Любовь в тишине

Самолёт идёт на посадку, и я смотрю в иллюминатор на серое небо Питсбурга. Облака висят низко, почти касаясь крыльев, и мне кажется, что они давят на меня сверху, сжимают грудь, не дают дышать. Я лечу домой после недели в Лос-Анджелесе, после дней, проведённых в его кровати, после ночей, когда он обнимал меня так крепко, будто боялся, что я исчезну. В аэропорту Лос-Анджелеса мы стоим у терминала. Он держит меня за руку, смотрит в глаза. Солнце светит прямо на него, и я вижу каждую чёрточку его лица — тёмные волосы, которые отросли за время перерыва и теперь вьются на затылке, лёгкую небритость, которая появляется к вечеру, глаза, которые смотрят на меня с такой нежностью, что у меня перехватывает дыхание. — Я могу купить билет прямо сейчас, — говорит он, прижимая меня к себе. — Мы полетим вместе. Я посижу у тебя пару дней, потом вернусь. — Бритен, у мамы завтра день рождения. Будут гости. Тебе там будет скучно. — Мне с тобой не скучно, черт. Он редко матерится, и когда начинает, это значит, что он реально хочет остаться. Я чувствую это по тому, как его пальцы сжимают мою талию, по тому, как он смотрит на меня, будто я улетаю на войну, а не в Питсбург на пару дней. — Там будут тёти, которые будут задавать неудобные вопросы, — говорю я. — Ты этого хочешь? Он морщится. — Ладно, уговорила. Но я буду звонить каждый час. — Каждый час — это перебор. — Каждый день. И не вздумай пропадать. — Не пропаду. Он обнимает меня. Я чувствую его сердце — оно бьётся быстро, сильно. Он целует меня в лоб, потом в губы — долго, нежно, будто прощается навсегда. Я чувствую вкус его губ, его дыхание, его руки, которые скользят по моей спине. Я запоминаю этот момент — как он пахнет, как его пальцы дрожат, как он сжимает меня так, будто я могу раствориться в воздухе. — Я люблю тебя, — говорит он. — Я тоже, — говорю я. Голос дрожит. Я не хочу показывать, что мне страшно. Не хочу показывать, что я боюсь лететь одна. Боюсь, что что-то случится. Боюсь, что это в последний раз. Я иду к стойке регистрации. Чувствую его взгляд на своей спине. Не оборачиваюсь. Если обернусь, разревусь.

***

Мама встречает меня в аэропорту Питсбурга. Она стоит у выхода, маленькая, светловолосая, с огромной сумкой через плечо. Увидев меня, она бросается ко мне и обнимает так крепко, что я пищу. — Ты похудела, — говорит она, отстраняясь и оглядывая меня с ног до головы. — И бледная. Ты ела? Ты спала? Ты отдыхала? — Мам, я нормально. — Нормально она, — фыркает мама. — Кожа да кости. Пойдём, я пирог твой любимый испекла. По дороге домой она рассказывает о своих планах на завтрашний день. Список гостей всё растёт, тётя Марта обещает привезти свой фирменный яблочный пирог, дядя Стив собирается играть на гитаре, кузены должны приехать из Филадельфии. А также еще куча родственников, которых я не знала, но они знали меня. — Тринити приедет? — спрашивает мама. — У неё пересадка для Нью-Йорка. Она обещала заскочить на пару часов. — Хорошо. Я её люблю. Она такая весёлая. — Она всем нравится. — Не всем, — говорит мама. — Тому оператору из Новой Зеландии она не понравилась. — Потому что он сказал, что она слишком громкая, а она обиделась. — Она и правда громкая. — Мам! — Что? Я правду говорю. Я смеюсь. Впервые за несколько дней я смеюсь по-настоящему. Дома пахнет пирогами и чистыми простынями. Я поднимаюсь к себе, бросаю чемодан на пол, сажусь на кровать. Всё знакомое. Всё родное. Включаю телефон. Сообщение от Бритена: «Ты долетела?» «Да, — пишу я. — Уже дома». «Скучаю, бля». «Я тоже». «Мама уже кормит тебя?» «Испекла мой любимый пирог». «Миссис Паркер крута. Передавай привет». «Передам». Откладываю телефон. Ложусь на кровать, свернувшись калачиком.

