Тень золотого сечения

​Небольшой дисклеймер⤵️ ​​В их небольшой квартире на двенадцатом этаже всегда пахло уютно: разогретым паркетом, свежестью за окном и домом. В тот вечер единственным источником света была лампа над кухонным столом, разливавшая мягкое золото по стенам. ​Феликс стоял у плиты, сосредоточенно посыпая сахарной пудрой еще горячее печенье. Это был их маленький секретный ритуал после десятичасовых прогонов. После того, как Минхо в зале выжал из них последние силы, гоняя по связкам до седьмого пота, этот сахар казался единственным спасением. ​— Ликс-и, если Минхо узнает, он заставит нас завтра прогнать финал лишних пять раз, — раздался тихий, чуть хриплый голос Хёнджина. ​Он подошел со спины так бесшумно, как умеют только танцоры. Его руки, еще сохранившие жесткость после тренировки, нежно легли на талию Феликса. Хван уткнулся носом в его плечо, прикрыв глаза. В тот момент он не был тем холодным гением, который до боли закусывал губу, глядя в зеркало на свои ошибки. Он был просто Хёнджином — парнем, который искал тишины в своем единственном близком человеке. ​— Один кусочек нас не убьет, Джинни, — Феликс чуть повернул голову, касаясь носом его щеки. — Нам нужны силы. Минхо прав, мы должны быть идеальными к финалу, но мы не можем просто исчезнуть от голода. ​Хёнджин сильнее сжал руки, словно боялся, что Феликс действительно может растаять. — Ты прав. Пока ты рядом, я, кажется, могу выдержать любой его темп. ​Они стояли так долго, слушая шум ночного города. В воздухе плыл аромат выпечки и чая. Это было время «до». До того, как Хёнджин перестанет возвращаться в эту квартиру. До того, как он начнет требовать от Феликса невозможного, забыв, как сам когда-то грел его ладони. ​Зал для репетиций. Три часа дня. ​В зале пахло пылью и азартом. Зеркала безжалостно отражали четверых парней, пытающихся стать единым целым. ​— Еще раз! — голос Минхо разносился под потолком, резкий и четкий. — Феликс, локоть выше. Хёнджин, не заваливай корпус. Работаем синхронно, иначе на финале нам делать нечего. ​Минхо был строг, но справедлив. Он видел каждую мелочь, не давая им расслабиться ни на секунду. Но тогда, в самом начале, эта муштра даже приносила удовольствие. ​В перерывах, когда Минхо и Джисон о чем-то спорили у магнитофона, Хёнджин подходил к Феликсу. Он осторожно поправлял его волосы, липнущие ко лбу от пота, и шептал: — Ты отлично справился. В следующем заходе я подставлю плечо чуть раньше, чтобы тебе было легче прыгать. ​Феликс взлетал, зная: Хван поймает. Это было знание на уровне инстинкта. Хёнджин сам заклеивал мозоли на ногах Феликса, сидя на холодном полу зала, пока Минхо делал записи в блокноте. — Терпи, Ликс-и. Мы всё сможем, — шептал он, аккуратно разглаживая пластырь. ​И Феликс верил. Он улыбался, глядя на Хвана, и думал, что готов тренироваться до изнеможения, пока у них есть этот уютный вечер, это печенье и этот бережный взгляд, в котором еще не было ни капли льда. Прошло ещё немного времени. ​Первый холод пробрался в квартиру незаметно, вместе с ноябрьскими дождями и первыми записями их репетиций на видео. ​Это случилось через неделю после того уютного вечера с печеньем. Они сидели на полу в зале, Минхо прокручивал запись их финального номера на планшете. Лицо лидера было сосредоточенным, он хмурился, перематывая один и тот же момент. ​— Посмотрите на синхрон в прыжке, — Минхо ткнул пальцем в экран. — Джисон, хорошо. Хёнджин — идеально. Феликс... ты опаздываешь на долю секунды. Видишь? Из-за этого вся картинка сыплется. ​Феликс сглотнул, чувствуя, как внутри всё сжалось. Он и сам видел. Его колено, то самое, которое ныло по утрам, подвело его в самый ответственный момент. ​— Я исправлю, — тихо пообещал Ликс, ища взглядом поддержку Хёнджина. Обычно Хван в такие моменты сжимал его ладонь под столом или подмигивал. ​Но в этот раз Хёнджин не посмотрел на него. Он смотрел в экран, и его челюсти были плотно сжаты. В глазах, где раньше плясали теплые искры, теперь застыла расчетливая, холодная оценка. ​— Ликс, ты слишком тяжелый