать пять? Двадцать семь? Откуда в тебе столько ненависти к миру, который просто чуть ярче, чем твоя толстовка? Кто тебя так сильно обидел, что ты прикрываешься гомофобией как щитом? — Ты ничего обо мне не знаешь, — голос Антона дрогнул, и он тут же его зажесточил. — Моя жизнь — не твоё собачье дело. Иди обнимайся со своими друзьями-единорогами и оставь меня в покое. — «Друзьями-единорогами»? — Арсений усмехнулся, но в этой усмешке не было радости. — Ты такой предсказуемый, Антон. Шаблонный до скрипа на зубах. Ты ненавидишь меня не потому, что я гей. Ты ненавидишь меня потому, что я свободен. Я могу носить то, что хочу, любить того, кого хочу, и не прятаться в черное худи, боясь, что кто-то увидит мою слабость. А ты? Ты ведь даже дышать боишься не по уставу. Антон вскочил с кресла так резко, что оно откатилось и ударилось о стену. Он схватил Арсения за воротник рубашки, вжимая его в край стола. Кольца на пальцах Антона больно впились в шею Арсения. — Еще одно слово, — прохрипел Антон, и его дыхание, пахнущее кофе и сигаретами, обожгло лицо дизайнера. — Еще одно слово про мою «несвободу», и я тебе лицо разобью. Понял? Арсений не испугался. Наоборот, он почувствовал странное торжество. Маска нормальности сползла, оставив только чистое, первобытное чувство. — Бей, — спокойно ответил Арсений. Его руки лежали на столе, он даже не пытался защититься. — Если это поможет тебе почувствовать себя «настоящим мужиком» — бей. Но это не изменит того, что ты сейчас дрожишь. Антон действительно дрожал. Мелкая, едва заметная дрожь била его руки. Он смотрел в глаза Арсения — в это бесконечное, спокойное море — и видел там отражение собственного ужаса. Его кулаки сжимали ткань рубашки так сильно, что послышался треск ниток. — Ненавижу... — выдохнул Антон, но голос его сорвался, превратившись в какой-то отчаянный шепот. — Ненавижу тебя. Всё в тебе ненавижу. Он не ударил. Он резко оттолкнул Арсения, подхватил свой кофр и выбежал из студии, хлопая дверью так, что задрожали стекла в старых рамах. Арсений остался стоять в тишине, поправляя измятый воротник. На коже шеи остались красные полосы от пальцев Антона. Он подошел к окну, провожая взглядом длинную, сутулую фигуру, которая быстро скрылась в пелене дождя. — Лед тронулся, Антон, — негромко произнес Арсений, касаясь пальцами того места на шее, где всё еще чувствовался жар чужого гнева. — И под ним, кажется, очень глубокая вода.