Тень золотого сечения

​Утро в студии «Zero Gravity» всегда пахло одинаково: смесью дешевого линолеума, дезинфектора и застарелого паркета, который жалобно скрипел под каждым шагом. Для Феликса этот запах давно стал родным, но сегодня он ощущался как запах больничной палаты перед операцией. ​Он пришел на сорок минут раньше. Ему нужно было это время — десять минут тишины, чтобы убедить себя, что вчерашнее «Занят, не жди» — это просто усталость Хенджина, а не начало конца. Феликс сидел на полу, привалившись спиной к холодному зеркалу, и чувствовал, как сквозняк из разбитого окна в коридоре облизывает его щиколотки. ​В голове всё ещё стоял хруст того первого лепестка. Дома, на кофейном столике, осталась роза — прекрасная и обреченная. Феликсу казалось, что он кожей чувствует её медленное увядание, будто они были связаны какой-то невидимой, болезненной нитью. Он прикрыл глаза, представляя, как алый край чуть подсыхает, теряя влагу. ​«Занят, не жди». ​Десять букв, которые за ночь превратились в острые иглы под ребрами. Каждое движение, каждый глубокий вдох заставляли эти иглы уходить глубже. ​Дверь наверху скрипнула, и послышался топот тяжелых ботинок. Сначала в зал ввалился Джисон, на ходу сражаясь с огромным шарфом, а за ним, лениво переругиваясь, шел Минхо. ​— ...я тебе говорю, Лино-хен, этот соус был слишком острым! Я до сих пор чувствую себя драконом, — ныл Джисон, швыряя сумку на скамейку. Увидев Феликса, он тут же просиял. — О, Ликс-и! Ты что, тут ночевал? Чего такой замороженный? ​Феликс заставил себя улыбнуться. Эта улыбка всегда давалась ему легко, но сегодня она ощущалась на лице как плохо подогнанная маска. ​— Просто захотел подольше размяться. Колени тянет из-за погоды. ​— Колени, ага, — Минхо подошел ближе, прищурившись. Он всегда видел людей насквозь, и Феликсу стало неуютно под его пристальным взглядом. — А глаза такие, будто ты всю ночь в реактор смотрел. Хван опять чудит? ​Феликс хотел ответить, но слова застряли в горле. В этот момент дверь снова открылась. ​Хенджин зашел не один. Он смеялся, придерживая дверь для девушки-администратора из соседнего боксерского зала. Она что-то кокетливо шепнула ему, и Хван подмигнул ей, прежде чем зайти внутрь. Он выглядел... ослепительно. Черная худи оверсайз, взлохмаченные волосы, на губах — та самая дерзкая, ленивая улыбка, от которой у Феликса всегда перехватывало дыхание. ​— Всем привет, — бросил Хенджин в пространство залы. ​Его взгляд скользнул по Джисону, задержался на Минхо и... просто прошел сквозь Феликса. Как сквозь пустое место. Как сквозь пылинку, танцующую в луче света. Это было не игнорирование из-за обиды — это было полное стирание его из реальности. ​Хван прошел к подоконнику, бросил туда телефон и тут же повернулся к Минхо: ​— Хен, ты не представляешь, какой крутой бар мы вчера нашли. Тот, с неоновыми вывесками у моста. Мы там зависли до трех ночи, музыка — отпад. Нужно будет сходить всем вместе. ​Феликс почувствовал, как пол под ногами медленно начинает крениться. «Занят». «Не жди». Бар у моста. До трех ночи. ​— Всем вместе? — осторожно переспитал Джисон, покосившись на застывшего Феликса. — Ты же говорил, у тебя вчера были какие-то важные дела в агентстве? Переговоры там... ​Хенджин на секунду замер, поправляя напульсник. Он наконец посмотрел в сторону Феликса, но его глаза были холодными и прозрачными, как лед на зимней реке. В них не было вины. В них была только скука. ​— Планы изменились, — бросил он равнодушно, возвращаясь к своему отражению в зеркале. — Жизнь слишком коротка, чтобы тратить её на скучные разговоры, если можно пойти потанцевать под неоном. Ликс, ты чего застыл? Музыку включи, время — деньги. Мы сегодня прогоняем связку до упаду. ​Феликс медленно поднялся, чувствуя, как внутри него что-то с тихим звоном осыпается. Это было даже не больно — это было оглушающе. Хенджин даже не потрудился придумать красивую ложь. Он просто швырнул правду ему в лицо, зная, что Феликс все равно останется. ​— Сейчас, — тихо ответил Ликс, направляясь к ноутбуку. ​Его пальцы, когда он нажимал на «Play», едва заметно дрожали. Он