Связанные: Галстук и Кружева (Семья Новак - 6)

Переводчик: Ryjik144

Редакторы: Pozitivnoesolnce

Я продел золотую запонку сквозь слои ткани, закрепил край рукава и принялся за вторую. Я носил эти запонки больше двадцати лет; их острые грани со временем сгладились и стали мягче от ежедневных прикосновений моих пальцев. Это был подарок моего мужа, моей пары – Петра. Он подарил их мне в день нашей свадьбы. На них был изображен медвежий лик – величественный, сильный. Символ нашей семьи. Один из моих людей постучал в дверь. – Сэр, машина готова. Я застегнул верхнюю пуговицу рубашки и обернул галстук вокруг шеи. – Спасибо, Макс. Я скоро спущусь. Он тихо прикрыл за собой дверь. Дом не был пуст, но иногда он казался таким. Я был безмерно благодарен тому, что несколько моих сыновей решили остаться в этом слишком большом доме со мной. Как одиноко и грустно было бы, если бы все они разъехались вить отдельные гнезда со своими парами. И теперь все они нашли свои половины. Каждый из них был благословлен истинной парой. Нам с Петром не так повезло, но это не помешало нам обрести настоящую любовь. И это не уберегло мое сердце от того, чтобы разбиться вдребезги, когда он умер. К счастью, каждый день меня окружали живые напоминания о нем – в лицах и поступках наших шести сыновей. Частичка его всегда будет со мной. Я оставил недозавязанный галстук и взял портрет, который всегда стоял на моем комоде. Его нежная улыбка навечно запечатлена в моей памяти. На фото его кожа была гладкой, без тени тех морщин, которые я заработал с момента его ухода. – Ох, Петр. Как бы я хотел, чтобы ты мог увидеть этот день. Я молюсь, чтобы загробный мир существовал и чтобы ты увидел, какими замечательными мужчинами стали наши сыновья. Я почти чувствовал, как он стоит передо мной, скрестив руки и вскинув бровь: – «А ты, дорогой мой? Кем стал ты? Одиноким дедушкой? А как же обещание, которое ты мне дал? Ты не так уж стар. Ты обещал мне, что не будешь цепляться за прошлое». Как я мог не цепляться за прошлое хотя бы немного? Я дернул за неоконченный узел галстука и начал заново. Моя любовь к Петру была… прекрасной. Уникальной. Незаменимой. Я не был против того, чтобы снова найти любовь, но у меня не было ни малейшего желания отправляться на ее поиски. Моя жизнь была заполнена делами, и я куда острее осознавал опасности, сопряженные с принадлежностью к семье Новак, чем в свои двадцать лет. Единственное, что могло бы затянуть меня в новые отношения – это встреча с истинной парой. Воображаемый Петр в моей голове вздохнул, безмолвно обвиняя меня в поиске оправданий, но я думал об этом с самого дня его смерти, так что ему придется с этим смириться. К тому же, теперь я шесть раз подряд видел силу связи истинных пар. Если мне суждено полюбить снова, это случится, вне зависимости от того, прикладываю я усилия или нет. Наконец, справившись с галстуком, я схватил пиджак и послал воздушный поцелуй небесам, надеясь, что Петр видит. Сегодня Новаки и О’Мэлли празднуют то, что их сыновья нашли любовь друг в друге. Когда у моего сына Миши и его пары Рори родилась моя младшая внучка, Сиара, нам удалось втиснуть церемонии наших семей в тесную приемную, ограничив круг присутствующих только отцами и братьями. Но мы не смогли отпраздновать по-настоящему – особенно после того, как Шеймуса О’Мэлли выставили за пронесенную открытую бутылку виски. Сегодня никто не останется в стороне. Таунхаус парней был тесноват для всех, но это не смущало О’Мэлли, которые, казалось, владели всем кварталом: праздник выплескивался на улицу между домами даже в такую холодную ночь. Как только я вошел, я сразу заявил о своем праве дедушки подержать малышку Сиару, но прошло совсем немного времени, прежде чем