Тень золотого сечения

​Четверг начался с оглушительного звона в ушах. Феликс открыл глаза и несколько секунд просто смотрел в потолок, боясь пошевелиться. Тело казалось чужим, собранным из плохо подогнанных деталей. Голод больше не заявлял о себе урчанием в животе — он превратился в тупую, разлитую по всему организму слабость и легкий тремор в пальцах. ​Он медленно поднялся, опираясь на локти. Мир качнулся, цвета на мгновение выцвели до серого, но Феликс переждал вспышку головокружения. Нужно было вставать. Сегодня — генеральная репетиция. Сегодня решалось, выйдет ли он завтра на сцену или окончательно станет призраком этой студии. ​На кухне его встретил всё тот же безупречный порядок и запах бергамота, который за два дня успел въесться в шторы и скатерть. На столе лежал вчерашний домашний хлеб, заботливо накрытый полотенцем. Феликс развернул его. Корочка зачерствела, стала твердой и безжизненной, как и всё в этой квартире. ​Он взял нож. Рука заметно дрожала, и лезвие соскочило, оставив неровный, рваный срез. ​— Ешь, Ликс. Просто ешь, — прошептал он сам себе. ​Он отрезал тонкий ломтик, намазал его остатками масла и заставил себя сделать укус. Хлеб казался на вкус как сухой картон. Горло сжалось, отказываясь принимать пищу, но Феликс проявил упрямство. Он тщательно пережевывал каждый кусочек, запивая его ледяной водой из-под крана. Это не был завтрак. Это была инъекция калорий, необходимых для того, чтобы колено не подогнулось в самый ответственный момент. ​После третьего куска его подкатила тошнота, и он остановился. Хлеб отправился обратно под полотенце. Больше он не мог. ​Феликс подошел к зеркалу в прихожей. На него смотрел незнакомец. Кожа приобрела фарфоровую прозрачность, под глазами залегли глубокие тени, а скулы стали такими острыми, что казалось, о них можно порезаться. Он выглядел как человек, который медленно стирает себя ластиком. ​— Еще один день, — сказал он своему отражению. — Всего один день. ​Он достал из ящика новые тейпы — на этот раз черные, неброские. Он больше не хотел быть «киборгом» или привлекать внимание ярким неоном. Он хотел слиться с тенью. ​Процесс тейпирования занял больше времени, чем обычно. Пальцы плохо слушались, а кожа под повязкой стала чувствительной, почти воспаленной. Когда он закончил, он надел самую широкую толстовку, накинул капюшон и вышел из квартиры. ​В подъезде пахло сыростью и чужими обедами. Этот запах жизни вызвал у Феликса новый приступ тошноты, и он поспешил на улицу. ​Дорога до «Zero Gravity» превратилась в полосу препятствий. Каждый лестничный пролет в метро казался Эверестом. Феликс шел, глядя себе под ноги, считая шаги: раз, два, вдох, три, четыре, выдох. Он чувствовал, как внутри него тикают часы, отсчитывая последние часы существования этой четверки. ​Когда он толкнул дверь студии, в зале уже гремела музыка. Басы били в грудь, заставляя внутренности вибрировать. Минхо и Джисон уже были в костюмах — черных, агрессивных, с кожаными вставками. Они выглядели готовыми к войне. ​Хенджин стоял у зеркала, поправляя прическу. На нем был тот самый сценический наряд, который они выбирали вместе три месяца назад. Черный шелк, серебряные цепи. Он выглядел безупречно. Ослепительно. И совершенно недосягаемо. ​Увидев Феликса, Хенджин даже не прервал своего занятия. Он лишь мазнул взглядом по его бледному лицу в отражении зеркала. ​— Опоздал на семь минут, — бросил Хенджин. — Надеюсь, ты запасся глюкозой, Ликс. Твой вид пугает даже Минхо-хена, а нам не нужны обмороки в прямом эфире. Это портит эстетику номера. ​— Я готов, — ответил Феликс, стараясь, чтобы его голос не дрожал. — Начинаем. ​Минхо подошел к Феликсу и на секунду положил руку ему на плечо. Его ладонь была горячей, а взгляд — полным невысказанной тревоги. Он явно хотел что-то спросить, предложить помощь или хотя бы шоколадку, но, наткнувшись на ледяное спокойствие в глазах Ликса, просто кивнул. ​— По местам, — скомандовал Минхо. — Это последний полный прогон перед завтрашним финалом. Либо мы делаем это идеально, либо завтра можем вообще не выходить. ​Музыка взорвала тишину. Феликс встал на свою новую позицию — в тени, за спиной Хенджина. Он видел только его затылок и то, как играют мышцы под тонким шелком рубашки. Это был их последний танец. И Феликс собирался станцевать его так, будто от этого зависела не победа, а его право дышать. ​Музыка в зале «Zero Gravity» не просто играла — она пульсировала, выбивая из Феликса остатки сознания. Световые пушки, которые Минхо арендовал для генералки, слепили, превращая лица парней в белые пятна. ​Феликс двигался как в тумане. Желудок сжимался от съеденного через силу хлеба, а в висках молотами стучала кровь. Каждый прыжок отзывался в колене резким хрустом, который, казалось, слышал