Лето 1999

Вечер незаметно опустился на тосканскую виллу пропитанным ароматом спелого винограда, розмарина и далекого моря. Гирлянды теплых лампочек покачивались на деревянных балках террасы, отбрасывая золотистые блики на плетеную мебель и каменный пол, где стояли узорчатые фонари с дрожащим пламенем свечей. Воздух был почти осязаемым и теплым, как местное лето, которое не хотело уходить даже в сентябре. Кэтрин сидела в глубоком плетеном кресле, укутавшись в мягкий плед цвета слоновой кости. В её руках медленно согревался бокал красного вина, и она время от времени подносила его к губам, делая небольшие глотки, чтобы почувствовать только тепло разливающееся по груди. Свет от фонарей играл на её лице, подчеркивая тонкие морщинки у глаз — следы смеха и слез, которые жизнь щедро оставила за последние десятилетия. Её взгляд, спокойный и чуть задумчивый, то и дело скользил по подруге. Напротив, на широком диване, устроилась Джули — элегантная как и всегда, в сером костюме, который сидел на ней с той почти небрежной уверенностью, какую дают только годы и большие деньги. Она обнимала свою молодую спутницу, рыжеволосую Эмили, чья голова покоилась на её плече. Девушка прижималась к ней всем телом, словно котенок, ищущий тепла. Рука Джули лениво гладила талию Эмили сквозь тонкую ткань блузки, пальцы рисовали невидимые узоры на бедре, от которых по коже девушки пробегали едва заметные мурашки. Разговор тек легко, непринужденно, как это бывает у старых друзей — о картинах, которые они видели на недавней выставке во Флоренции, о цветах и тенях, о том, как свет падает на холст в работах старых мастеров. — А у тебя, Эмили, есть любимый художник? — спросила Кэтрин мягко и почти заинтересовано, наклоняя голову. Её голос был мягким и бархатным, возможно из-за вина или уже слишком привычной для неё смиренности. Эмили подняла глаза — большие и зеленые, с лукавым блеском лисицы — и улыбнулась, прижимаясь ближе к Джули. — Ой, Кэтрин, я совсем не разбираюсь в этом. Картины — это красиво, конечно, но… — Она пожала плечами, а потом повернулась к Джули, провела пальцем по её руке. — Мне больше нравится, когда ты мне рассказываешь о скрытых смыслах всех этих вещей. Или когда ты вот так смотришь на меня. Джули тихо и тепло рассмеялась, её пальцы скользнули выше, под край блузки Эмили, касаясь гладкой кожи. Она наклонилась и поцеловала девушку в шею — медленно, с лёгким прикусом, отчего Эмили выгнулась и вздохнула, прильнув еще теснее. — Тебе и не нужно разбираться в искусстве, чтобы мне нравиться, солнышко, — прошептала Джули ей в кожу, голос хрипловатый от вина и желания. — Ты сама уже целая картина… Кэтрин отвела взгляд, уставившись в бокал и покачивая вино. В груди шевельнулось что-то знакомое — не ревность, нет — просто тихая, старая грусть. Сколько их уже было у Джули? — подумала она. И каждая такая же юная, такая же… временная. Они появляются ярко, шумно, все с этим блеском в глазах, а потом исчезают, оставляя после себя только легкий аромат духов и пару фотографий в телефоне. А я остаюсь. Всегда остаюсь одна. Она сделала глоток, чувствуя, как вино обжигает язык и медленно разливается теплом по груди. Это тепло было одним из немногих постоянных вещей в её жизни в последние годы. Кэтрин мысленно вернулась к своей собственной жизни — к череде браков, которые заканчивались быстрее, чем хотелось бы признавать ошибку. Три попытки. Первый муж был порывом молодости, второй — попыткой построить «нормальную» семью, а третий… После него она окончательно поняла, что больше не хочет пробовать. Каждый раз она искренне верила, что вот теперь все получится по-другому. Каждый раз надеялась, что сможет заполнить эту странную пустоту внутри, которая появлялась, когда она оставалась одна в большом доме. Но пустота не уходила — она просто стала привычной. Кэтрин научилась жить с ней: работала, путешествовала, встречалась с подругами, иногда даже позволяла себе