милый Лиф, пара моего старшего сына Сайруса, не выдержал и перехватил ее у меня. – Фрэнсис! – Шеймус помахал мне из боковой комнаты полупустой бутылкой виски, уже наплевав на просьбу Миши и Рори устроить «безалкогольное» мероприятие. Я усмехнулся и прошел через комнату; толпа молодых О’Мэлли почтительно расступалась передо мной. Надо отдать должное парням Шеймуса: они умели проявлять уважение. Время от времени. Шеймус закрыл за мной дверь и протянул уже полный стакан. – Заходи, Фрэнки. Мы уже не так молоды, как эти сосунки там. Нам нужно подзаправиться, чтобы справиться с их хаосом. Я коснулся своим стаканом его стакана, и мы оба отхлебнули. Один стакан нам обоим не повредит. – Меня не проведешь, Шеймус. Твой сын Патрик – практически твое эхо. «Не так молоды», ха! Тебе не нужен повод, даже самый надуманный, чтобы выпить со мной, друг мой. Шеймус одарил меня своей неисправимой улыбкой. – В чем радость питья без надуманного повода? Чем он глупее, тем лучше! Но мы стареем, Фрэнки. Ты, возможно, старее меня. Я фыркнул. – Если я не ошибаюсь, ты старше меня на два года. – И все же у меня всего одна внучка. А у тебя сколько? Я начал считать по пальцам, сбился, попробовал снова и покачал головой. – Недостаточно – вот и все, что я могу сказать. Дети – это то, что сохранит мою молодость, Шеймус. Тебе лучше подстегнуть своих парней, чтобы они догоняли, иначе ты не сможешь бегать за малышней, как подобает настоящему деду. – Нет ничего такого, что не исправила бы стопка виски! – Шеймус осушил стакан. – Ты имеешь в виду процесс «делания» детей или погоню за ними? – И то, и другое! – он предложил мне добавки, но я отказался. Я выпью виски, чтобы уважить друга, но для удовольствия я пью водку. Из другой комнаты донесся крик, и мы с Шеймусом обменялись настороженными взглядами. – Эх, похоже, пора проверить парней. Нельзя оставлять их надолго без присмотра, обязательно кто-нибудь что-нибудь натворит. – Виски от бутылки недалеко падает, друг мой. Шеймус прижал руку к груди. – Давай не будем говорить о таких трагедиях, как падение виски на землю, в такую ночь! Миша заметил нас, когда мы вышли из комнаты в хаос собрания О’Мэлли-Новаков. Он сидел на диване со своей парой, а вокруг стояли Патрик, Василий, Ривер и стройный латиноамериканец. Миша указал на незнакомца. – Шеймус, ты говорил, что хочешь поблагодарить парней, которые помогли нам тебя найти. Вот один из них. Начо и его близнец – те самые ягуары из STAHP, которые изначально вышли на твой след. Шеймус посмотрел на Патрика. – Сбегай к нам в дом и принеси две бутылки «того самого доброго». Нет, лучше три. Сначала мы выпьем по стопке в знак благодарности. А остальные бутылки они заберут с собой. Я протянул руку, чтобы пожать ладонь Начо. Я много слышал о близнецах – мои парни уже несколько раз работали с ними, – но мы встретились впервые. Это был привлекательный молодой человек с острыми скулами и безупречно оформленной бородой; темные волосы были коротко подстрижены. Рори нахмурился, глядя на отца. – Я думал, мы договорились, что сегодня никакого алкоголя. Все ради Сиары, помнишь? – Ой, ну брось, парень. Было бы неправильно не выпить по стопке с людьми, благодаря которым я здесь и могу держать свою внучку, верно? Миша пожал плечами. – Твой папа дело говорит, Ирландец. Рори хлопнул себя ладонью по лицу. – Это уже началось. Моя семья превращает тебя в одного из них. Ладно, идите. Кто я такой, чтобы спорить со «стопкой благодарности»? Начо подмигнул Шеймусу. – Вы хитрый, мне это нравится. Рад знакомству, сеньор. И я рад, что вы вернулись домой в безопасности, – он обернулся, улыбаясь: видимо, нашел того, кого искал. – Мой брат... Каждый раз, когда он встречает застенчивого омегу, он