Любовь в тишине

Съёмки начались через три дня после мероприятия. Я думала, что успею прийти в себя. Думала, что три дня — это достаточно, чтобы забыть её слова, его молчание, то, как он смотрел на меня в пиджаке Джека, а потом ушёл с ней. Я ошибалась. Каждую ночь я просыпалась в холодном поту, прокручивая в голове момент на террасе. Его руку на моём запястье. Его слова: «Мне не всё равно». И то, как он отпустил меня, когда я выдернула свою руку и пришла Вивьен. Отпустил. Как всегда. В день съёмок я приехала на студию за два часа до начала. Карла уже была там — она настраивала камеры, что-то бормотала про освещение. Я молча села в кресло, и она начала наносить на моё лицо точки захвата движения. — Ты сегодня какая-то бледная, — сказала Карла, поправляя датчик на моей скуле. — Не выспалась? — Выспалась, — соврала я. — Врёшь. Синяки под глазами. Опять не спала ночами? — Я всегда не сплю перед сложными сценами. Карла посмотрела на меня в зеркало. Её взгляд был мудрым, спокойным, всезнающим. — Это из-за того вечера? — спросила она тихо. Я промолчала. — Я видела фотографии, детка. Ты в пиджаке Джека. Бритен с этой… — она не договорила, но я поняла. — Всё нормально, — сказала я. — Правда. — Не нормально. Но ты справишься. Ты всегда справляешься. Она наклеила последний датчик и похлопала меня по плечу. — Бритен уже на площадке, — сказала она. — Ждёт тебя. Я кивнула и встала. Ноги были ватными.

***

Павильон был огромным. В центре — искусственный водопад, который Кэмерон строил три недели. Вода падала с высоты пяти метров, создавая настоящий туман. Вокруг — синий экран, камеры на рельсах, осветительные приборы. Техники проверяли оборудование, ассистенты бегали с планшетами, Кэмерон сидел в режиссёрском кресле, листая раскадровку. Бритен стоял у края бассейна. Он был в костюме захвата, с точками на лице. Он разминался, делал круговые движения плечами, готовился к погружению. Когда я вошла, он поднял голову и посмотрел на меня. Я ждала, что между нами будет неловкость после того вечера. Но его лицо было спокойным. Слишком спокойным. Он улыбнулся — дежурно, вежливо — и спросил: — Готова? — Готова, — ответила я. Мы стояли друг напротив друга, и я чувствовала, как между нами натягивается та же нить, что и всегда. Но сегодня она была другой. Более хрупкой. Будто могла порваться в любую секунду. — Ты как? — спросил он тихо. — Нормально. — Ты выглядишь уставшей. — Спасибо, — я усмехнулась. — Ты прямо мастер комплиментов. Он не улыбнулся в ответ. Просто смотрел на меня, и в его глазах было что-то, что я не могла понять. Беспокойство? Раздражение? Ревность? Нет, не ревность. С чего бы ему ревновать? У него есть Вивьен. А я — просто друг, младшая коллега, та самая «малыш». — Стасси, — сказал он. — Насчёт того вечера… — Не надо, — перебила я. — Давай просто сделаем эту сцену. Хорошо? Он посмотрел на меня долгим взглядом, потом кивнул. — Хорошо. Кэмерон подозвал нас к себе. — Слушайте меня внимательно, — сказал он. — Эта сцена — ключевая для всего четвёртого фильма. Лу'эй спасает Лоака. Она думает, что он умирает. Я хочу видеть её страх. Её отчаяние. Её любовь, которая сильнее страха смерти. Он посмотрел на меня. — Ты поняла? — Поняла, — сказала я. — Бритен, ты в воде. Ты без сознания. Твоя задача — лежать и не дышать. Стасси, ты делаешь всё. — У вас есть пять минут, чтобы настроиться, — сказал Кэмерон и отошёл. Мы отошли к краю бассейна. — Ты справишься, — сказал Бритен. — Это просто сцена. — Это не просто сцена, — ответила я. — Ты весишь больше меня, вода падает сверху, и я должна выглядеть так, будто я в панике, но при этом не утонуть самой. — Я постараюсь быть лёгким, — он усмехнулся. — Ты не можешь быть лёгким, ты огромный. — Спасибо, я прямо расцвёл. Я засмеялась, и на секунду напряжение отпустило. Но только на секунду. — Стасси, — он взял меня за руку. Не сильно, просто коснулся пальцами. — Серьёзно. Всё будет хорошо. Я с тобой. Я смотрела на его руку на моей, чувствовала тепло его пальцев, и в груди разливалось что-то тёплое и болезненное одновременно. Я хотела спросить его: «Почему ты не заступился за меня? Почему ты просто стоял и молчал? Почему ты ушёл с ней?» Но не спросила. Я боялась ответа. Я выдернула руку. — Пойду разомнусь, — сказала я и отошла. Я не видела его лица, но чувствовала, как он смотрит мне вслед. Я отошла в угол павильона, прислонилась к стене и закрыла глаза. Нужно было собраться. Нужно было забыть о том вечере, о его руке на моём запястье, о её словах, о его молчании. Я начала делать дыхательную гимнастику — то, чему научилась ещё в Питсбурге, в студии Эбби Ли Миллер. Вдох на четыре счёта, задержка на четыре, выдох на четыре. Я закрыла глаза и представила, что стою на сцене. Не на съёмочной площадке. На сцене. Свет софитов. Музыка. Танцоры вокруг. Там было проще. Там я знала, что делать. Там не было Бритена. Я выросла в Питсбурге, в Пенсильвании. Мама привела меня в танцевальную студию, когда мне было три года, и я не вылезала оттуда до шестнадцати. Эбби Ли Миллер была монстром — кричала, требовала, заставляла делать по сто раз одно и то же движение. Но она научила меня одному: никогда не сдаваться. Никогда не показывать слабость. Даже когда внутри всё рушится. Я снималась в «Dance Moms» шесть лет. Это было адом — камеры везде, мамы орут, Эбби орёт, ты танцуешь, пока не сотрутся колени. Но это дало мне дисциплину. Научило работать на износ. Научило улыбаться, когда хочется плакать. Потом я начала петь. У меня оказался голос — не оперный, но чистый, высокий, подходящий для поп-музыки. Я записала несколько демо, подписала контракт с маленьким лейблом, выпустила пару песен. Они не стали хитами, но принесли мне известность. И именно благодаря им Кэмерон обратил на меня внимание. Он увидел моё выступление на YouTube. Написал: «У этой девочки есть огонь». Пригласил на пробы. Остальное — история. Но сейчас, стоя у края бассейна, я чувствовала себя не звездой «Dance Moms», не певицей и даже не актрисой. Я чувствовала себя маленькой девочкой из Питсбурга, которая боится признаться парню в любви, потому что он никогда не посмотрит на неё так, как она хочет. — Стасси, ты готова? — крикнул Кэмерон. — Да, — сказала я, открывая глаза. Я сделала последний глубокий вдох и пошла к бассейну.