короткие романы, но ничего достойного даже фото в телефоне. Мужчины уходили, а она оставалась с тем же тихим ощущением, что жизнь проходит как-то не так, как у других. Я всегда выбирала то, что казалось безопасным и правильным. Стабильность, статус, привычный уклад. А в итоге осталась с неудачными браками и чувством, что потратила годы на попытки стать кем-то, кем я, видимо, не являюсь. Она посмотрела на Джули, на то, с какой легкостью та обнимала Эмили, как уверенно и спокойно жила, не пытаясь удержать никого надолго. Джули никогда не казалась одинокой. Даже когда она была одна в ней чувствовалась какая-то внутренняя свобода, которой Кэтрин всегда немного завидовала. Может, в этом и есть разница между нами. Она берет от жизни то, что хочет, здесь и сейчас, а я всю жизнь пыталась построить что-то долговечное… Каждый раз оставаясь ни с чем. Из размышлений её вытянули слащавые звуки поцелуя и Эмили, не отрываясь от губ Джули, прошептала: — Давай пойдем наверх? Завтра на рассвете виноградники, потом магазины в городе… Я хочу выспаться, а с тобой рядом точно не усну. Джули улыбнулась, но не двинулась с места. Она провела ладонью по рыжим волосам девушки, заправляя прядь за ухо. — Иди, милая. Я допью вино, выкурю сигарету и присоединюсь позже. Эмили надула губки, но поцеловала её — глубоко, влажно, не стесняясь Кэтрин. Потом грациозно встала словно кошка, и ушла в дом, покачивая бедрами. На террасе повисла тишина. Кэтрин долго смотрела на звездное небо, где мерцали созвездия, такие же вечные, как их дружба. А потом, не глядя на подругу, произнесла тихо: — Когда ты уже остепенишься, Джули? Тебе скоро шестьдесят, а ты все меняешь их, как перчатки. Каждые два-три месяца — новая пассия. Джули искренне рассмеялась, удивительно звонко для своего возраста, и откинула голову. Она сделала глоток вина, следом достала из кармана пачку сигарет и зажигалку. Пламя осветило её лицо — все такое же красивое, как и тридцать лет назад, только с легкой усталостью в глазах и морщинами опыта. — Мне уже поздно останавливаться на ком-то одном, Кэтрин. Они дарят мне внимание, ласку… Пусть и кратковременно, и, может, не совсем искренне. А я даю им то, что они хотят. Кому-то опыт, путешествия. Кто-то ищет деньги на учебу или мечту. Мне нравится думать, что я делаю их счастливее, — женщина задумалась, глядя на луну, что сейчас смотрела и подслушивала разговор. — Ты права, мне скоро шестьдесят. Куда я дену все эти деньги? С собой не заберу. Детей нет. Фонды… Ты сама им доверяешь? Разговор закрутился вокруг этого — о жизни и выборе, о том, что остается, когда молодость уходит. Они вспоминали прошлое, когда были молодыми, как жизнь ломала и собирала их заново. Джули поддразнила Кэтрин её тремя браками — ни один не продержался дольше трех лет. — Я все еще помню, как ты в девяностых говорила, что обязательно найдешь «того самого». Когда закроешь гештальт? — усмехнулась Джули, выпуская дым кольцами, а Кэтрин грустно улыбнулась. — А ты помнишь себя? До сорока была такой летящей и легкомысленной, но амбициозной… Удивительно, но карьеру ты все-таки построила. Джули сделала ей шутливый реверанс и откинулась назад, глядя в небо. На её лице заиграла улыбка, когда она прошептала: — А помнишь лето девяносто девятого? Майорка. Тот знойный июль, жару, пляжи и вино рекой… Кэтрин заметно сглотнула. Плед вдруг показался слишком тонким. Она плотнее закуталась в него, чувствуя, как сердце застучало чаще. Джули, погруженная в те воспоминания, не заметила, как подруга напряглась. Она рассказывала о том, как к ним липли испанцы, и им в какой-то момент пришлось даже притворяться парочкой, чтобы отстали. О шутках и смехе, о соленом ветре на яхте, которую они арендовали на день… Их взгляды пересеклись, и обе поняли — воспоминания сошлись на одной ночи. Той самой. Теплый воздух, тихий вечер, они одни посреди океана. Кэтрин только что развелась с Робертом — последним мужем. Депрессия тянула