в этом прыжке, — вдруг произнес Хёнджин. Его голос был ровным, лишенным привычной мягкости. — Ты не летишь, ты... приземляешься. Минхо прав, картинка ломается. ​В зале повисла тишина. Джисон переглянулся с Минхо, но промолчал. ​— Я... я просто устал сегодня, — Феликс попытался улыбнуться, но губы не слушались. — Завтра я сделаю лучше. ​Хёнджин наконец поднял глаза, и Феликсу стало холодно. Это был не «его» Джинни. Это был человек, который видел перед собой не партнера, а препятствие на пути к кубку. ​— «Завтра» уже было вчера, — Хёнджин поднялся, не подавая руки Феликсу, хотя раньше всегда помогал ему встать. — Нам нужно золото, Ликс. Нам всем. Если один тянет вниз — падают все четверо. Помнишь, что говорил Минхо? Мы либо идеальны, либо нас нет. ​Вечером в квартире всё было по-другому. Лампа на кухне горела так же ярко, но печенье осталось в коробке нетронутым. Феликс сидел на диване, подтянув колени к подбородку, и ждал, когда Хёнджин выйдет из душа. Он хотел обнять его, извиниться, услышать, что всё это — просто нервы перед финалом. ​Хёнджин вышел, обтирая волосы полотенцем. Он прошел мимо Феликса, даже не коснувшись его плеча. ​— Хёнджин-а... — позвал Ликс. ​— Я спать. Завтра тренировка в шесть утра. Минхо сказал, будем прогонять соло-партии, — Хёнджин остановился в дверях спальни, не оборачиваясь. — И, Ликс... может, не стоит завтра завтракать? Тебе нужно вернуть ту легкость, которая была в сентябре. ​Дверь закрылась с негромким, но окончательным щелчком. ​Феликс остался сидеть в темноте. Запах сахара и теплого дома внезапно сменился запахом пыли из репетиционного зала. Он посмотрел на свои руки — те самые, которые Хван раньше целовал после каждой репетиции. Теперь они казались ему чужими и «тяжелыми». Спустя время, всё становилось только хуже⤵️ Говорят, между людьми должно быть пространство для маневра. Свободная зона, где никто никого не задевает локтями, где можно дышать, не опасаясь вдохнуть чью-то чужую, отчаянную надежду. Между Хенджином и Феликсом этого пространства никогда не существовало. Они были как две атомные частицы, загнанные в одну тесную пробирку, — любое движение одного неизбежно вызывало цепную реакцию в другом. ​...В тот вечер Хенджин истязал себя перед зеркалом уже четвертый час подряд. Музыка давно смолкла, сменившись тяжелым, ритмичным дыханием и скрипом кроссовок о паркет. Феликс сидел у стены, обхватив колени, и чувствовал, как каждый резкий выдох Хенджина вибрирует у него в грудной клетке. ​Наконец, Хенджин остановился. Он не обернулся к Феликсу, продолжая смотреть на свое отражение, по лбу скатывались капли пота, а футболка прилипла к спине. В зеркальном отражении их взгляды встретились. Феликс не отвел глаз. Тяжелое, давящее молчание, полное несказанных слов, повисло между ними. ​— Зачем ты здесь сидишь, Ликс? — голос Хенджина прозвучал неожиданно тихо, почти хрипло. В нем не было раздражения, скорее, какая-то усталая обреченность. — Тебе давно пора быть дома. ​Феликс лишь пожал плечами, не меняя позы. Ему казалось, что если он пошевелится, этот хрупкий момент, эта странная близость, склеенная тишиной и усталостью, рассыплется в прах. ​— Я не тороплюсь. И... — он запнулся на мгновение, — я просто смотрю. Это... красиво. ​Хенджин наконец обернулся, его лицо, обычно такое живое и выразительное, сейчас казалось маской, высеченной из камня. Взгляд скользнул по Феликсу — внимательный, изучающий, и в то же время невыносимо далекий. ​— «Красиво»? — он горько усмехнулся, запуская пятерню в мокрые волосы. — Это не красота, Ликс. Это одержимость. Ты не видишь разницы. ​— Вижу, — Феликс сжал руки сильнее, чувствуя, как ногти впиваются в кожу. — Одержимость — это когда ты не можешь дышать без чего-то. А красота... она просто есть. И она спасает. ​Хенджин сделал шаг к нему, его тень накрыла Феликса. Запах пота, дорогого парфюма и чего-то еще, тревожного и манящего, стал почти осязаемым. Он опустился на корточки прямо перед Феликсом, их лица оказались на одном уровне. Так близко, что Феликс мог сосчитать ресницы