***

Сцена началась. Я нырнула, подплыла к нему, схватила за плечи. Я вытаскивала его на поверхность, гребла изо всех сил, и в моей голове не было ничего, кроме одной мысли: я не могу его потерять. Я не могу его потерять. Я не могу. Вода падала сверху, заливала глаза, мешала дышать. Я чувствовала, как его тело тяжелеет в моих руках, как вода тянет нас вниз. Я не играла. Я боролась. За его жизнь. За его дыхание. За него. Я вытащила его на песок на бутафорской земле, наклонилась к его лицу. — Лоак! — закричала я. — Лоак, пожалуйста! Я начала делать искусственное дыхание. Раз. Два. Три. Он открыл глаза. Я смотрела на него. В его глазах было что-то, что я не могла прочитать. Боль? Надежду? Любовь? — Стасси, — сказал он тихо. — Снято! — крикнул Кэмерон. — Отлично! Это то, что нужно! Я не двигалась. Я смотрела на Бритена, и мои слёзы капали на его лицо. — Стасси, — повторил он. — Всё хорошо. Я здесь. Я кивнула, вытерла лицо рукой и встала. — Мне нужно переодеться, — сказала я и пошла к выходу. Я не обернулась. Я не могла обернуться. Потому что если бы я обернулась, я бы сказала ему всё. Я дошла до гримёрки, закрыла дверь и села на пол. Я сидела в тишине, мокрая, продрогшая, и чувствовала, как слёзы текут по моим щекам. Я начала напевать под нос — старую песню, которую написала в семнадцать, когда впервые поняла, что люблю его. Тогда она помогала. Сейчас — нет. — Хватит, — сказала я себе вслух. — Хватит ныть. Ты не в Питсбурге. Ты не в студии Эбби. Ты на съёмках самого большого фильма в мире. Соберись. Я вытерла лицо, встала, подошла к зеркалу. Красные глаза, потёкшая тушь, размазанные датчики. Я выглядела ужасно. Но это была не первая моя битва. Я пережила Эбби Ли Миллер. Я пережила «Dance Moms». Я переживу и это. Я улыбнулась своему отражению. Улыбка не доходила до глаз, но это было начало.