пытается его завербовать. Я проследил за его взглядом. Павло разговаривал с кем-то, кто выглядел как клон Начо. Правда, прически у них были разные – так их легче различать. У Начо волосы были подстрижены так же коротко, как и борода, а у его брата они были достаточно длинными, чтобы открылись кудри – идеальная длина, чтобы за них ухватиться. Я отвел взгляд. После смерти Петра я не вел жизнь монаха, но эти красавцы были слишком молоды для меня, уж точно. – Серьезно? В STAHP? Зачем? – спросил Миша. – Потому что когда-то сеньор Монтойя спас нас с братом из дома, где над нами издевались. Данте обожает платить добром за добро. Никогда не знаешь, скрывает ли тихий омега болезненное прошлое или он просто интроверт. В любом случае, STAHP дает им силу и показывает даже самым скромным омегам, что они ценны. Я согласно кивнул. Было неожиданно услышать что-то настолько... позитивное о STAHP, но я был согласен с мнением Начо об омегах. Возможно, STAHP не была той безмозглой машиной линчевателей, какой они сами любили себя выставлять. Рори придвинулся ближе к Мише. – Мне это нравится. И часто это срабатывает? Начо неопределенно покачал ладонью в воздухе. – Не так часто, как хотелось бы, но на счету Данте немало серьезных побед. – Потрясающе. А как насчет тех, кого вы не можете спасти? Я почувствовал приближение Данте еще до того, как он произнес хоть слово, хотя его запах был невероятно приглушен. Как и у его брата. Да, блокаторы запаха. Разумно для следопытов, чей хлеб – быть незаметными. Данте остановился рядом с Патриком. Те крохи его запаха, что я улавливал, вызывали зависимость. Мне хотелось вдохнуть полной грудью. Что же в нем такого... – Тех, кого мы не можем спасти? Вот тогда мы с братом проявляем личный интерес. Мы присматриваем за ними, и если находим насилие в семье, мы решаем проблему. Окончательно. А потом убеждаемся, что с омегой все будет в порядке, прежде чем двигаться дальше. Скромно, разумеется. Я едва слышал ответ Миши, подавшись к молодому человеку и надеясь, что не выгляжу пугающе. Мне просто... мне было нужно... В мозгу что-то щелкнуло, когда я внезапно осознал, что именно так притягивало в запахе Данте – то, что мой медведь так отчаянно хотел преследовать. Он пах как... пара. Я замер, охваченный удовлетворением, желанием и удивлением; каждый волосок на моем теле встал дыбом от предвкушения. Пара? Истинная пара? Часть меня хотела схватить этого миниатюрного мужчину, закинуть на плечо и унести прочь без лишних слов. Но годы руководства и защиты своих людей научили меня сдерживать, хоть и не укрощать, эту часть инстинктов. Я научился ждать. И наблюдать. Все опасения по поводу молодости Данте вылетели из головы. Он был моим. А я – его. Как скоро он это заметит? Его ноздри затрепетали, когда он покачал головой, отвечая Мише. Он чуял меня? Гадал, что это? Его взгляд подернулся дымкой, он начал сканировать наш тесный круг, начиная с Патрика и медленно переходя ко мне. – Мы не спешишисты, hombre (с исп. чувак). Конечно, мы в основном кошки, но это лишь потому, что у большинства других видов кишка тонка для полевой работы. Бывают задания и попроще. Но ты прав: в основном кошки. Просто не все. Его брови нахмурились в замешательстве, ноздри продолжали жадно втягивать воздух. Он скользнул взглядом по Василию и Риверу, по паре О’Мэлли за кругом, и наконец его глаза остановились на мне. Он замер, когда наши взгляды встретились – два хищника, увидевшие друг друга в дикой глуши. Соблазнительная улыбка расплылась по его лицу; он медленно, покачивая бедрами, подошел и провел рукой по моей груди. – Привет, большой папочка. Разве ты не пахнешь восхитительно? Я Данте, очевидно. Как тебя зовут, папочка? Мне нужно знать, чье имя я буду