Тень золотого сечения

Вторник наступил с пугающей, стерильной тишиной. Феликс проснулся и не сразу понял, где находится: в комнате стоял густой, почти осязаемый аромат бергамота и кедра. За ночь диффузор наполнил каждый уголок квартиры этим холодным, благородным запахом, окончательно вытеснив из памяти кислый дух пота и ментоловой мази. ​Он лежал неподвижно, глядя на идеально ровную складку шторы. Квартира, которую он вчера так фанатично вылизывал, казалась теперь декорацией к фильму о жизни идеального, но абсолютно одинокого человека. Никаких брошенных на стул футболок Хёнджина. Никаких отпечатков его пальцев на зеркале. Только зеркальный блеск поверхностей и этот колючий лесной аромат. ​Феликс осторожно пошевелил левой ногой. Колено отозвалось тупой, глубокой болью, но резкая «электрическая» вспышка исчезла. Опухоль спала, оставив после себя лишь некрасивое желтоватое пятно вокруг чашечки. ​— Покой, — прошептал он, садясь на кровати. — Минхо-хён был прав. Покой лечит. ​Но к полудню «лечебный» покой начал превращаться в удушающую изоляцию. Феликс пытался занять себя: он завел тесто для домашнего хлеба, решив, что физический труд — это лучшая терапия. Он долго, до боли в запястьях, вымешивал липкую массу, представляя, что вымешивает из себя всю ту горечь, что скопилась за последние дни. Мука летела на чистый пол, и он тут же, прихрамывая, вытирал её. ​В какой-то момент, когда хлеб уже стоял в духовке, наполняя кухню теплым, уютным запахом выпечки, Феликсу показалось, что в прихожей раздался знакомый звук — как будто ключ провернулся в замочной скважине. Он замер, сжимая в руках кухонное полотенце. Сердце предательски подскочило к самому горлу, застучав в бешеном ритме. ​«Он пришел. Он всё-таки пришел извиниться за библиотеку». ​Ликс простоял так почти минуту, вслушиваясь в биение собственного пульса. Но за дверью было тихо. Только ветер свистел в вентиляции, да мерно тикали настенные часы. Это был фантомный звук. Галлюцинация, порожденная годами ожидания одного конкретного человека. ​Феликс медленно опустился на стул. Улыбка, которая едва начала зарождаться, превратилась в горькую складку у губ. Он понял, что эта идеально убранная квартира с ароматом бергамота — его личная одиночная камера. ​Около четырех вечера в дверь действительно позвонили. Коротко, энергично — так звонил только один человек. ​— Ликс-и! Открывай, это служба спасения и доставки витаминов! — закричал Джисон по ту сторону двери. ​Феликс, прихрамывая, открыл замок. Хани влетел в квартиру, как маленький ураган, принося с собой запах улицы и холодного воздуха. В руках он сжимал пакет с ярко-оранжевыми мандаринами и небольшую коробку с профессиональными тейпами. ​— Ого! — Джисон замер на пороге, принюхиваясь. — Чем это у тебя пахнет? Как в очень дорогом спа-салоне. И чисто-то как... Ты что, ждешь проверку из санэпидемстанции? ​— Просто решил прибраться, — Феликс улыбнулся, и на этот раз улыбка была почти настоящей. — Проходи, чай готов. И хлеб как раз достал. ​Они уселись на кухне. Джисон уплетал еще горячую горбушку, активно жестикулируя и рассказывая последние сплетни из студии. Он говорил о новом треке Чанбина, о том, как Минхо заставил стажеров перемывать полы в раздевалке... Феликс слушал, чувствуя, как внутри становится теплее. Голос Хани вытеснял фантомные звуки и давящую тишину. ​— Слушай, Ликс, — Джисон вдруг посерьезнел, очищая мандарин. — Минхо велел передать эти тейпы. Говорит, завтра в среду ты должен быть в них, иначе он тебя в зал не пустит. Они неоново-голубые, будешь как киборг. ​— Передай ему спасибо, — кивнул Феликс. — Я обязательно наклею. ​— И... — Джисон замялся, ковыряя корку мандарина ногтем. — Хван сегодня был на тренировке. Сиял как начищенная монета. Рассказывал всем, как они с Юной вчера круто затусили в «Noir». Говорил, что коктейли там — просто отвал башки, и что он наконец-то «глотнул свежего воздуха» без вечных репетиционных драм. ​Ликс замер с чашкой в руках. Чай