Африканские сны Зимнего Солдата

— Они разговаривали идя, говорили они: что это с этим скотом, почему он не встает — Сказали они: нарежем много палок.

Бонгопа-Камагадхлела, африканская сказка

В жизни Солдата не было места сказкам, но, как оказалось, в сознание Баки услышанные еще в детстве истории были впечатаны так крепко, что возвращались к нему куда легче каких-нибудь важных и полезных воспоминаний. Например, он точно помнил, что дом из прутьев построил себе второй поросенок, и что как и дом из соломы первого поросенка эта нехитрая конструкция оказалась недостаточно надежным убежищем, чтобы уберечь своего хозяина от волка с большим объемом легких. Он даже помнил, что поросенка звали Нуф-Нуф, хотя чем могла ему помочь в жизни эта информация, Баки совершенно не понимал. Но, наверно, какой-то смысл в этом все же был, потому что последовав за детьми в своем сне и поднявшись по склону холма над озером, он теперь стоял и смотрел, как с десяток женщин, ритмично подвывая какие-то свои песни, по кругу втыкали в землю и переплетали между собой гибкие голые прутья. В то же самое время чуть в стороне девочки чистили ветки от листьев, подготавливая для матерей прутья. А еще одна группа женщин, пританцовывая, месила глину, которой потом прутья обмазывались со всех сторон, превращаясь в цилиндрической формы стены его будущего домика. Завершали картину многочисленные безрогие козы с длинными, как у зайцев ушами, сбежавшиеся, чтобы подъедать листья. Заметив Баки женщины дружно и радостно заулюлюкали, явно одобряя его новый наряд. А потом замахали руками с гордостью демонстрируя ему его будущую хижину. Баки растерялся и, не зная, что делать и что сказать, не придумал ничего лучше, чем изобразить им поясной поклон, с размаху коснувшись рукой земли, чем вызвал у них еще больше веселья и энтузиазма. Но стоило ему попытаться присоединиться к тем, что месили глину, он был тут же изгнан и уведен детьми вниз по холму к сгрудившимся вместе хижинам деревни, где удостоился чести отобедать с самим вождем. Ели они сидя прямо на земле на циновке. В тени под большой акацией. Очень старая и при этом очень нарядная женщина подала им лепешки и какой-то забродивший молочный напиток сродни кефиру. Правила подобных застолий Баки примерно понимал: смотри, что делает хозяин застолья и повторяй за ним. Поэтому он так и делал. Лепешки оказались пресными и практически безвкусными, но с кислым напитком поглощались весьма неплохо. При этом в процессе трапезы вождь умудрялся еще и говорить почти непрерывно, снова по многу раз повторяя одни и те же слова. Баки кивал и, желая выразить свою благодарность, послушно повторял некоторые, что вождю явно нравилось: он подпихивал к Баки еще лепешки и похлопывал его по колену. А насытившись, извлек из своих многослойных одежд длинную деревянную дудочку и принялся играть на ней неторопливую и неожиданно нежную мелодию. Баки привалился спиной к стволу акации, пару раз тяжело моргнул и позволил себе закрыть глаза. Кожа зудела уже гораздо меньше, волосы почти высохли, платье из двух кусков ткани оказалось неожиданно удобной одеждой: не давило вообще нигде. Ему вдруг стало интересно, что сказал бы Стив, если бы увидел его сейчас. Стал бы он подкалывать Баки за его наряд? Понравилось бы ему? Баки не знал. Вождь-председатель играл на своей вакандской флейте, ветер шуршал листвой акации, в отдалении блеяли козы. Воздух был жарким и дремотным. Баки моргал очень медленно. И ощущал себя коброй, послушной дудочке факира, смиряющей любую агрессию или тревогу и приносящей мир и покой. Баки даже представил себе, что когда он ушел к озеру с детьми, окруженный недовольными женщинами вождь сыграл им песенку про то, что гость короля совсем не плохой человек, что он не злой и совершенно безобидный, что он довольно хорош собой, но не в состоянии построить сам себе дом, так почему бы им не помочь ему. И еще про то, что его надо переодеть как приличного человека. Никак иначе объяснить себе, почему женщины вдруг проявили к нему интерес и сменили свой гнев на милость Баки не мог. Он очнулся, когда стало темнеть и вдруг резко похолодало. Вождя рядом не было, по всему поселку тут и там разжигали костры. Нарядная старуха дала Баки с собой остывших лепешек, завернутых в кусок ткани и махнула рукой, чтобы он шел к своей хижине. На удивление, та оказалась почти закончена. Только заготовленные для крыши пласты связанных и склеенных между собой широких листьев пока лежали в стороне и, видимо, сохли. Оставшиеся у дома четыре женщины при появлении Баки бесстрашно окружили его и что-то лопоча все разом, принялись гладить его по руке, по груди и по спине, расчесывать пальцами волосы. Баки улыбался им и кивал, как болванчик. Они провели его внутрь круглого домика без окон и пока что еще без крыши через единственное отверстие — дверь ниже его роста, в которую ему пришлось поднырнуть. Диаметр домика оказался чуть меньше трех метров, а вдоль противоположной от входа стены даже было подготовлено что-то вроде ложа, сплетенного из тех же прутьев по тому же универсальному принципу плетня. В благодарность Баки попытался поделиться с женщинами лепешками, но те только посмеялись над ним и ушли вниз по склону в деревню. Оставшись один, Баки пару раз обошел свой новый домик, постепенно привыкая к запахам, звукам и тому, как ощущалось это место. А потом, не зная, чем еще можно заняться, вернулся внутрь и лег на предназначенное для этого место. И как будто очутился внутри трубы. Или внутри какого-то батискафа или космического модуля перед огромным окном, за которым раскинулся космический океан с утонувшими в нем африканскими звездами. Баки смотрел на них и думал о том, какое небо и какие звезды сейчас над Стивом. Ему очень нужно было вспомнить, как они сидели в детстве со Стивом на пожарной лестнице и пытались рассмотреть созвездия сквозь рваные облака над Нью-Йорком. Баки не помнил этого, но чувствовал, что так было. Потом он несколько раз моргнул, веки сделались тяжелыми, а звезды мутными. Сон Баки совсем смешался, потерял всякий смысл. И он проснулся. То есть проснулся Солдат. Он лежал, прикованный к столу в лаборатории, и белые люди в белых масках вскрывали его заживо. Он закричал, но из его горла не вырвалось ни единого звука. Его реальность была куда страшнее любых снов.