знал, что этот день будет долгим. И он знал, что когда вернется домой, роза станет еще на один лепесток легче. ​Музыка взорвала тишину зала, но для Феликса она звучала где-то за толстым слоем воды. Он стоял на своей позиции, чувствуя, как взгляд Минхо — сочувствующий и тяжелый — приклеился к его затылку. Джисон что-то тихо сказал Хенджину, на что тот лишь отмахнулся, начиная разминку с такой агрессией, будто паркет был его личным врагом. ​Феликс смотрел в зеркало, но видел не себя. Он видел Хенджина. Вчерашнего Хенджина, который «был занят». В воображении Ликса неоновые огни того бара у моста вспыхивали яркими, болезненными пятнами. Он представлял Хвана — расслабленного, с бокалом в руке, смеющегося над чьей-то шуткой, пока сам Феликс сидел в темной кухне, гипнотизируя взглядом мертвый экран телефона. ​«Планы изменились». ​Эта фраза крутилась в голове, как заевшая пластинка. Она была страшнее крика. Она означала, что Феликс перестал быть для Хенджина даже тем, ради кого стоит придумывать оправдания. Он стал... удобным. Тем, кто всегда поймет, всегда дождется и всегда включит музыку, когда «великий мастер» соизволит прийти на репетицию. ​— Ликс, ты вступаешь на второй такт, — голос Минхо выдернул его из оцепенения. — Соберись. Ты сегодня как в тумане. ​— Да, хен. Извини. ​Феликс заставил свои мышцы сократиться. Он вошел в ритм, но каждое движение отзывалось тупой болью в груди. Это было похоже на то, как если бы в его химической лаборатории — той, что он выстроил внутри себя для защиты — произошла утечка ядовитого газа. Он задыхался, но продолжал танцевать. ​Хенджин двигался рядом. Его тело было воплощением грации, но сегодня в этой грации Феликс видел только холод. Каждый раз, когда по хореографии им нужно было соприкоснуться руками или пройти вплотную друг к другу, Хван делал это с такой механической точностью, что Ликсу хотелось закричать. В этих касаниях не было тепла. Не было даже искры того электричества, которое раньше заставляло их обоих забывать о реальности. ​— Сильнее руку, Феликс! — бросил Хенджин, пролетая мимо в сложном пируэте. Он даже не посмотрел на него. — Ты размазываешь финал. Если мы хотим взять этот грант, нам не нужны балласты. ​«Балласт». Новое слово в их словаре. ​Феликс сжал зубы так сильно, что челюсть заныла. Он видел, как Джисон нахмурился, явно собираясь что-то возразить Хенджину, но Ликс едва заметно качнул головой. Не надо. Не сейчас. ​Он знал, что это только начало. Впереди было еще пять часов изнурительной работы в этом холодном подвале. Пять часов игнорирования, едких замечаний и фальшивого смеха Хенджина, адресованного кому угодно, только не ему. ​Где-то там, на другом конце города, в тихой квартире, роза стояла в своей вазе. Феликс физически чувствовал, как её стебель становится суше. Она ждала его. Она ждала момента, когда он вернется, чтобы признать поражение этого дня. ​— Еще раз! — скомандовал Хенджин, и музыка началась снова. ​Феликс шагнул вперед, чувствуя, как под подошвой кроссовок скрипит невидимое битое стекло. Этот день еще не закончился, но первый лепесток уже казался ему далеким воспоминанием. Теперь он боролся за то, чтобы не потерять всё остальное. Репетиция затягивалась. Прошло уже три часа, и воздух в зале стал не просто плотным — он стал липким от пота и тяжелого, невысказанного напряжения. Музыка била по вискам монотонным, безжалостным ритмом. ​Хенджин сегодня был не просто требователен. Он был одержим. Каждый раз, когда музыка смолкала, он подходил к зеркалу, стирал пот с лица резким, злым движением и поворачивался к команде. Его взгляд неизменно пропускал Джисона, едва задевал Минхо и с каким-то холодным любопытством впивался в Феликса. ​— Еще раз, — бросал он, даже не глядя на уровень их усталости. — Ликс, ты опаздываешь на полсекунды в переходе. Это выглядит грязно. ​— Я стараюсь, Хван, — голос Феликса сел, превратившись в хриплый шепот. — Кроссовки скользят, пол не успевает просыхать. ​— Плохому танцору всегда мешает пол, — Хенджин усмехнулся, и в этой усмешке было столько чужого, ледяного превосходства, что Джисон не