внезапно показался безвкусным. ​— Вот как, — тихо произнес он. — Свежего воздуха, значит. ​— Да, — Джисон вздохнул, не глядя на друга. — Честно, Ликс, он даже не спросил, почему тебя нет. Просто... ну, вел себя так, будто тебя и не существовало никогда в этом зале. Минхо пытался что-то сказать про твою травму, но Хёнджин просто перебил его и начал показывать фотки из клуба. ​В кухне снова воцарилась тишина. Но теперь она была другой. Запах бергамота внезапно стал казаться Феликсу удушающим, почти ядовитым. Пока он здесь медленно умирал от боли и драил полы, пытаясь спастись от воспоминаний, Хёнджин «глотал свежий воздух», вычеркнув его из своей жизни одним взмахом руки. ​— Спасибо, что сказал, Хани, — Феликс поставил чашку на стол. Его голос был удивительно ровным. — Мне это было нужно. ​— Ты только не накручивай себя, ладно? — Джисон обеспокоенно заглянул ему в глаза. — Он придурок, мы все это знаем. ​Когда Джисон ушел, оставив после себя гору мандариновых корок и коробку голубых тейпов, Феликс не стал убирать со стола. Он прошел в гостиную и сел на диван, глядя на розу. ​На стебле всё так же дрожали два лепестка. Всего два. ​Информационный вакуум закончился. Теперь Феликс знал правду: он не был для Хёнджина даже темой для разговора. Его отсутствие не вызвало ни тревоги, ни скуки — оно вызвало облегчение. ​Ликс посмотрел на свои руки. Они всё еще пахли мукой и бергамотом. Он медленно сжал их в кулаки. ​— Завтра, — прошептал он в пустую комнату. — Завтра мы закончим этот танец. ​Среда ударила по нервам сырым сеульским утром. Воздух в студии «Zero Gravity» застаивался, пропитываясь запахом резины, старой магнезии и дешевых энергетиков, банки от которых горой высились в углу. Четверка была в сборе, но той химии, что когда-то заставляла их двигаться как единый механизм, больше не существовало. ​Феликс зашел в зал, и звук его шагов — один глухой, второй с легким чирканьем — разрезал тишину. Он чувствовал себя чужаком в собственной коже. Под плотной тканью черных штанов неоново-голубые тейпы стягивали колено, напоминая о себе при каждом микродвижении. Это была его броня, его искусственный сустав, его способ не рассыпаться прямо здесь, под безжалостными люминесцентными лампами. ​Минхо и Джисон стояли у зеркала. Они не разговаривали — просто методично, до одури прогоняли одну и ту же связку рук. Синхронно. Сухо. Бездушно. ​Хенджин сидел на подоконнике, откинув голову к холодному стеклу. На нем была белая шелковая рубашка, расстегнутая на пару пуговиц — слишком дорогая, слишком чистая для этого потного подвала. Он не разминался. Он просто смотрел в одну точку на противоположной стене, и в этом взгляде не было даже злости. Только бесконечная, вымороженная пустота. ​— Пришел, — бросил Хенджин, не поворачивая головы. Его голос прозвучал как хруст сухого льда. — Думал, ты до субботы решишь отлежаться в своем бергамотовом раю. ​Феликс вздрогнул. Откуда он знал про запах в квартире? Джисон? Или Хенджин просто научился чуять его слабость за версту? ​— Нам нужно забрать этот кубок, Хенджин. Я здесь, чтобы работать, — Ликс прошел к центру, стараясь не смотреть в зеркало. Он не хотел видеть там свою бледную тень. ​— Работать? — Хенджин спрыгнул с подоконника. Его движения были текучими, пугающе грациозными, в отличие от рваного ритма Феликса. — Ты едва стоишь. Ты портишь картинку. Из-за твоего колена мы выглядим как любительский кружок «Кому за тридцать». ​— Я вывезу свою партию, — Феликс сжал кулаки, чувствуя, как ногти впиваются в ладони. ​— Хватит! — Минхо ударил ладонью по стене, и звук эхом разлетелся по залу. — Музыку. Прогон от начала до конца. Без остановок. ​Бит ударил по ушам. Тяжелый, басовый трек, под который они должны были «взламывать» сцену в субботу. Первые такты пошли по накатанной, но на середине, когда наступало время их парной связки — «сердца» номера — всё рухнуло. ​Хенджин должен был подхватить Феликса за предплечье, создавая опору для резкого разворота. Раньше