Африканские сны Зимнего Солдата

Когда стемнело, в ночь явились воры, они били скот; он не вставал; они поломали палки; не вставал скот. В ночи они удалились.

Бонгопа-Камагадхлела, африканская сказка

Сны о жизни в Ваканде были разными. Случались в них и неприятные вещи, например, дождь, начавшийся до того, как его одинокий домик успел до конца просохнуть, поэтому вода частично размыла стены. Или плоды, которые местные ели спокойно, а Баки даже с его суперсолдатской сывороткой после них несколько часов рвало так яростно, будто желудок хотел вывернуться наизнанку. В его снах были колючки, до крови ранившие ему ноги; вездесущие насекомые, от которых можно было укрыться только в воде, нырнув с головой, а на суше спасения не было вообще нигде; внезапный ночной холод и куча непонятных местных правил, которые он искренне старался слишком грубо не нарушать, даже если не понимал их. Но большей частью сны были хорошие. Его никто не трогал, никто от него ничего не требовал, он был целиком и полностью предоставлен самому себе. Совсем как в Будапеште. Только теперь ему не надо было ни от кого скрываться. Потому что кроме жителей деревни и животных вокруг на многие километры не было ни единой живой души. А еще в его сне у Баки был его домик с лежанкой из прутьев, шерстяная одежда и сколько угодно тишины и свободного времени. А потом старая женщина (жена или мать вождя-председателя) привела ему двух коз. С висячими ушами, длинными шеями и длинными тонкими ногами. Кофейного цвета и в в белых пятнах. Учитывая то, что основной пищей в деревне были разнообразные молочные продукты, это был очень ценный подарок. — Спасибо, спасибо, — поблагодарил ее Баки, кланяясь женщине совершенно искренне. — Две козы! Спасибо! Целых две козы. Чтобы они могли размножаться! Женщина посмотрела на него с веселым сочувствием и вдруг ответила на довольно сносном английском: — Две козы не смогут размножаться, белый дурак. Но если им понравится жить у тебя, они приведут к тебе еще других коз. Баки так растерялся, что только еще раз сказал ей: «Спасибо», и с почтением спросил, как ему можно обращаться к мудрой матушке. — Náa enkitok enkop — olmarei sidai*, — медленно и с большим достоинством произнесла она. — Наа Энкиток… Энкопф, — медленно повторил Баки, чем явно доставил пожилой женщине столько удовольствия, что она еще и научила его подзывать коз и показала, как их доить. Успокаивая нервную козу пощелкиванием языка и приглядывая за тем, как сидящий по-турецки Баки неумело трогает бедное животное за большие вытянутые сосцы, она давала советы: — Обхвати и мягко зажимай в кулаке. По одному пальцами сжимай сиську. Один. Два. Три. Четыре. Белая струя молока брызнула на землю. — Молодец, теперь еще раз. Один-два-три-четыре. И с другой сиськи также. Один-два-три-четыре. Хорошо. И еще раз. Теперь подставь плошку. Один-два-три-четыре. Молоко брызнуло мимо, из другого соска тоже. Бабка наиграно застонала. — Ты совсем целиться не умеешь, белый дурак? Переставь плошку. Давай еще раз. — Хорошо, Наа Энкиток, — послушно отвечал Баки, радуясь, что его осыпавшиеся вперед волосы скрывают от нее его красные уши и щеки. Сосцы козы были мягкими, теплыми и живыми. И на ощупь больше напоминали не грудь, а немного другое. От этого доить козу на глазах у почтенной женщины ощущалось довольно неловко. С помощью Солдата удалось хоть как-то сосредоточиться на чистой механике процесса. Но все равно этот сон был довольно стыдным. А потом еще Наа Энкиток вдруг спросила: — У тебя есть мужчина? — Что? — растерялся Баки. — У тебя есть мужчина? Мужчина-воин, который за тебя отвечает, присматривает за тобой? Баки невольно вздохнул и сгорбился. — У меня было многих таких, матушка. Больше чем мне хотелось. — Аиии, — длинно вздохнула она и потрепала его по макушке точно так же, как до этого трепала, успокаивая, козу. — А сейчас есть? Баки уставился на сосцы козы. Он не знал, что ответить. Формально за ним приглядывал сам король, но сказать такое показалось Баки