***

Утром я встаю рано. За окном ещё темно, только первые лучи солнца пробиваются сквозь серые облака. Я спускаюсь на кухню. Мама уже там — стоит у плиты, жарит бекон, что-то напевает себе под нос. — Доброе утро, мам, — говорю я. — С днём рождения. Подхожу к ней, обнимаю со спины. Она пахнет ванилью и солёным беконом. — Спасибо, дочка, — говорит она, поворачиваясь и целуя меня в щёку. — Выспалась? — Немного. — Опять не спала? — Спала. Мы режем салаты, раскладываем закуски по тарелкам, накрываем на стол. Мама командует, распределяет задачи, спорит с тётей по телефону. — Стасси, ты поставила воду для чая? — кричит она из гостиной. — Поставила. — А салфетки положила? — Положила. — А цветы? — Мам, я всё сделала. — Проверить? — Проверяй. Она заходит на кухню, оглядывается, кивает. — Хорошо. Молодец. — Я всегда молодец. — Не всегда. В прошлый раз ты забыла купить десерт, и нам пришлось бежать в магазин. — Я купила, — говорю я. — Ты сама забыла его на кассе. — Это была не я, это была тётя Марта. — Мам, тётя Марта даже не выходила из машины. — Ладно, не важно. Мама смеётся. Я смеюсь. Но внутри меня живёт боль, которую я не могу объяснить. Тянет, ноет, иногда режет — как удар ножом в низ живота. Я списываю на усталость. На перелёты. На то, что организм ещё не восстановился после всего, что случилось месяц назад. Врач тогда говорил, что последствия стресса могут давать о себе знать долго. Я верю в это. Мне нужно во что-то верить.

***

Гости приходят к обеду. Дом наполняется голосами. Тётя Марта привезла яблочный пирог — огромный, золотистый, с хрустящей корочкой. Дядя Стив принес мою гитару и сразу начал настраивать её, пробуя аккорды. Кузены из Филадельфии уже спорят о политике на крыльце, размахивая руками и перебивая друг друга. Мама сияет. Она раскраснелась от вина и комплиментов, её глаза блестят, она всё время смеётся. Я улыбаюсь, режу салаты, разношу тарелки, наливаю чай. Делаю вид, что всё нормально. Тринити приехала на пару часов. Мы стоим на кухне, она болтает о съёмках, о Кэмероне, о том, как Джек вчера уронил чашку кофе на свой единственный белый пиджак. — Он так ругался, — смеётся Тринити. — Я никогда не слышала, чтобы он так ругался. — Представляю, — говорю я. Тринити выходит в гостиную, подходит к маме. — С днём рождения, Миссис Паркер! — говорит она, обнимая её. — Вы выглядите потрясающе. — Ты мне льстишь, — смеётся мама. — Ничуть. Тринити возвращается на кухню и смотрит на меня внимательно. — Ты бледная, — говорит она, присматриваясь ко мне. — Устала. — Ты всегда усталая в последнее время. — Я вчера перенесла перелет. Она смотрит на меня. В её глазах беспокойство. Я знаю, что она хочет спросить что-то ещё, но не спрашивает. — Если захочешь поговорить — я здесь, — говорит она. — Я знаю. Она обнимает меня, целует в щёку и уезжает. Я остаюсь с гостями. Вечером, когда все расходятся, я помогаю маме убрать со стола. Она счастлива — улыбается, говорит, что всё прошло замечательно. Я киваю, улыбаюсь в ответ. — Ты сейчас уезжаешь к Джеку? — спрашивает мама. — Да. Он в городе на фотосессии, мы давно договаривались встретиться. — Хорошо. Только будь осторожна. — Буду. Я беру сумку, ключи, выхожу на улицу.