в его глазах. ​— И что из этого спасает тебя, Ликс? — Хенджин протянул руку и кончиками пальцев коснулся скулы Феликса. Это было мимолетное, почти неощутимое касание, но от него по коже Феликса пробежала электрическая судорога. — Моя одержимость танцами? Или твоя... моя «красота»? ​Феликс замер, боясь выдохнуть. Сердце колотилось в горле, заглушая все остальные звуки. Взгляд Хенджина задержался на его губах, а пальцы продолжали медленно очерчивать контур лица. ​— Хван... — прошептал Феликс, не в силах больше выносить эту пытку. ​— Утром я обещал тебе, что мы посмотрим этот фильм, — Хенджин резко отстранился, вставая в полный рост. Магия момента испарилась, сменившись привычной, циничной маской. — Помнишь? ​— Помню, — Феликс с трудом заставил себя разжать руки. ​— Не жди меня сегодня. Я не приеду. Нашелся... кто-то, кто лучше понимает разницу между одержимостью и красотой. И он не заставляет меня чувствовать себя... так, как ты. Поезжай домой, Ликс. ​Хенджин развернулся и пошел к выходу, даже не оглянувшись. Феликс остался сидеть на полу, чувствуя, как холод паркета пробирается под кожу, а в комнате пахнет пылью и горечью несказанных извинений. ​Вечерний Сеул встретил Феликса удушливым приливом влажного воздуха и неоновым безумием вывесок, которые слепили, не давая сосредоточиться на собственной боли. Ликс шел к станции метро «Каннам», почти не глядя по сторонам. Люди обтекали его, как вода обтекает камень, — равнодушные, спешащие, погруженные в свои жизни. ​В вагоне метро было тесно. Феликс прижался лбом к прохладному стеклу двери, наблюдая, как в черноте туннеля мелькают технические огни. В отражении он видел свое лицо: бледное, с какими-то потухшими глазами. ​«Одержимость — это когда ты не можешь дышать без чего-то», — собственные слова эхом отдавались в голове, издеваясь над ним. ​— Ты просто дурак, Ли Феликс, — прошептал он так тихо, что звук потонул в грохоте поезда. ​Выйдя на своей станции, он уже почти миновал ряд торговых лавок, когда резкий, пронзительный аромат заставил его остановиться. Это был запах настоящей, живой весны, который никак не вязался с запахом озона и металла в подземке. ​Маленький цветочный киоск ютился в углу, зажатый между магазином электроники и кофейней. Пожилая женщина в поношенном фартуке подрезала стебли, не поднимая головы. Феликс замер перед витриной. ​Там, в простой стеклянной вазе, стояла она. Одна-единственная роза. Она была не просто красной — она была вызывающе алой, почти багровой в свете люминесцентных ламп. Её лепестки казались бархатными, тяжелыми от влаги, а шипы на стебле выглядели предупреждающе остро. ​— Красивая, правда? — женщина наконец заметила его. — Последняя сегодня. Сильная, простоит долго, если будешь заботиться. ​Феликс смотрел на цветок и видел в нем... себя. Такого же беззащитного перед чужими руками, которые могут либо поставить в воду, либо оборвать лепесток за лепестком. ​— Я возьму её, — голос Феликса дрогнул. — Пожалуйста. ​— Тебе завернуть? Для свидания? ​Феликс натянуто улыбнулся, чувствуя, как в груди что-то болезненно сжимается. — Нет, не нужно. Я донесу её так. Она... она не для свидания. Она для отсчета. ​Продавщица удивленно вскинула брови, но промолчала, протягивая ему цветок. Феликс принял розу бережно, как величайшую драгоценность. Шип немедленно уколол большой палец, и крохотная капля крови выступила на коже, почти сливаясь по цвету с лепестками. ​«Семь шансов», — подумал он, выходя на ночную улицу. — «Семь лепестков. Семь раз, когда я позволю тебе сделать мне больно, Хван Хенджин. А потом... потом я научусь дышать сам». ​Ветер с Хангана становился колючим, пробираясь под легкую куртку. Феликс бережно прижимал розу к груди, стараясь закрыть её собой от порывов. В кармане завибрировал телефон. Сердце предательски подпрыгнуло к самому горлу — неужели передумал? — но, взглянув на экран, Ликс почувствовал смесь облегчения и новой, глухой тоски. ​На дисплее светилось: «Хани-сони 🐿️». ​Феликс нажал на кнопку принятия