её вниз, в трясину неизбежного самокопания, и тогда Джули, взяла все в свои руки и утащила её — развеять, дать отдохнуть, напомнить, что вся жизнь впереди. На палубе яхты было блаженно тихо, только плеск волн о борт и их неровное дыхание, пропитанное вином и жарой. Луна висела низко, заливая все вокруг серебристым светом, а воздух был густым от соли и влаги. Ткань легкого летнего платья Кэтрин липла к телу, её волнистые волосы жались к шее и надеялись на дуновение ветерка. Джули сидела рядом на широкой деревянной скамье, босиком, в расстегнутой рубашке, и её волосы, вечно вьющиеся, растрепались от ветра. Кэтрин говорила тихо и сбивчиво, почти шепотом рассказывая тайны брака подруге и морю. О Роберте. О том, как он поднимал руку, как однажды прижал её к стене так, что на запястьях остались синяки. Слова вырывались, словно она боялась, что если замолчит, снова проглотит все это и вернется в их дом, так и не решившись подать на развод. Джули внимательно слушала и её лицо менялось с каждой новой подробностью, которую она не замечала. Глаза потемнели от ярости, челюсть сжалась. Она резко повернулась, схватила Кэтрин за руку — пальцы горячие, сильные, дрожащие от едва сдерживаемой злости. — Почему ты молчала? Почему, чёрт возьми, не сказала мне ни слова?! Я бы… я бы разорвала его на куски, Кэти. Я бы… — женщина вскочила и отошла к перилам смотря на гладь воды. — Не хотела беспокоить тебя, — прошептала Кэтрин, подходят ближе. Она опустила взгляд, глядя на их почему-то переплетенные пальцы. Как же давно я не чувствовала её так близко. Джули придвинулась ближе, почти обнимая, дыхание обожгло щеку Кэтрин. — Глупая, ты всегда меня беспокоишь. Всегда. С того самого дня, как мы познакомились. Понимаешь? Слова повисли в воздухе, тяжелые и трудно проникающие внутрь, будто влажный морской туман. И тогда Джули наклонилась к ней и прикоснулась губами к её. Поцелуй — мягкий и настойчивый — был соленым от моря и слез, которые ни Джули, ни Кэтрин не заметили. Губы Джули были горячими, требовательными, и Кэтрин ответила сначала робко, а потом будто отчаянно, вцепившись пальцами в ворот рубашки подруги. Все внутри неё взорвалось. Это неправильно. Это пьяный бред. Но тело не слушало, оно вспомнило каждое прикосновение Джули за все эти годы — невинные, дружеские, но всегда оставлявшие след. Теперь эти прикосновения стали другими. Руки Джули скользнули по плечам Кэтрин, медленно, будто запоминая каждую неровность, каждую косточку. Бретельки платья соскользнули сами собой, ткань упала к талии, обнажив грудь и живот. Ночной прохладный ветер сразу коснулся кожи, но Кэтрин совсем не почувствовала холода. Соски затвердели мгновенно, и Джули заметила это — её взгляд потемнел, а дыхание участилось. — Боже, Кэти… — любуясь выдохнула она и наклонилась ниже. Губы Джули медленно прошлись по ключице влажным следом, оставляя после себя мурашки. Ниже по ложбинке между грудей, потом на одну из них. Язык обвел сосок, и Кэтрин выгнулась, вцепившись пальцами в волосы подруги, прижимая её ближе. — Джул… — вырвалось у неё хрипло.  Джули улыбнулась ей в кожу и Кэтрин почувствовала эту улыбку на своем теле. Она целовала, покусывала, сосала — не торопясь, будто у них была вся ночь и вся жизнь. Руки Джули гладили спину Кэтрин, спускаясь ниже, к пояснице, к бедрам — платье окончательно соскользнуло на палубу. Кэтрин осталась в одних трусиках, мокрых уже не только от морской влаги. Джули опустилась на колени перед ней, прямо на теплые доски палубы. Её ладони раздвинули бедра Кэтрин, и она поцеловала внутреннюю сторону одного из них, почти у самого края. Кэтрин задрожала всем телом, сжимая поручни яхты. Это сон. Это не может быть реальностью! Но если это сон — пусть никогда не заканчивается. Язык Джули нашел центр её желания — медленно, уверенно, обвел, нажал, втянул. Кэтрин тихо и отчаянно застонала, запрокинув голову к звездам. Её рука запуталась в кудрях Джули, направляя