***

Джек снял дом в тихом районе Питсбурга, недалеко от парка. Белый двухэтажный особняк с верандой и большим задним двором. Он прислал мне адрес ещё до моего приезда, написал, что будет рад меня видеть. Я приезжаю, когда уже темнеет. Джек встречает меня на крыльце. В футболке и спортивных штанах, с кружкой кофе в руке. Он выглядит уставшим после съёмок, но улыбается. — Заходи, — говорит он. — Я постелил тебе наверху. — Спасибо. Я заношу сумку в дом, поднимаюсь на второй этаж, захожу в комнату. Кровать застелена свежим бельём, на тумбочке стоит бутылка воды и стакан. Всё просто, но уютно. Спускаюсь вниз. Джек стоит на кухне, разливает кофе по чашкам. — Кофе будешь? — Да. — Ты голодна? Могу заказать пиццу. — Немного. Давай пиццу. Он заказывает пиццу. Мы выходим на задний двор. Там стоит старая деревянная качель-лежанка с мягкими подушками. Джек садится, я ложусь рядом, смотрю на звёзды. В Питсбурге небо всегда серое, но сегодня оно чистое, и звёзды видны отчётливо. — Давно не виделись, — говорит он. — Давно. — Ты выглядишь уставшей. — Я действительно устала за эти дни. Привозят пиццу. Мы едим прямо на качелях, болтая о съёмках, о Кэмероне, о том, как Тринити опять опоздала на читку сценария. Я почти забываю о боли. Почти. — Стасси, — говорит он. — М? — Ты какая-то не такая. Что случилось? — Ничего. Мы продолжаем есть пиццу. Я откладываю кусок — больше не лезет. Джек убирает коробку. — Хочешь фильм посмотреть? — спрашивает он. — Давай. Мы идём в гостиную. Он включает какой-то старый фильм — комедию, которую я уже смотрела. Я не всматриваюсь в экран. Сижу на диване, обхватив колени руками, и думаю о своём. — Если захочешь поговорить — я здесь, — говорит Джек. — Знаю. Фильм заканчивается. Джек выключает телевизор. — Иди спать. Завтра будет новый день. — Спокойной ночи, Джек. — Спокойной ночи, Стасси. Я поднимаюсь наверх. Ложусь на кровать. Смотрю в потолок. Боль внизу живота напоминает о себе. Я переворачиваюсь на бок, прижимаю ладонь к животу. Через несколько минут боль отступает. Я засыпаю.

***

Ночью меня будит резкая боль. Я лежу, сжимая простыни, и жду, когда отпустит. Отпускает. Я выдыхаю, встаю, иду в ванную. Включаю свет. Смотрю вниз. Кровь. Много крови. Я замираю. Быстро вытираюсь, натягиваю джинсы и футболку. Спускаюсь вниз. Джек спит во второй комнате на первом этаже, я стучу в его дверь. — Джек, — говорю я. — Отвези меня в больницу. Прямо сейчас. Он открывает дверь. Смотрит на меня — бледную, с красными глазами. — Что случилось? — спрашивает он. — Не знаю. Кровотечение. Сильное. Он не задаёт больше вопросов. — Пошли, — говорит он.

***

В больнице меня принимают сразу. Врач — пожилая женщина с добрыми глазами и седыми волосами — задаёт вопросы, слушает лёгкие, смотрит давление. — Когда началось кровотечение? — спрашивает она. — Сегодня ночью. — Боли были? — Да. Уже несколько дней. Сначала терпимо, теперь сильнее. — Месячные когда были? — Не помню. У меня сбился цикл после стресса. Она кивает, записывает что-то. — Нужно сделать УЗИ. Я киваю, прохожу на кушетку и жду процедуру УЗИ. Женщина мажет мне живот прозрачным и холодным гелем и проводит УЗИ. — Внематочная беременность, — говорит она. — Плодное яйцо расположено в фаллопиевой трубе. Нужна срочная операция. Если не сделать это сейчас, труба может лопнуть. Начнётся внутреннее кровотечение. Вы можете умереть. — Делайте, — говорю я. — Есть кому позвонить? — Да. Мой друг в приёмном покое. Джек. — Он ваш муж? — Нет. Друг. — Близкий? — Да. Близкий. — Тогда пусть подпишет документы. Я киваю. Врач уходит. Через несколько минут приходит медсестра с бумагами. Джек подписывает их, не глядя. — Ты в порядке? — спрашивает он. — Нормально. — Что сказал врач? — Операция. Женская. Он не спрашивает подробностей. Только сжимает мою руку. — Я подожду.