вызова, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Да, Джисон-а? ​— Ликс-и! Ты где вообще потерялся? — голос Хана ворвался в ухо шумным, теплым потоком. На заднем плане слышался какой-то смех и звон посуды. — Мы тут у Минхо заказали целую гору курицы и смотрим какое-то дурацкое шоу. Ты почему не с нами? Ты же говорил, что освободишься пораньше. ​Феликс сглотнул вставший в горле ком. Он совсем забыл, что ребята звали его. Все его мысли были заняты только тем, приедет Хван или нет. ​— Я... я застрял в зале, — соврал он, ненавидя себя за это. — А сейчас уже поздно, еду домой. Устал ужасно. ​— В зале? Один? — голос Хана мгновенно стал серьезным, из него исчезли шутливые нотки. — А Хенджин? Он же вроде собирался остаться с тобой, говорил, у вас планы на вечер. ​Феликс остановился прямо посреди тротуара. Название «Хенджин» в устах друга прозвучало как диагноз. ​— Планы изменились, Хани. У него... нашлись дела поважнее. ​На том конце провода повисла короткая пауза. Джисон был слишком проницательным, чтобы не почувствовать горечь в этой фразе. ​— Опять? — тихо спросил Хан. — Ликс, послушай... Может, ну его, этот твой дом? Приезжай к нам. Минхо уже приготовил свои фирменные подколы, а я готов уступить тебе лучший кусок крылышка. Тебе не стоит сейчас быть одному. ​Феликс посмотрел на розу. Её лепестки в свете тусклого уличного фонаря казались почти черными. — Спасибо, Джисон-и. Правда. Но я правда очень вымотался. Мне нужно... просто выспаться. И поставить один цветок в воду. ​— Цветок? — удивился Хан. — Какой еще цветок? Ты что, на свидание сходил, пока мы тут курицу ждем? ​— Нет. Это не для свидания. Это... для честности с самим собой. Ладно, Хани, иди к Минхо, а то он всё съест. Завтра увидимся. ​— Феликс... — Хан явно хотел сказать что-то еще, что-то важное и, возможно, правильное, но Ликс быстро нажал на отбой. ​Он не мог сейчас слушать советы. Он был как ученый, который решил провести на себе опасный эксперимент, и первая стадия этого эксперимента должна была начаться в тишине его собственной квартиры. ​Квартира встретила Феликса стерильной тишиной и запахом остывшего чая. Он не зажигал верхний свет, довольствуясь лишь тусклым отсветом уличных фонарей, пробивающимся сквозь тонкие занавески. В этом полумраке всё казалось ненастоящим, призрачным — и его надежда, и его любовь. ​Он достал из шкафа простую прозрачную вазу. Наполнил её холодной водой, почти кожей ощущая, как ледяные капли обжигают пальцы. Бережно опустил в неё розу. Она стояла ровно, гордо, словно не знала, какая судьба ей уготована. ​Феликс сел на диван, положив телефон перед собой на кофейный столик. Экран был серым и мертвым. ​Девять вечера. Хенджин должен был уже освободиться. Десять вечера. Внизу, во дворе, кто-то громко смеялся, хлопали двери машин. Феликс не шевелился. Одиннадцать. Воздух в комнате стал тяжелым, как в той репетиционной. Ликс ловил себя на мысли, что он почти физически ждет удара. ​Когда на часах высветилось 00:12, телефон коротко вибрировал. Звук показался Феликсу выстрелом в пустой комнате. ​Он медленно взял аппарат. Одно уведомление. Одно сообщение от «Хван». ​«Занят, не жди. Завтра увидимся в агентстве. Спи». ​Ни «извини». Ни объяснения, почему он променял их вечер на кого-то другого. Просто сухая констатация факта, что Феликс снова оказался в конце списка его приоритетов. ​Ликс долго смотрел на светящиеся буквы, пока они не расплылись в глазах. А потом он встал и подошел к вазе. ​Роза всё еще пахла весной, но для Феликса этот аромат внезапно стал невыносимым. Он коснулся самого крайнего лепестка — нежного, бархатистого, полного жизни. Пальцы слегка дрожали. ​— Первый, — прошептал он в пустоту. ​Короткий, почти неслышный хруст. Лепесток легко поддался, отделяясь от цветка. Феликс разжал пальцы, и алое пятнышко медленно, словно в замедленной съемке, опустилось на темную поверхность стола. ​В груди что-то мелко, болезненно звякнуло — первая микротрещина на стекле его души. ​Феликс закрыл глаза. В комнате пахло пылью, горечью и начинающимся одиночеством. Отсчет был официально открыт.