Великий и Ужасный, но это не точно.

Мы сидели на крыше западной башни. Отсюда вся Академия казалась игрушечным городком, залитым мягким сиянием магических сфер. Айрис смотрела на звезды, и в её профиле было столько чистоты, что мне на мгновение захотелось сплюнуть от отвращения. Но вместо этого я тяжело вздохнул. Так, чтобы она услышала в этом вздохе тяжесть целого мира. — О чем ты молчишь, Ксарди? — тихо спросила она. Я выдержал паузу. Театральное искусство — недооцененная ветвь магии. — О том, что правда иногда бывает горькой, Айрис. Ты веришь в свет. Ты веришь, что Инквизиция — это щит мира. Но что, если щит скрывает под собой то, что он украл? Айрис нахмурилась, её серебристые волосы качнулись на ветру. — Инквизиция хранит порядок. Они изымают опасные артефакты, чтобы те не причинили зла. — Опасные? — я горько усмехнулся. — Или просто… неудобные? Ты слышала легенду об Эфирном Лотосе? Я подвинулся ближе, понизив голос до доверительного шепота. — Его не создали чернокнижники. Его вырастили в Последнем Саду Дриад. Этот цветок — сердце их леса. Пока он там, внизу, в холодном подвале под печатью Инквизиции, лес умирает. Ты ведь чувствуешь это своим даром, верно? Эту тонкую нить тоски в эфире? Я знал, на что бить. Провидцы чувствительны к «фоновому шуму» мира. Любой запертый магический объект создает напряжение, которое они принимают за страдание. — Я… я чувствую что-то, — прошептала она, и её глаза расширились. — Но магистры говорят, что лотос слишком мощный, он может свести с ума… — Он сводит с ума только тех, кто хочет использовать его для власти, — я осторожно накрыл её руку своей. — Но если его вернуть в землю… Если просто вынести его из этой клетки… Айрис, представь, сколько жизни вернется в мир. Инквизиторы не плохие люди, нет. Они просто… боятся. Боятся того, чего не могут контролировать. И ради этого страха они губят красоту. Айрис смотрела на меня, и в её взгляде я видел борьбу. Правила Академии против «высшей справедливости», которую я ей так искусно подсунул. — Почему ты говоришь это мне? — спросила она. — Потому что я один не справлюсь, — я посмотрел на неё с фальшивым обожанием. — Ты — единственная, кто видит истину. Твой дар — это не проклятие Инквизиции, это дар миру. Мы могли бы совершить нечто по-настоящему великое. Не просто учить псалмы, а спасти жизнь. Я видел, как дрогнули её губы. Она хотела быть героиней. Все юные «светлячки» мечтают о подвиге, который оправдает их существование. — Праздник Солнцестояния… — начала она неуверенно. — Идеальное время, — подхватил я. — Все будут заняты песнями. Охрана внизу будет формальной. С твоим даром мы пройдем мимо зеркал как тени. Ты просто посмотришь в них своей чистой душой, и они нас пропустят. А я… я просто буду рядом, чтобы подстраховать тебя. Я притянул её руку к своим губам и запечатлел на ней легкий, почти невесомый поцелуй. — Давай станем теми, кто не побоялся сделать выбор в пользу жизни, Айрис. Только ты и я. Она молчала долго, глядя на шпиль Главной Башни. А потом едва слышно произнесла: — Хорошо. В ночь праздника. Но только ради леса, Ксарди. Только ради жизни. «Конечно, дорогая», — подумал я, склоняя голову, чтобы скрыть торжествующий оскал. — «Ради жизни. Моей долгой, могущественной и очень темной жизни». Этой ночью она не знала, что подписала приговор своей спокойной судьбе. А в этот момент, где-то в кабинете ректора Эрастос перечитывал отчет о «чернокнижнике с тысячей лиц», чья аура по описаниям была такой же переменчивой, как рябь на воде.