Плацебо

      Потолок слепит белизной. Или это тишина так выжигает сетчатку?       Попытка повернуть голову — и в основание черепа с хрустом вонзается тупая сталь. Мир кренится. Пол уходит из-под лопаток, превращая комнату в палубу идущего ко дну судна. Я не узнаю эти стены. Обои в мелкий цветочек? Или просто голый, шершавый бетон?       Где я была вчера?       В черепной коробке — выжженная пустошь. Ни имён, ни дат. Только густой белый шум, да треск старого радиоприёмника.       В нескольких метрах расплывается пятно. Блестит под лампой. Кран. Должно быть, я снова забыла закрыть этот чёртов кран. Вода захватывает паркет, вздыбливает вековые дубовые плашки, тянется ко мне кривыми нитями, лижет пальцы. Нужно встать. Прекратить этот потоп. Но тело весит тонну; кости набиты влажным песком.       Я щурюсь. Зрение фокусируется рывками — изношенная линза, грязный объектив.       В воздухе — сладковатая ржавчина. Жидкость на полу слишком густая. И чересчур тёмная. В маггловских учебниках это называли «вязкостью». В мозгу всплывает слово — острое, холодное, стерильное, как скальпель.       Кровь.       Я поднимаю ладони. Кожа сухая, но потемневшая, стянутая коркой. Она трескается, стоит шевельнуть пальцем. Под ногтями — траурная кайма. Рукав свитера пропитан тяжёлым, липким месивом. От него уже несёт железом и скотобойней.       Сердце бьётся ровно. Шестьдесят ударов в минуту. Преступно ровно для человека, тонущего в багровом озере.       На полу, у самого бедра, мокнет скомканная газета. «Гардиан». Дата на первой полосе расплылась от воды — или от времени. Январь. Я помню, что был январь. Две тысячи пятый. Из соседней квартиры сквозь стену пробивается голос диктора Би-би-си — глухой, равнодушный, как из-под воды.       Я знаю одно: боли нет.       А значит, эта кровь — не моя.