весь зал. Черные тейпы держали сустав, но они не могли удержать душу, которая рвалась прочь из этого потного, пропахшего амбициями подвала. ​На середине трека, в момент сложной диагонали, у Феликса резко потемнело в глазах. Сценические лампы слились в одну слепящую полосу. Он пошатнулся, на долю секунды потеряв ориентацию в пространстве, и его плечо задело Хёнджина, который в этот момент заходил на свой коронный пируэт. ​Хёнджин не упал, но его идеальная линия сбилась. Он резко остановился, тяжело дыша, и музыка, по знаку Минхо, смолкла. ​В наступившей тишине было слышно только хриплое, прерывистое дыхание Феликса. Он стоял, упершись руками в колени, и видел, как на паркет капает его пот. ​— Ты издеваешься? — голос Хёнджина был тихим, но в нем было столько яда, что Джисон невольно отступил на шаг. — Ты решил сорвать нам выступление за восемнадцать часов до выхода? ​— Я... я просто оступился, — выдавил Феликс, не поднимая головы. Перед глазами всё еще плыли черные мушки. — Давай еще раз. С того же места. ​— «Еще раз»? — Хёнджин подошел к нему вплотную, игнорируя предостерегающий взгляд Минхо. Он схватил Феликса за ворот толстовки, вынуждая его выпрямиться. — Посмотри на себя, Ликс. Ты выглядишь как труп. От тебя пахнет не танцем, а голодным обмороком и отчаянием. Ты тянешь нас вниз. Ты — якорь, который топит наш корабль прямо перед портом. ​— Отпусти его, Хван! — крикнул Джисон, делая шаг вперед, но Минхо придержал его. Капитан смотрел на Феликса с болью, понимая, что Хёнджин озвучивает их общий страх. ​— Нет, пусть слушает, — Хёнджин встряхнул Феликса, и тот едва не рухнул. — Мы пройдем этот отбор. Мы заберем эту победу. Но не благодаря тебе, а вопреки. Завтра ты выйдешь на сцену, встанешь в свою тень и сделаешь ровно то, что я скажу. А потом... ​Хёнджин наклонился к самому уху Феликса, понизив голос до ледяного шепота, предназначенного только для него одного: ​— А потом мы разойдемся. Я уже подписал предварительный контракт с агентством «Star Dust». Им нужен солист, а не нянька для хромого химика. Эта победа — мой билет отсюда. И мне плевать, куда ты пойдешь после того, как закроется занавес. Ты был удобным фоном, Феликс. Но декорации меняют, когда они изнашиваются. ​Хёнджин оттолкнул его. Феликс ударился спиной о зеркало, и холод стекла прошил его насквозь. Он смотрел на Хёнджина и видел в нем незнакомца. Красивого, талантливого и абсолютно мертвого внутри человека, который только что продал их общую мечту за блеск сольной карьеры. ​— Всё ясно, — тихо сказал Феликс. Его голос больше не дрожал. — Всё предельно ясно, Хёнджин. ​— Прогон окончен! — рявкнул Минхо, чувствуя, что атмосфера накалилась до предела. — Всем спать. Завтра в шесть утра сбор у входа в концерт-холл. ​Хёнджин подхватил свою сумку и вышел из зала, даже не оглянувшись. Его шаги эхом разлетались по коридору — уверенные, победительские шаги человека, который уже видит себя на вершине. ​Феликс вернулся домой на автопилоте. Он не чувствовал ни голода, ни боли в колене. Только странную, звенящую легкость, какая бывает у человека, который точно знает, что завтра всё закончится. ​В квартире стоял густой аромат бергамота. Чистота, которую он наводил, теперь казалась ему декорациями в морге. Феликс прошел в гостиную, не снимая куртки. Сел на пол перед вазой. ​Там, на поникшем стебле, висел один-единственный лепесток. Последний. ​Он выглядел почти прозрачным в свете уличных фонарей. Последняя нить, связывавшая Феликса с тем миром, где он любил Хёнджина. Где он верил в их команду. Где он думал, что они — одно целое. ​«Декорации меняют, когда они изнашиваются». ​Феликс протянул руку. Его пальцы коснулись лепестка — нежно, почти с любовью. ​— За твою сольную карьеру, Хван Хёнджин, — прошептал он. ​Тихий хруст. Седьмой лепесток упал на стол, ложась в кучу своих потемневших собратьев. ​Семь из семи. Конец. ​Феликс поднялся. Он прошел в спальню, достал небольшую спортивную сумку и начал складывать вещи. Немного одежды, паспорт, ноутбук. Он подошел к полке с диффузором. Запах бергамота внезапно вызвал у него приступ ярости. Он взял флакон и, выйдя на лестничную площадку, с размаху швырнул его в мусоропровод. Звон разбитого стекла стал точкой в этом длинном предложении. ​Вернувшись, он выложил на стол ключи от квартиры. Рядом с вазой, в которой теперь стоял только голый, покрытый мелкими шипами стебель. ​Он не собирался проигрывать завтра. Он выйдет на эту сцену. Он станцует так, что Хёнджин захлебнется своим высокомерием. Он поможет Минхо и Джисону забрать этот кубок. Но когда музыка стихнет и занавес опустится... его уже не будет. Ни в этой квартире, ни в этой группе, ни в жизни Хёнджина. ​Феликс закрыл дверь. Щелчок замка прозвучал как выстрел.