выдержал. ​— Эй, полегче! — Хани перегородил Хенджину путь к Феликсу. — Мы пашем без перерыва с самого утра. У Ликса ноги дрожат, ты что, не видишь? Он вчера тоже тренировался допоздна, пока ты... — Джисон осекся, поймав предупреждающий взгляд Феликса, но Хенджин лишь приподнял бровь. ​— Пока я что? — вкрадчиво переспросил Хван. Он сделал шаг вперед, вторгаясь в личное пространство Джисона, но его внимание всё равно было приковано к Феликсу, стоявшему за спиной друга. — Пока я жил своей жизнью? Да, Хани, я вчера отдыхал. И именно поэтому у меня сегодня есть силы делать всё чисто. А если кто-то не умеет разделять работу и свои... личные драмы, то это не моя проблема. Это профнепригодность. ​Феликс почувствовал, как по спине пробежал холод. «Личные драмы». Так Хенджин теперь называл всё то, что между ними было? Все те ночные разговоры, те обещания, те прикосновения, от которых плавился воздух? ​— Хватит, — тихо сказал Феликс, выходя из-за спины Джисона. — Хенджин прав. Давайте еще раз. ​Он встал на позицию. Перед глазами плыли цветные пятна — неон вчерашнего бара, которого он не видел, мешался с желтым светом ламп студии. Хенджин встал прямо напротив. По хореографии в этом блоке они должны были работать в паре: зеркальные движения, переплетение рук, момент, когда один должен был поймать другого в падении. ​Музыка началась снова. ​Это был танец-пытка. Хенджин двигался с пугающей скоростью, словно специально ускоряя темп, проверяя Феликса на прочность. В моменте, когда их руки должны были встретиться, Хван коснулся пальцев Ликса так мимолетно и брезгливо, словно обжегся о что-то неприятное. ​— Ближе, Ликс! — крикнул он сквозь бит. — Ты боишься меня или себя? ​Феликс сделал рывок вперед. Сердце колотилось где-то в гортани. Он видел перед собой только глаза Хенджина — темные, бездонные, в которых сейчас не было ни капли той нежности, которую Феликс так отчаянно пытался сохранить в своей памяти. ​А потом случился тот самый поворот. ​Ликс должен был уйти в низкий наклон, опираясь на руку Хвана, и резко выпрямиться. Но когда он начал падение, рассчитывая на привычную поддержку, Хенджин... он не то чтобы отпустил. Он просто не приложил усилий. Его ладонь осталась расслабленной, и Феликс, не почувствовав опоры, повалился назад. ​Глухой удар колена о паркет прозвучал громче музыки. ​Музыка заглохла. Минхо бросился к ноутбуку, Джисон подлетел к Феликсу, который судорожно пытался вдохнуть, зажав ушибленное колено руками. ​Хенджин стоял над ним, сложив руки на груди. Он даже не шелохнулся, чтобы помочь. ​— Вот об этом я и говорил, — Хван обернулся к Минхо с таким видом, будто они обсуждали сломанный реквизит, а не живого человека. — Мешок с картошкой. Ликс, серьезно, ты выглядишь жалко. Твоя «воздушность» превратилась в неуклюжесть. Может, тебе реально стоит вернуться в стажеры? Подучить базу? ​— Ты совсем спятил?! — Джисон вскочил, толкая Хенджина в грудь. — Ты сам его не придержал! Я видел! ​— Я не обязан таскать его на себе, если он не может держать собственный вес, — отрезал Хенджин, поправляя худи. — Я танцор, а не нянька для тех, кто страдает по ночам из-за того, что им не ответили на смс. ​Зал погрузился в мертвую тишину. Эти слова были как финал химической реакции, когда из прозрачных жидкостей вдруг выпадает черный, ядовитый осадок. ​Феликс медленно поднялся. Колено горело огнем, но эта боль была ничем по сравнению с тем, как горело его лицо. Он не смотрел на Хенджина. Он смотрел на свои руки — на тонкие пальцы, которые еще вчера этот человек целовал, обещая, что «всё будет хорошо». ​— Извините, — голос Феликса был ровным, почти лишенным эмоций. Это был голос человека, который только что увидел, как рушится его дом, и понял, что спасать нечего. — Я... я сегодня действительно не в форме. Минхо-хен, можно я уйду пораньше? ​Минхо посмотрел на Хенджина с такой яростью, что тот на мгновение отвел взгляд. — Иди, Ликс-и. Хани, проводи его. ​— Не надо, — Феликс нашел в себе силы слабо улыбнуться Джисону. — Я сам. Мне нужно... подышать. ​Он развернулся и похромал к выходу. За его спиной он услышал голос