выкрикивать сегодня ночью. Я поставил свой напиток и обвил рукой его талию – это движение казалось таким правильным. Его тело вибрировало под моими пальцами. Он что... мурлыкал? – Привет, малыш. Я Фрэнсис Новак, но ты можешь называть меня как угодно. Моя маленькая кошка (koshka)* вздрогнула и провела пальцами вверх по моей руке к плечу. *[koshka – далее по тексту будет часто встречаться подобное написание. Фрэнсис будет звать Данте, кошка по-русски.] – Теперь я в замешательстве. Ты настоящий «папочка», но Фрэнки – такое милое имя для моего серебристого... – он приподнялся на цыпочки, чтобы вдохнуть запах моей шеи. – Медведя. Мой серебристый медведь, – он снова затрепетал. – Нам будет так весело, папочка Фрэнки. Теперь инстинкты окончательно взяли верх над рассудительностью и осторожностью. Этот праздник был для Сиары, да, и я не хотел отнимать у нее этот момент, но это была моя пара. Я хотел сосредоточиться только на нем, узнать о нем все. И то, как он практически карабкался по моему телу... Я хотел уединения. Не в силах думать ни о чем, кроме как увести свою сексуальную кошку подальше от чужих глаз, я без лишних слов оставил сыновей и друзей, направляясь в единственное место, которое точно было пустым – спальню Миши и Рори. Данте прижался к моему боку, все еще вибрируя этим глубоким грудным мурлыканьем. Когда я ногой захлопнул за нами дверь, он отстранился – каждое его движение было по-кошачьи грациозным. Он скользнул на кровать, небрежно разлегся на боку, но умудрился при этом выглядеть как модель на съемке. – Ну что, папочка. Скажи, ты планируешь мной овладеть? Потому что если нет... – он медленно повел плечом, как кошка перед прыжком, – ...я более чем готов взять инициативу на себя. Мое желание вспыхнуло, плоть натянуло тонкую ткань брюк. Я рванул узел галстука. Мне стало более чем жарко. – Скоро, маленькая koshka. Сначала я хотел бы немного узнать свою пару, прежде чем его раздевать. Глаза Данте вспыхнули. Разочарование? Нет. Его мурлыканье стало громче. Одобрение. – Koshka, – каким-то образом ему удалось добавить в это слово особую трель, легкий испанский колорит. – Что это значит? Я бросил галстук на кровать и сел рядом. Он потянул меня за руку, призывая лечь рядом. Я начал было ложиться, но замер на секунду, чтобы скинуть туфли. – Koshka? По-русски это значит «кот». Мы лежали бок о бок, лицом друг к другу. Моя рука покоилась на его бедре, его ладонь была прижата к моей груди. Мы молча смотрели друг на друга. Я, со своей стороны, запоминал каждую деталь: от длинных ресниц, обрамляющих его большие темные глаза, до того, как его рубашка подрагивала при каждом рокочущем вдохе. Его уши были проколоты, хотя сейчас он не носил сережек. Я с удивлением заметил блеск серебра, скрытый в густых волосах на его висках. – Сколько тебе лет? – спросил я. Он озорно вскинул брови. – Больше, чем ты думаешь, спорим? Я издал ворчливый звук притворного раздражения. – Скажи мне, пара. Его бедра дернулись в ответ на это вербальное притязание. – Сорок один, папочка. Тебе легче? Переживал, что грабишь колыбель? – Я не сомневался, что ты взрослый, красивый и сексуальный мужчина, моя koshka. Но… я благодарен, что ты старше моих сыновей. Данте рассмеялся – глубокий, сочный звук, поразивший меня своей насыщенностью. Мне захотелось смеяться вместе с ним. Захотелось говорить нелепости, лишь бы слышать этот смех снова и снова. – Dios mío(с исп. Боже мой), папочка. Это практически одно и то же. Но раз тебя не смущает наша разница в возрасте, меня она точно не волнует. Мне нравятся мужчины с… опытом. Он прикусил полную нижнюю губу, и внезапно я не смог смотреть больше никуда. Мне хотелось поцеловать его, но еще не время. Я хотел, чтобы наши рты