её между своих ног. Волны качали яхту в такт их движению, словно море подыгрывало их порыву. Пальцы Джули вошли в неё — сначала один, потом два, глубоко и ритмично, в то время как язык продолжал свое сладкое, неумолимое дело. Кэтрин сжималась вокруг них, дрожала, шептала её имя снова и снова, запоминая происходящее. — Джули… Джул, не останавливайся… И Джули не останавливалась. Она чувствовала каждый спазм, каждую дрожь. Её свободная рука гладила живот Кэтрин, поднималась к груди, сжимала сосок и девушка выгибалась сильнее, прижимаясь к её губам. А потом рука Кэтрин легла на ладонь Джули на собственной груди и они переплелись полностью. Кэтрин потянула Джули вверх, стянула с неё рубашку и расстегнула брюки дрожащими пальцами, продолжая целовать мокрые губы девушки. Они легли на палубу — кожа к коже — Джули сверху, и Кэтрин сама раздвинула ноги, обхватив её бедра. Когда их клиторы соприкоснулись, они обе одновременно выдохнули. Движения стали быстрее и отчаяннее. Руки скользили по спине, ногтями оставляя следы. Поцелуи были глубокими и мокрыми, почти болезненными от нежности. Дыхание срывалось на сухие и хриплые стоны. Кэтрин кончила первой — резко, выгнувшись дугой и впиваясь ногтями в плечи Джули. Она почти кричала её имя в ночное небо. Волна была такой сильной, что на секунду потемнело в глазах. Джули последовала за ней почти сразу. Прижавшись всем телом, дрожа, она кусала губы Кэтрин, чтобы не закричать самой. Они остались лежать на палубе — мокрые и соленые, сплетенные в объятиях. Сердца бились в унисон, Джули целовала висок Кэтрин, щеки и уголок губ, а Кэтрин лежала с закрытыми глазами, чувствуя, как по щекам текут слезы, но не от грусти. Одна надеялась, что утром другая поцелует её снова. Другая — что они забуду этот пьяный порыв и сохранят дружбу. Утро пришло слишком быстро. Яркое, безжалостное, с ослепительным средиземноморским солнцем, которое не оставляет «вчерашних теней». Кэтрин проснулась первой. Солнечные лучи падали прямо на её обнаженное тело, и она почувствовала, как кожа уже начинает теплеть. Рядом, прижавшись к ней, спала Джули — одна рука все еще лежала на талии Кэтрин, словно даже во сне не хотела отпускать. Сердце Кэтрин сжалось. Ночь вернулась к ней мгновенно — каждый поцелуй, каждый стон, каждый толчок пальцев внутри неё. Она закрыла глаза, пытаясь унять дрожь. Что мы наделали? Это было вино. Это была моя слабость. Если я сейчас пошевелюсь и она проснется… что я ей скажу? Очень осторожно она высвободилась из объятий — Джули что-то пробормотала во сне, но не проснулась. Кэтрин быстро надела платье, которое валялось смятым на палубе, и отошла к борту. Она стояла, вцепившись в деревянные перила, и смотрела на блестящую поверхность моря. Соленый ветер трепал волосы. Внутри все дрожало — от страха, от стыда, от острого, почти болезненного желания вернуться и снова прижаться к Джули. Когда Джули наконец проснулась, Кэтрин услышала, как она тихо поднялась и собрала свои вещи. Тишина между ними была оглушительной. Джули накинула рубашку, что прикрыла её грудь и часть бедер, и подошла ближе. Их взгляды встретились всего на секунду. Кэтрин улыбнулась — слишком быстро, слишком натянуто — и прошептала: — Доброе утро. Голова раскалывается, да? Столько вина вчера… Джули замерла на полушаге. В её глазах промелькнуло что-то теплое, почти нежное, но она быстро отвела взгляд, поймав что-то в лице Кэтрин. — Да… вино было хорошее, — ответила она хрипло. Голос звучал ровно, но Кэтрин услышала в нём ту же трещину, что и у неё. — Я, наверное, наговорила много лишнего. — Мы обе наговорили, — тихо сказала Кэтрин, глядя в море. — И… сделали много лишнего, но это была просто ночь, да? Пьяная ночь. Мы же не будем из-за этого портить нашу дружбу, правда? Она заставила себя повернуться и посмотреть на Джули прямо. В глазах подруги мелькнула странная эмоцию, которую она раньше не видела. Джули торопливо сглотнула, а потом и кивнула. — Конечно. Я… я не хочу тебя потерять, Кэти. — И я тебя не хочу терять, — прошептала Кэтрин. Они больше не говорили об этом. Весь оставшийся «отпуск» они вели себя как ни в чем не бывало: смеялись, купались, пили кофе на берегу и отбивались от горячих мыслей мужчин вокруг. Но каждый раз, когда их руки случайно соприкасались, обе еле заметно вздрагивали. Каждый раз, когда взгляды встречались чуть дольше положенного, они отводили глаза.  