***

Через час, когда я уже почти пришла в себя, в дверь постучали. — Войдите, — сказала я. Дверь открылась. На пороге стоял Бритен. Он уже переоделся в сухую одежду — серые спортивные штаны и чёрную футболку. Волосы были ещё влажными после душа. Он смотрел на меня, и его лицо было напряжённым. — Ты как? — спросил он. — Нормально, — сказала я. — Я уже сказала. — Ты врёшь. — Не начинай, Бритен. Он зашёл в гримёрку и закрыл за собой дверь. Мы остались вдвоём в маленькой комнате. — Я хотел извиниться, — сказал он. — За что? — За то, что не заступился. На мероприятии. Когда она сказала про платье. Я смотрела на него. Он стоял, прислонившись к стене, и не смотрел на меня. Смотрел в пол. — Ты уже говорил это на террасе, — сказала я. — Я знаю. Но я не договорил тогда. — Что ты не договорил? Он поднял голову и посмотрел на меня. В его глазах было что-то, чего я не видела никогда. — Я не заступился, потому что не знал, как, — сказал он. — Она моя девушка. Я не могу при всех… я не могу… — он замолчал, провёл рукой по волосам. — Я не знаю, как это объяснить. — Тогда не объясняй, — сказала я. — Всё нормально. Правда. — Не нормально. — Бритен, — я встала и подошла к нему. — У тебя есть девушка. Ты с ней. Это твой выбор. Я твой друг. Я ничего не жду. И ты не должен ничего объяснять. Он смотрел на меня сверху вниз — тридцать пять сантиметров разницы — и в его глазах было что-то, что заставило моё сердце биться быстрее. — А если я хочу объяснить? — спросил он. — Тогда объясни. Он молчал. Смотрел на меня. Его губы были сжаты, челюсть напряжена. Я видела, как он борется с собой. — Ты весь вечер ходила с Джеком, — сказал он наконец. Я не ожидала этого. — Что? — Ты весь вечер ходила с Джеком, — повторил он. — В его пиджаке. Улыбалась ему. Смеялась с ним. Он обнимал тебя. — Он был добр ко мне, — сказала я. — В отличие от некоторых. — Я знаю, — он провёл рукой по лицу. — Я знаю, что был неправ. Я знаю, что должен был… но я не мог. Я не мог при ней. Ты понимаешь? — Нет, — сказала я. — Не понимаю. Он посмотрел на меня. В его глазах была боль. — Я не хотел, чтобы ты уходила с ним, — сказал он тихо. — Я не хотел, чтобы ты была в его пиджаке. Я не хотел, чтобы он обнимал тебя. Моё сердце замерло. — Что ты говоришь? — спросила я. — Я говорю, что… Он не договорил. Его телефон зазвонил. Он взглянул на экран, и его лицо изменилось. — Мне нужно ответить, — сказал он. Он вышел из гримёрки, и я осталась одна. Я стояла посреди комнаты, сжимая кулаки, и чувствовала, как внутри поднимается что-то, чему я не могла дать названия. Надежда? Страх? Он не хотел, чтобы я уходила с Джеком. Он не хотел, чтобы я была в его пиджаке. Он не хотел, чтобы он обнимал меня. Что это значит? Я не знала. Я боялась знать. Я села на стул и начала напевать. Тихо, едва слышно. Песня, которую я написала в Новой Зеландии, когда мы снимали третью часть. Тогда я сидела в этой же гримёрке, смотрела на пустое кресло Бритена и сочиняла строчки. «Ты смотришь на меня, но не видишь. Ты рядом, но не мой». Я никогда не показывала ему эту песню. Никогда не говорила, о ком она. Но когда я пела её, я чувствовала, что становлюсь легче. Будто все эти слова, которые я не могла сказать ему, выходили через музыку. Через пять минут он вернулся. Его лицо было бледным, глаза уставшими. — Всё в порядке? — спросила я. — Всё отлично, — сказал он, но его голос звучал глухо. — Вивьен. Она… неважно. Он посмотрел на меня, и в его глазах было что-то, что я не могла прочитать. Сожаление? Усталость? Ревность? — Стасси, — сказал он. — Насчёт того, что я говорил… — Не надо, — перебила я. — Правда. Забудь. — Я не могу забыть. — Тогда не забывай. Но не говори ничего, что заставит меня надеяться. Он замер. — Надеяться на что? — спросил он тихо. Я посмотрела на него. На его светлые глаза, на его напряжённое лицо, на его губы, которые произносили слова, от которых у меня разрывалось сердце. — На то, что ты выберешь меня, — сказала я. — Хотя бы раз. Я вышла из гримёрки, оставив его стоять посреди комнаты. Я не обернулась. Я не могла обернуться. Я прошла по коридору, вышла на улицу и села в машину. Всю дорогу до отеля я смотрела в окно и думала о том, что он сказал. «Я не хотел, чтобы ты была в его пиджаке». «Я не хотел, чтобы он обнимал тебя». Я достала телефон, открыла заметки и начала писать. Строчки ложились на экран одна за другой. «Ты говоришь, что я тебе небезразлична, но когда она зовёт — ты уходишь. Ты смотришь на меня так, будто я твой воздух, но дышишь ты без меня». Я сохранила заметку и закрыла глаза. Может быть, однажды я спою эту песню ему. Может быть, однажды он услышит. Может быть, однажды он поймёт. Или нет.