Хенджина: — Ну и отлично. Минхо, давай прогоним твое соло, пока эта «звезда» не мешает обзору. Пошли курить, Джисон, не делай такое лицо. Жизнь продолжается. ​Феликс закрыл за собой дверь, и этот звук стал точкой в его сегодняшнем дне. ​Коридор студии встретил Феликса гулкой, равнодушной тишиной. Звуки музыки из зала теперь доносились приглушенно, превращаясь в неритмичный гул, который больше не вызывал желания танцевать. Ликс шел, едва заметно припадая на левую ногу. Колено пульсировало острой, тягучей болью, но он почти благодарил это физическое страдание — оно помогало не захлебнуться в том, что жгло изнутри. ​В раздевалке было пусто и темно. Пахло металлом шкафчиков и холодным камнем стен. Феликс не стал зажигать свет. Он на ощупь нашел свою скамейку и тяжело опустился на неё, закрыв лицо ладонями. ​«Мешок с картошкой». «Вернуться в стажеры». ​Слова Хенджина стояли в ушах, как звон после взрыва. Самое страшное было не в самих оскорблениях — Хван всегда был остр на язык. Страшно было то, с каким ледяным спокойствием он это произносил. В его голосе не было даже злости — только скука и пренебрежение, какими обычно награждают сломанную вещь, которую лень нести в ремонт. ​Тихий скрип двери заставил Феликса вздрогнуть. В проеме показался силуэт Минхо. Он не вошел полностью, просто замер, придерживая тяжелую дверь плечом. ​— Ликс? — голос старшего звучал непривычно мягко. ​— Я в порядке, хен. Правда. Просто... колено немного ноет. ​Минхо вздохнул, и в этом вздохе было больше понимания, чем Феликс мог сейчас вынести. — Он перегибает палку. Ты же знаешь, какой Хван, когда у него «творческий кризис» или просто дурное настроение. Он бьет по тем, кто ближе всего. ​— В том-то и дело, Минхо-хен, — Феликс поднял голову, и в слабом свете из коридора его глаза казались двумя темными провалами. — Я больше не уверен, что я «ближе всего». Кажется, я для него теперь просто декорация, которая начала мешать обзору. ​Минхо промолчал. Он был слишком честным, чтобы выдавать пустые утешения. Вместо этого он подошел к шкафчику, достал из своей сумки тюбик с охлаждающей мазью и молча положил его на скамейку рядом с рукой Феликса. ​— Мажь сейчас. Завтра будет легче. И... Ликс, не жди его после тренировки. Я прослежу, чтобы Джисон увез его в другую сторону. Тебе нужно побыть одному. ​— Спасибо, — прошептал Феликс, глядя на тюбик так, словно это был единственный спасательный круг в океане. ​Когда Минхо ушел, Феликс еще долго сидел в темноте. Он слышал, как за стеной музыка снова набрала обороты. Слышал короткий, заливистый смех Хенджина — тот самый, который раньше предназначался только ему. Теперь этот смех был частью фона, частью той жизни, из которой его методично вычеркивали. ​Он медленно переоделся. Каждое движение давалось с трудом, куртка казалась неподъемной кольчугой. Выходя из здания «Zero Gravity», Феликс столкнулся у дверей с той самой девушкой-администратором, которой Хенджин подмигивал утром. ​— Ой, Феликс, ты уже уходишь? — она улыбнулась, поправляя волосы. — А Хенджин просил передать, чтобы ты не забыл скинуть ему треки для завтрашнего прогона. Он сказал, что ты «самый ответственный у вас в группе». ​Ликс замер на ступеньках. Эта крошечная крупица «похвалы», переданная через третье лицо, ударила сильнее, чем прямой вызов. Хенджин играл в свою игру: унижал публично, но оставлял крохи надежды через других, чтобы Феликс не сорвался с крючка окончательно. Чтобы продолжал быть «ответственным балластом». ​— Хорошо, — ответил Феликс, чувствуя, как во рту становится горько. — Я пришлю. ​Он шагнул в прохладу сеульского вечера. Мелкий, противный дождь начал сеять на асфальт, превращая город в размытое акварельное полотно. Феликс не раскрыл зонт. Ему хотелось, чтобы эта влага смыла с него запах студии, запах чужого парфюма и липкое чувство собственного ничтожества. ​До метро было десять минут пути, но сегодня этот путь казался бесконечным. На каждом перекрестке, в каждой неоновой вывеске ему мерещился силуэт Хвана. ​«Семь лепестков», — напомнил он себе, сжимая кулаки в карманах. — «Сегодня я сорву два. Потому