это было секундным касанием, полным доверия. Теперь... Хенджин коснулся его руки так брезгливо, словно Феликс был испачкан чем-то липким. Его пальцы едва коснулись кожи, опора исчезла, и Феликс, не удержав равновесие на больной ноге, качнулся, сбивая ритм всей четверки. ​— Стоп! — Хенджин рявкнул это прямо в лицо Феликсу. Музыка продолжала орать, но для них двоих наступила вакуумная тишина. — Видишь? Видишь это дерьмо?! ​— Ты не дал мне руку, Хенджин, — выдохнул Ликс. Пот заливал глаза, щипал мелкие царапины на лице. ​— Я не обязан быть твоим костылем! — Хенджин подошел вплотную. От него пахло дорогим табаком и тем самым «свежим воздухом» ночного клуба, о котором говорил Хани. — Минхо-хен, я официально заявляю: я забираю центр. В финальной части Феликс уходит в бэк, за колонну. Я не подставлю свою репутацию под удар из-за хромого калеки, который не может сделать элементарный пируэт. ​Джисон дернулся было вперед, но Минхо перехватил его за плечо. Лидер смотрел на Хенджина с нескрываемым отвращением, но в его глазах читалось понимание: Хван технически прав. Команда на грани провала. ​— Ликс... — Минхо замялся, и это «замялся» ударило Феликса сильнее, чем любой крик Хенджина. — Может, он прав? Ты прикроешь тылы, а Хван выдаст максимум в центре. Нам нужна эта победа. Любой ценой. ​Феликс почувствовал, как внутри него что-то с тихим звоном рассыпалось. Не колено. Сердце. Его выставили из собственного дома, из его мечты, за которую он пахал два года, стирая ноги в кровь. Хенджин смотрел на него сверху вниз, и в его глазах читалось торжество. Он не просто хотел забрать центр — он хотел стереть Феликса из этой команды. Сделать его невидимым. Балластом. ​— Хорошо, — голос Феликса был сухим и бесцветным. — Забирай. ​Остаток тренировки превратился в механический кошмар. Феликс танцевал на периферии, в тени, где его не видели зеркала. Он видел, как Хенджин расцветает в центре. Как он упивается собственной силой, как его движения становятся всё более агрессивными и захватническими. Он больше не танцевал с ними. Он танцевал вместо них. ​Когда Минхо объявил конец, Феликс просто сполз по стене. Его трясло. Пот капал на паркет, смешиваясь с пылью. Хенджин, даже не взглянув в его сторону, накинул пальто и вышел, бросив на подоконнике свой серебряный браслет-звездочку. Забыл? Или оставил как метку своего триумфа? ​Ликс подошел к подоконнику. Серебро тускло мерцало в свете угасающих ламп. Джисон и Минхо уже ушли, оставив его наедине с этой тишиной. ​Феликс взял браслет. Тот был еще теплым от кожи Хенджина. Секунду он смотрел на него, вспоминая, как когда-то эта звездочка казалась ему путеводной. А потом он просто разжал пальцы. ​Браслет упал не в карман, а в щель между подоконником и батареей. В грязь, в вековую пыль студии. ​— Больше не светит, — прошептал он. ​Дома его встретил запах бергамота. Холодный, стерильный, безжизненный. Феликс не стал включать свет. Он прошел в гостиную и сел на пол перед вазой. ​Колено под тейпами горело огнем, но Ликсу было плевать. Он смотрел на розу. В темноте она казалась черным провалом в реальности. На израненном стебле дрожали всего два лепестка. ​Два последних свидетеля его позора. ​— За «хромого калеку», — прошептал Феликс. Его голос сорвался на хрип. ​Он протянул руку и резко, без капли сомнения, сорвал шестой лепесток. ​Хруст был таким громким, что Феликсу показалось — это треснул купол неба над Сеулом. Лепесток упал в кучу мусора на столе. Шесть из семи. Энтропия завершена. Порядок уничтожен. ​На розе остался один-единственный лепесток. Тонкий, изможденный, висящий на честном слове. Последний рубеж перед абсолютным нулем. ​Феликс закрыл глаза и привалился затылком к холодному дереву. Завтра была генеральная репетиция. Последний день их «команды». И последний лепесток, который Хенджин сорвет, даже не заметив, что он сделал. ​Запах бергамота стал невыносимым. Ликс хотел бы пахнуть потом, пылью и победой, но он пах только одиночеством и концом.