Ночь на яхте была аккуратно завернута в молчание и спрятана глубоко внутри, туда, где хранят самые дорогие и самые опасные воспоминания. Они пронесли это молчание сквозь годы, а после и вовсе запрятали так далеко, что это стало неправдой. На террасе повисла осязаемая пауза. Воздух между ними сгустился, хотя небо оставалось чистым и усыпанным звездами. Кэтрин почувствовала, что еще немного, и воспоминания о Майорке вырвутся наружу сами, без разрешения. Она не была готова. Не здесь. Не теперь. — Пройдемся по саду? — тихо предложила она. Джули кивнула, не сказав ни слова. Они встали почти одновременно. Кэтрин оставила плед на кресле, и прохладный ночной воздух сразу коснулся кожи сквозь ткань блузки, напоминая о прошлом. Они пошли рядом по узкой гравийной дорожке, ведущей вглубь сада, не касаясь друг друга и не глядя в глаза. Между ними было всего полшага, но это расстояние даже сейчас казалось непреодолимым. Шаги по гравию хрустели тихо, боясь нарушить тишину. Сад тонул в густой темноте, подсвеченной лишь мягким светом луны и редкими фонариками размещенными между растений. Воздух был насыщен сладковатым ароматом ночных цветов и влажной земли. Где-то в листве тихо шуршали мелкие ночные насекомые, а вдалеке слышался слабый шелест оливковых листьев. Кэтрин шла чуть впереди, и Джули невольно заметила, как напряжены её плечи, и она не выдержала: — Почему ты больше не строила отношения? — спросила она тихо, но голос все равно немного дрогнул. — Вокруг тебя всегда крутились мужчины. Ты могла выбирать любого! Кэтрин остановилась и гравий скрипнул под её ногами. Она медленно повернула голову и посмотрела на Джули долго, кажется, слишком долго — рассматривая каждую знакомую черточку лица, которую знала лучше своего собственного. Морщинки у глаз, легкую седину в волосах, ту самую едва заметную ямочку на щеке, которая появлялась, когда Джули улыбалась по-настоящему. — Ты не хочешь знать ответа, — произнесла она наконец почти шепотом. Они пошли дальше, вглубь сада. Воздух между ними становился все плотнее. Казалось, даже ночь прислушивалась к их молчанию. Джули остановилась первой. Голос её прозвучал еще тише чем в прошлый раз и в нем слышалась давно сдерживаемая боль: — Ты когда-нибудь вспоминала о том, что было на Майорке? Думала… изменить что-то той ночью? Кэтрин замерла, словно её ударили — сердце резко толкнулось в груди — и она повернулась. — Джули, не надо. — Почему? — Джули шагнула ближе. — Прошло столько лет… Неужели мы до сих пор не можем об этом поговорить? Кэтрин покачала головой, отводя взгляд. — Зачем? Ты сделала свой выбор тогда. Мы обе сделали. — Нет. Я лишь приняла твое решение, — голос Джули дрогнул сильнее. — Тем утром… ты так посмотрела на меня. Я до сих пор вижу твои испуганные глаза, в которых ты меня буквально просила: «оставь все как есть». Мне показалось, я потеряла тебя из-за того, что сделала той ночью. Я не должна была. Ты была расстроена разрывом с Робертом, а я… — Причем тут Роберт? — Кэтрин резко повернулась, глаза её снова блестели и голос стал жестче. — Наш брак изначально был глупой ошибкой! Я согласилась выйти за него лишь потому что… У меня не было другого выбора. Джули нахмурилась, непонимающе глядя на подругу. — О чем ты говоришь? Кэтрин молчала. Она покачала головой и сделала несколько шагов дальше по дорожке, но Джули быстро догнала её и мягко, но решительно схватила за руку, останавливая. — Прекрати убегать от меня. Кэтрин выдохнула, повернувшись лицом к ней. — Я