***

Операция проходит быстро. Лапароскопия — без разрезов, через небольшие проколы. Я прихожу в себя в палате через несколько часов. Рядом сидит Джек. — Ты как? — спрашивает он. — Нормально. Жива. — Врач сказал, что всё прошло хорошо. Через часа два выпишут. — Хорошо. Он смотрит на меня. — Ты не хочешь мне рассказать, что случилось? — Не сейчас, — говорю я. — Потом. Устала. Он кивает. Не спрашивает. По истечению времени меня выписывают. Джек забирает меня к себе в дом. Я ложусь на кровать, укрываюсь пледом. Чувствую слабость, но не боль. — Ты голодна? — спрашивает Джек. — Немного. — Я закажу еду. Он заказывает пиццу. Мы сидим в гостиной, смотрим телевизор. Я ем без аппетита, но заставляю себя. На экране идёт какой-то старый фильм. Джек переключает каналы и останавливается на «Аватаре». — Смотри, — говорит он. — Наша работа. Я смотрю на экран. Синие лица, высокие хвосты, летающие горы. Я вижу себя — Лу’эй. Вижу его — Лоака. Мы держимся за руки, смотрим друг на друга. Я помню этот кадр. Мы снимали его в первый месяц съёмок. Я тогда ещё боялась его. Боялась своих чувств. — Сделаем фото? — спрашивает Джек. — Зачем? — На память. Давно не виделись. Он достаёт телефон, делает снимок. Мы сидим на диване, я в его футболке, он в своей. На экране — «Аватар». — Можно я выложу? — спрашивает он. — Выкладывай. Он публикует фото с подписью: «Друзья встретились за просмотром старого доброго». Через час телефон взрывается. Сорок семь пропущенных звонков от Бритена. Тридцать два сообщения. «Что ты делаешь у Джека?» «Почему ты в его футболке?» «Стасси, ответь». «Я звоню уже час». «Я лечу в Питсбург». Смотрю на экран. Вздыхаю. — Он увидел, — говорю я Джеку. — И что? — Летит в Питсбург. — Ты не хочешь его видеть? — Не сейчас. Но он всё равно прилетит.

***

Бритен прилетает вечером. Я сижу на качелях на заднем дворе. Укутана в плед, смотрю на звёзды. Зажигается свет на крыльце, и я слышу голоса — сначала спокойные, потом напряжённые, потом громкие. — Где она? — голос Бритена. — Она отдыхает, — голос Джека. — Не шуми. — Я не буду шуметь. Я хочу её видеть. — Она не в состоянии говорить. — Это не тебе решать. Дверь на задний двор открывается. На пороге стоит Бритен — взъерошенный, небритый, с рюкзаком за плечами. За его спиной — Джек. — Что ты здесь делаешь? — спрашивает Бритен, глядя на Джека. — Она у меня, — спокойно говорит Джек. — Я вижу. — Бритен переводит взгляд на меня. — Что ты здесь делаешь? Почему ты не отвечала на звонки? Почему ты не сказала, что у него? — Потому что я была в больнице, — говорю я. — У меня была операция. Бритен замирает. — Что? Какая операция? — Киста яичника. Лопнула. Он смотрит на меня. Его лицо бледнеет. Достаёт пачку сигарет, дрожащими руками вытаскивает одну, закуривает прямо на заднем дворе. — Ты куришь? — спрашиваю я. — Бросал, — говорит он. — Но снова начал. На фоне стресса. Когда ты пропала, я чуть с ума не сошёл. — Я была в больнице. — Я не знал! Ты не сказала! — Я не могла. — Могла. Но не захотела. Он затягивается, выдыхает дым. — Почему ты не позвонила? — спрашиваю он. — Почему ты приехала к нему? — Потому что ты был в Лос-Анджелесе. Потому что я не хотела, чтобы ты бросал всё и летел сюда. Потому что я думала, что справлюсь сама. — Не справилась. — Справилась. Я жива. Через пару недель буду как новенькая. Он шагает ко мне. Я не отступаю. Он берёт меня за плечи, смотрит в глаза. — Ты дурочка? Какого ты молчала?! — Я боялась. Боялась, что ты будешь смотреть на меня с жалостью. Что ты останешься со мной из чувства вины. — Да похуй мне на чувство вины. Я хочу быть с тобой, потому что люблю тебя. Ты это не поняла ещё? — Поняла. — Тогда не делай так больше никогда. — Не буду. Он обнимает меня. Я утыкаюсь лицом ему в грудь. Он пахнет табаком и потом. — Я останусь. Я не уеду, пока ты не поправишься. — Хорошо. — И больше никаких фото в футболках Джека. Я смеюсь. — Не обещаю. — Стасси! — Шучу. Не буду. Он целует меня. Я закрываю глаза. Джек ушел в дом, оставляя нас вдвоём. — Я люблю тебя, — говорит Бритен. — Я тоже. Он лезет в карман за новой сигаретой. Я вытаскиваю её у него из рук и выкидываю в траву. — Не кури. — Ты меня угробишь. — Ты меня тоже. Он смеётся. Я смеюсь. Мы сидим на качелях, обнявшись, и смотрим на звёзды. Я не знаю, что будет завтра. Не знаю, что скажут люди. Не знаю, что скажет Кэмерон. Но сейчас он рядом. Этого достаточно.