были свободны для разговора – я знал, что как только мы начнем целоваться, нам станет слишком не до болтовни. Вместо этого я выправил темно-красную облегающую рубашку из его узких брюк, чтобы прижать ладонь к его коже. Он приподнялся и повернул бедро, помогая мне, и выдохнул сквозь зубы, когда моя рука наконец коснулась его. Под моими пальцами перекатывались мышцы, что меня удивило. Интересно, все ли кошки такие активные и рельефные, как он? – Что еще ты хочешь знать, папочка? – Данте перебирал верхнюю пуговицу моей рубашки, умудряясь расстегнуть ее одной рукой и медленно спускаясь к следующей. – У меня есть один брат, Начо. Мы сироты. Его хриплый голос ласкал меня так же тщательно, как и его мягкая рука. Я мог бы слушать, как он читает словарь, и быть в восторге. – Почему ты пошел в STAHP? – Хмм. Это не самая веселая история, так что расскажу краткую версию. Длинную обсудим как-нибудь позже, идет? С Начо кое-что случилось давным-давно, и они помогли мне спасти его. С тех пор мы с ними. Мои защитные инстинкты мгновенно взревели. От чего STAHP спас его? Если кто-то обидел мою кошку или кого-то из его близких, я сделаю так, чтобы… Данте взял меня за подбородок. – Позже, папочка. Я все тебе расскажу. Но будь уверен: STAHP разобрался с ними так же, как они разбираются с любыми другими подонками. Что означало, что они, скорее всего, оставили после себя только кости… тоже не самая приятная мысль. Данте освободил вторую руку, чтобы закончить расстегивать мою рубашку, и перекатил меня на спину, уткнувшись лицом в мою волосатую грудь. Его тело вибрировало рядом, отвлекая меня от мрачных мыслей. Хотя мое тело все еще было напряжено от жажды действия, я произнес: – Мне уже лучше, Данте. Омега счастливо вздохнул и игриво лизнул мою грудь. – Ты впервые назвал меня по имени, папочка. Pero (с исп. но) не знаю, что мне нравится больше: имя или «koshka». Он перекинул ногу через меня, садясь на колени над моими бедрами. Перед глазами мелькнуло видение: он в этой же позе, но обнаженный, мой узел глубоко внутри него, когда он кончает надо мной – видение чистого блаженства. – Расслабься, папочка. Я здесь, и я в безопасности, разве нет? Мой чертов член готов был разорвать брюки. – Продолжай говорить, – подбодрил я его. – Твой голос расслабляет. Он опустился ниже, прижимаясь задом к моему возбуждению, что было чем угодно, только не «расслабляющим». – А что, если я хочу, чтобы и ты немного поговорил? Не пойми меня неправильно, мне чертовски нравится эта твоя аура молчаливой угрозы, но я тоже хочу знать о тебе. Сколько тебе лет, папочка? Он слегка качнул бедрами, давая понять, что прекрасно осознает свои действия. Думать было трудно, поэтому я не стал. Никаких раздумий о том, какой будет реакция. Посчитает ли он меня слишком старым. – Пятьдесят шесть. – Ммм. Хороший возраст. Спорим, ты кое-чему научился в обращении с омегами, а, папочка? А я ведь не какой-то там «свеженький птенчик». Меня трудно впечатлить. Но я вижу, что у тебя солидный потенциал. Он сжал ягодицы поверх моего члена в брюках, не оставляя сомнений в том, что именно он имел в виду. – Но дело ведь не в «инструменте», верно, папочка? А в том, как ты им пользуешься. В его глазах читался вызов, рот дразнил, а руки уже проворно расстегивали мой ремень. Я обхватил его за бедра и рывком перевернул, повалив на кровать и меняясь местами. Он в ответ обвил ногами мои бедра. Его дыхание стало частым, возбужденным. – О да, папочка. Мне нравятся альфы, которые умеют брать инициативу. В постели. В жизни. Он облизнул верхнюю губу, оставив ее влажно блестеть в свете лампы. – Теперь ты хочешь продолжить разговор или все-таки… Не в силах больше сдерживать своего медведя, я накрыл его губы поцелуем.