давно не бегу от тебя! Точнее — никогда и не бежала. В отличие от тебя! Они стояли теперь совсем близко — лицом к лицу, глаза в глаза. Тишина между ними стала оглушительной. И вдруг до Джули дошло. Все сразу. Её глаза расширились, а дыхание сбилось. — Кэти… Кэтрин смахнула слезу, скатившуюся по щеке дрожащей рукой. Ее голос тихий и хриплый, наконец произнес слова, те, что она носила в себе больше двадцати пяти лет. — Я так давно тебя знаю… И, кажется, всегда знала, что это так. Но ты была в вечном поиске, все эти твои женщины… Ты не могла ими насытиться, а я не имела права тебя ограничивать или ставить перед фактом своих чувств. А брак с Робертом был «решением на зло» тебе и лишь потому что в твоей жизни появилась эта… Софи. Ты пела ей дифирамбы, говорила, что она «та единственная», и я решила, что у меня просто нет выбора. А потом… В ту ночь, я окончательно поняла, что никто не сможет сравниться с тобой. Что я буду только страдать, пытаясь заглушить с кем-то другим то, что происходит со мной. Я выбрала дружбу. Так ты была моей. Была моей… Джули смотрела на неё молча. В её глазах стояла глубокая, почти физическая боль — от осознания того, сколько времени они провели рядом, но так и не были откровенны, а от этого и вместе по-настоящему. Она медленно шагнула ближе, пока их тела почти не соприкоснулись. Осторожно коснулась лбом лба Кэтрин. Тепло её кожи было таким знакомым и в то же время таким новым, почти ошеломляющим. Губы Джули коснулись губ Кэтрин мягко, вопросительно, словно все еще боясь, что это сон, который может исчезнуть в любой момент. Кэтрин ответила едва заметным движением, а потом глубже, отдаваясь этому мгновению целиком. Губы приоткрылись. Поцелуй стал теплым и полным всего того, что они замалчивали долгие годы. Джули тихо вздохнула прямо в рот Кэтрин, и этот вздох прозвучал как облегчение и боль одновременно. Её правая рука скользнула с щеки на шею, пальцы обхватили затылок, притягивая Кэтрин еще ближе. Большой палец нежно поглаживал кожу под ухом и Кэтрин вздрогнула, в ответ сама обвила руками шею Джули, запустив пальцы в её густые рыжие волосы, слегка тронутые сединой. Они целовались медленно, не торопясь. Губы двигались в едином ритме: то мягко и нежно, то настойчиво и почти отчаянно. Джули застонала едва слышно, и этот звук отдался дрожью по всему телу Кэтрин. Рука Джули спустилась ниже, обхватила шею Кэтрин увереннее, большой палец прошелся по линии челюсти, затем вернулся к затылку, зарываясь в волосы. — Почему ты молчала? — шептала женщина, все еще не отрываясь от губ подруги. — Боже, Кэти…  Они отстранились всего на мгновение, только чтобы вдохнуть. Лбы снова соприкоснулись. Глаза были закрыты, дыхание тяжелое и прерывистое. Джули провела большим пальцем по нижней губе Кэтрин, словно не веря, что может теперь делать это свободно. Она снова поцеловала её и Кэтрин ответила с той же силой, что и тогда в Майорке. Её пальцы впились в плечи Джули, потом скользнули выше, обхватив лицо. Она гладила щеки подруги, проводила большим пальцем по скуле, словно пытаясь запомнить каждую черточку заново. Поцелуй то замедлялся, становясь почти невесомым и трепетным, то вновь углублялся, наполняясь давно сдерживаемой страстью. В какой-то момент Джули отстранилась, чтобы посмотреть Кэтрин в глаза. В её взгляде было все: удивление, боль, нежность и огромное, почти пугающее счастье. Потом она снова приникла к губам Кэтрин — уже мягче, медленнее, словно желая растянуть это мгновение на вечность. Её рука нежно обхватила шею Кэтрин, пальцы ласково поглаживали кожу, а другая рука лежала на талии, крепко, но бережно прижимая её к себе. Они стояли так долго — лбами касаясь друг друга. Иногда Джули наклонялась и оставляла невесомый поцелуй на губах Кэтрин, потом на уголке рта. — Почему, Кэти… Кэтрин улыбнулась сквозь слезы, что наворачиваются на её глазах, и пальцы нежно гладили щеку Джули. — Мне было достаточно просто быть рядом.