Они — искусство

И смотря в эти карие, как собственные, глаза, Кирилл понимал, что попал окончательно и безвозвратно в эти цепкие сети любви... Коленька — милый, по-детски наивный юноша, свалился Марсаку на голову, как дождь, о котором забыли предупредить синоптики. Он настойчиво залезал в каждый уголок души Кира, знал все его мечты и желания, о которых Угожаеву было почему-то не страшно рассказать. Кирилл сначала смотрел скептически, недоверчиво: мол, русский — а значит, плохой априори. А Николай не сдавался и лез под кожу, как кот под бок в холодную ночь. Их неслучайные случайные встречи, медленные прогулки по узким дорожкам, когда плечи касаются друг друга, и осторожные касания рук грели Марсака в холодные финские зимы, когда они расставались, чтобы встретиться снова. Когда они сидели вместе под цветущими деревьями, держась за руки, Кирюша чувствовал, что цветет и в его душе что-то теплое, родное и приятное — то, что к Коле тянется словно магнитом. Старое пианино с расстроенными клавишами, по которым едва попадали пальцы Кирилла с непривычки, и дрожащий, срывающийся голос Угожаева рисовали картины их первой любви — такой неуверенной, неловкой, но сильной и красочной, как картина пока еще неизвестного художника, которая спустя время будет висеть в галерее под стеклом. Они были искусством: самым настоящим, зрелищным и притягательным. На льду они сплетались конечностями, сливаясь в единое существо из плоти, крови и безграничной всепоглощающей любви. Кир вел их по катку, оберегая Коленьку от падений, которые так часто случались у них поодиночке. Николай доверял, ведь не знал, как иначе. Он держался за крепкую ладонь, широкие плечи и взлетал вверх, словно птица, крыльями которой стал тот, кто никогда не бросит и не подведет. Их обсуждали, критиковали, ненавидели, но они выбрали не слушать никого, кроме самих себя. Разве когда с любимым сердце стучит громко и радостно, а по телу идет теплая дрожь, будешь слушать тех, кто наполнен желчью до краев? Они берегли друг друга, словно сокровище драгоценное, словно тайну, которая ни для кого больше — только для них. Берегли так, что, казалось, сделают друг из друга музейные экспонаты, которыми можно только восхищаться и любить жарко и крепко. Любить... Любить друг друга они сначала учились по видео из Интернета «как правильно целоваться с языком», от знакомых и родителей, которые твердили, что не стоит зацикливаться на временном, и по сальным шуткам друзей, советовавших «брать всё и сразу», будто те никогда по-настоящему не любили. Чужое мнение не вязалось с их собственным: оно сползало с них, будто слишком большая одежда с хрупких плеч, или, наоборот, стягивало так, что дышать становилось трудно. И тогда они послали всех подальше и стали любить так, как могли и как считали нужным: мягко, как летний вечерний воздух; страстно, словно каждая ночь была последней; искренне и отчаянно, будто на Земле они были последними выжившими. Коля часто лежал на груди Кирилла, когда они собирались спать, и слушал ритмичное сердцебиение, будто это было его единственное снотворное и обещание, что завтра обязательно наступит. Марсак клал ладонь на тонкую талию и вел аккуратную линию от позвоночника до шеи, вызывая приятные мурашки по коже Угожаева. — Дразнишься... — шептал Коленька с придыханием ему в губы. — Конечно, ты ведь такой чувствительный... — отвечал тем же шепотом Кирилл, глядя в глубокие карие глаза напротив. Марсак научил его стойкости, готовности идти до конца ради близких и нести в себе любовь сквозь время и расстояние. Николай же наполнял его той забытой в далеком 2022-м юношеской легкостью и ребячеством, когда Киру пришлось повзрослеть за одно утро и бросить всё позади, чтобы спастись. Сейчас он в порядке, а кошмары о том времени его больше не преследуют, ведь он больше не один. Они смогли насладиться северным сиянием и белыми ночами вместе — тем, что так им наскучило, когда они были порознь. Они переплетали пальцы, любуясь зелёными разводами на темном небе, будто кто-то раскидал стебли цветов по темному холсту. Коля водил по ним пальцем, будто хотел коснуться, а Кирюша улыбался, целуя его в шею. Когда в Финляндии наступило лето, Угожаев приехал, чтобы они гуляли по круглосуточно светлому городу, по пустым тихим улицам, сбивая режим, но наслаждаясь друг другом и поцелуями на набережной. Общество говорило, что это нездорово, неадекватно, грешно и постыдно — любить так, как они. Но они переняли привычки и мысли друг друга, подарили друг другу смысл жить и расставались, зная, что следующая встреча — лишь вопрос времени. Отпуская Коленьку в самолет «Хельсинки — Санкт-Петербург», Кирилл видел, как между ними тянется крепкая нить, связавшая их навеки. Он снова целует его обкусанные губы на прощание, ведет ладонями по чужим угловатым плечам и шепчет слова любви. Они встретятся снова и снова. Это точно. Это закон. Это их любовь, их искусство принадлежать друг другу.