что один — за его слова. А второй — за то, что он заставил меня чувствовать себя виноватым за его же ложь». ​Дождь в Сеуле не смывает грязь — он лишь заставляет её блестеть под неоном. Феликс шел к метро, и каждый шаг отдавался в колене тупой, пульсирующей болью, но он почти не замечал её. Внутри него разворачивалась катастрофа куда более масштабная. ​Он зашел в вагон метро, пропахший мокрыми зонтами и усталостью. Сел в самом углу, прижавшись плечом к холодному пластику стены, и уставился в темное окно туннеля. В отражении он видел бледную тень самого себя. Губы были плотно сжаты, а пальцы в карманах куртки судорожно перебирали край чека из цветочного магазина, который он так и не выбросил. ​«Завтра будет легче», — вспомнил он слова Минхо. ​— Ложь, — сорвалось с губ едва слышным шепотом. ​Завтра не будет легче. Завтра ему придется снова зайти в этот зал, снова вдохнуть запах сандалового парфюма Хенджина и снова делать вид, что его не ломает на части от одного его присутствия. Хенджин мастерски владел искусством психологического садизма: он не просто бил, он заставлял тебя верить, что ты заслужил этот удар. ​Феликс достал телефон. Рука сама потянулась к их переписке. Последнее сообщение от него самого: «Я взял розу. Она красивая. Как ты думаешь, сколько она простоит?». Хенджин прочитал его еще утром, но так и не ответил. Теперь этот вопрос казался Феликсу злой шуткой над самим собой. ​На станции «Каннам» в вагон ввалилась компания шумных подростков. Они смеялись, толкались, обсуждали какое-то видео. Глядя на них, Феликс почувствовал себя стариком. Ему было всего двадцать, но в эту минуту он ощущал на своих плечах тяжесть всех тех надежд, которые Хенджин методично превращал в мусор. ​Выйдя на своей станции, он обнаружил, что дождь усилился. Прохожие бежали к козырькам зданий, а Феликс шел медленно, позволяя воде стекать по лицу. Он специально выбрал длинный путь через парк. Ему нужно было время. Нужно было подготовиться к встрече с ней. С розой. ​Когда он наконец повернул ключ в замке своей квартиры, внутри было темно и тихо. Никто не ждал его. Никакого «Я заехал извиниться» или «Давай поговорим». Только запах застоявшейся воды и едва уловимый аромат увядающего цветка. ​Феликс не стал включать свет в прихожей. Он скинул мокрую куртку прямо на пол и прошел в гостиную. В слабом свете уличного фонаря роза казалась черным пятном на фоне окна. Один лепесток уже лежал на полированном дереве стола — его вчерашняя «жертва». ​Он подошел вплотную. Его била мелкая дрожь, то ли от холода, то ли от осознания того, что он сейчас сделает. Колено снова напомнило о себе резким уколом боли, словно подтверждая: «Он сделал это с тобой. Он смеялся над тобой». ​Феликс протянул руку. Его пальцы, всё еще влажные от дождя, коснулись бархатистой поверхности. ​— За «мешок с картошкой», — прошептал он. ​Сухой, короткий звук. Второй лепесток упал рядом с первым. ​— И за «стажера». За то, что ты растоптал меня перед всеми, зная, как мне это важно. ​Третий лепесток последовал за вторым. ​Теперь на столе лежало три алых лоскута. Почти половина. Роза выглядела теперь какой-то общипанной, потерявшей свою идеальную симметрию. Она больше не была «вызывающе красивой». Она была израненной. Совсем как он сам. ​Феликс опустился на стул, не сводя глаз с цветка. В кармане куртки, брошенной в коридоре, глухо зажужжал телефон. Сердце на мгновение замерло, а потом забилось в бешеном ритме. Он не хотел идти проверять. Он знал, что если там сообщение от Хенджина, он может либо окончательно сломаться, либо... ​Но он встал. Медленно доковылял до прихожей и выудил телефон из мокрой ткани. ​Экран вспыхнул. ​Хван (22:45): «Скинь треки. И не опаздывай завтра. Нам нужно прогнать твое падение еще раз, ты выглядел слишком неуклюже. Хочу понять, это колено или ты просто сдаешься». ​Феликс смотрел на экран, пока тот не погас. Внутри него не было ни гнева, ни обиды. Только какая-то звонкая, ледяная ясность. ​Он вернулся в комнату, взял розу за стебель и осторожно поправил её в вазе. ​— Осталось четыре, Хенджин, — сказал он темноте. — Всего четыре.