некрасиво и непочтительно. Такое слишком мало походило на правду, слишком попахивало хвастовством. Да, по правде, он и не хотел, чтобы таким мужчиной для него был король Ваканды. Он знал только одного мужчину-воина, которому по доброй воле отдал бы свою свободу, жизнь, право выбора, возможность решать, не говоря уже о том, что осталось от его тела. Все бы отдал. Вот только нужно ли это было Стиву? Баки очень хотелось бы верить, что нужно. Но долгие годы жестоких уроков в ГИДРЕ научили не обольщаться даже по поводу самых лучших людей. И дело тут было даже не в Стиве. Стив был безупречен. Просто Баки уже не был тем Баки, которого так страстно и бескомпромиссно готов был спасать Стив. — Я не знаю, Наа Энкиток, — тихим голосом честно признал он. — Я не знаю. — Enkera na sidai, ai*, — снова погладила она его и покачала головой. — С одной рукой будешь доить долго. Сегодня сама сделаю. Но завтра и дальше доишь ты. После этого она уверенно и быстро подоила обеих коз и, отдав ему полную до краев емкость молока, не прощаясь, ушла обратно в деревню. Молоко безрогих длинноухих коз оказалось очень жирным и куда слаще, чем Баки помнил. Он и сам не заметил как послушно выпил всю миску. С козами он поладил внезапно легко. Они были очень глупыми животными с довольно вредным характером, но ласкаться любили как кошки. Лезли под руки, выпрашивая чтобы их расчесали и погладили. Когда он лежал на улице, приходили и устраивались рядом с ним. А когда он уходил купаться или сидеть на высоких камнях, принимались блеять так громко и недовольно, что, казалось, не только в деревне, но даже в столице все знали, что Баки опять ведет себя как негодный пастух. Баки намеренно решил не давать им имен, чтобы не привязываться слишком сильно на случай, если дальше подразумевалось, что их надо съесть. Но просто лежать рядом с козами, положив голову на их теплый бок, чесать и доить их и даже обтирать вымя перед дойкой ему нравилось. И от этого особенно стыдно ему было, когда в один из дней после вечерней дойки, лежа на боку в своем домике, Баки запустил руку под свои платья и коснулся своего члена. В ГИДРЕ ему было сурово запрещено трогать себя. Он хорошо помнил, что наказание было очень жестоким. Хотя и не помнил, чтобы ему вообще особо хотелось чего-то подобного. Даже после того, как он сбежал. Но здесь… в этом сне, наверное, было можно. Сжимать себя, как козий сосок было неудобно, но рука будто бы сама сообразила как надо, не пользуясь подсказками головы. Он даже плюнуть на пальцы догадался. Тело сначала тревожно замерло, почувствовав прикосновения в уязвимом и беззащитном месте. Но Баки был с собой очень нежен, он делал себе только приятно. И в ответ живот и бедра охотно откликнулись горячей томной волной. Он откинулся на спину, разводя колени и задвигал рукой быстрее. Быстрее, еще сильнее, быстрее. И вдруг ему внезапно так отчетливо привиделся Стив — он сидел возле какого-то узкого окна, освещенный только светом снаружи: худой, сутулый, с торчащими сквозь майку позвонками хребта, носатый и несуразный. Образ был таким ярким, что Баки испугался, что Стив сейчас обернется и увидит его с разведенными ногами, задранной юбкой и рукой на стояке. Но желание успело быстрее страха, оказавшись внезапней и сильнее. Баки выгнуло, бедра сами рванулись вверх, и он… подоился. Наверное, ему должно было быть стыдно. По факту ему было разом и хорошо, и так грустно. Так немыслимо грустно от того, что даже в его сне Стив не мог быть рядом с ним в такие моменты. Потому что Баки его не заслуживал. Но так или иначе козы, похоже, посоветовались и решили, что он, как минимум, заслуживает больше коз. И на следующий день привели к нему небольшого угловатого козла с характером джигита и хулигана. Козел держался гордо и высокомерно, обо всем имел свое собственное единственно правильное мнение и, окинув Баки оценивающим суровым взглядом, явно решил, что мужчиной-воином в этой семье будет он. Поэтому Баки без размышлений сразу же назвал его Стивом.