Тень золотого сечения

​Гул в ушах Хёнджина не прекращался, даже когда Минхо и Джисон, не сказав больше ни слова, ушли, хлопнув дверью. Этот звук не был похож на рев толпы в «Olympus». Это был низкий, вибрирующий шум тишины в пустой квартире. ​Хван медленно опустился на пол рядом с кубком. Золотое напыление в свете уличных фонарей казалось дешевой краской. Он протянул руку и коснулся вмятины на стене — следа своего триумфального гнева. ​— «Ты получил всё, ради чего ты меня уничтожал», — прошептал он, повторяя слова Феликса. ​Они жгли горло. В памяти всплыл момент их парной связки на сцене: ледяные пальцы Ликса, вцепившиеся в его запястье, и тот яростный, торжествующий взгляд. Феликс не просто танцевал. Он отдавал долги. Он вернул Хёнджину всё: каждую едкую фразу, каждое пренебрежительное «балласт», каждое объятие с Юной. Он бросил эту победу Хёнджину в лицо и ушел, не дожидаясь сдачи. ​Хван схватил телефон. Руки мелко дрожали. Он открыл диалог с Феликсом, где последние десять сообщений были отмечены одной серой галочкой. ​«Ликс, ответь». «Пожалуйста». «Я не это имел в виду». «Где ты?» ​Он знал, что это бесполезно. Феликс не просто выключил телефон — он выключил Хёнджина. ​А в это время на другом конце города, в маленьком, пропахшем дешевым стиральным порошком номере хостела у вокзала, Феликс сидел на краю узкой кровати. ​Он не снимал куртку. В комнате было прохладно, но он этого не чувствовал. Всё его внимание было сосредоточено на левом колене. Без адреналина боль стала невыносимой, она грызла сустав, заставляя пальцы на ногах судорожно сжиматься. ​Феликс медленно, сантиметр за сантиметром, начал отдирать голубые тейпы. Пластырь намертво присох к коже, пропитавшись потом и кровью из лопнувших капилляров. С каждым рывком он чувствовал, как вместе с клейкой лентой он сдирает с себя последние ошметки «Zero Gravity». ​Когда последняя полоска упала на пол, он увидел свое колено. Оно было фиолетово-черным, раздутым, потерявшим форму. Феликс коснулся его и вдруг... рассмеялся. Тихий, хриплый смех перешел в судорожный всхлип. ​У него не было с собой мази. У него не было бергамота. У него не было Хёнджина, который мог бы прийти и, высокомерно ворча, приложить лед. ​Он был абсолютно один. И это было самым прекрасным и страшным чувством в его жизни. ​Феликс лег на подушку, не раздеваясь. В кармане куртки лежал авиабилет на утренний рейс — в один конец. Он закрыл глаза, и перед ними снова поплыла золотая пыль «Olympus», превращаясь в прах. ​Хёнджин нашел в себе силы встать только под утро. Он подошел к кухонному столу, где всё еще лежали ключи Феликса. Среди них выделялся маленький брелок — тот самый , который он подарил Ликсу. ​Хван сжал брелок в кулаке так сильно, что металл впился в ладонь. — Я найду тебя, — выдохнул он в пустоту кухни. — Я найду тебя и заставлю... ​Он осекся. Заставит что? Снова быть тенью? Снова быть «удобным фоном»? ​Он посмотрел на вазу. Семь лепестков на столе превратились в серый пепел. Семь шансов были исчерпаны. ​Хёнджин схватил куртку и выбежал из квартиры. Ему было плевать на контракт со «Star Dust», на утреннее интервью, на Минхо. В голове пульсировала только одна мысль: вокзал. Если Ликс уходит из города, он начнет оттуда. Утро. ​Хёнджин не бежал — он летел, не чувствуя земли. Легкие горели так, будто он наглотался битого стекла. Это был не тот красивый бег из дорам, где главный герой успевает в последнюю секунду. Это был бег отчаявшегося человека, который понимал, что каждая секунда промедления вырывает из его жизни кусок будущего. ​Старая куртка нараспашку, тяжелое дыхание, сбивающееся в хрип. Он вылетел на платформу вокзала, и его кроссовки пронзительно скрипнули по бетонному полу. ​Пусто. ​Лишь холодный ветер гулял между металлическими опорами. На табло горела надпись о том, что экспресс до аэропорта Инчхон отбыл три минуты назад. Три минуты. Время, за которое можно выпить чашку кофе или прослушать одну песню. Время, которое теперь превратилось в непреодолимую пропасть между ним и Ликсом. Хёнджин стоял на платформе, и ему казалось, что мир вокруг него потерял звук. Только что ушедший экспресс оставил после себя лишь вихрь холодного воздуха и поднятую с путей пыль. ​Он не убрал руку от лица, хотя щеку уже покалывало от мороза. Внутри него разрасталась огромная, черная дыра. Та самая «функция», о которой он твердил себе, начала давать сбой. Он пытался убедить себя: «Хорошо, что опоздал. Сцены на вокзале — это для дешевых дорам. Мы взрослые люди. У нас были просто обязательства». ​Но его тело его предавало. Колени подгибались. Хёнджин медленно пошел к выходу с вокзала, глядя под ноги. Каждый шаг давался с трудом, словно он шел по колено в густой смоле. ​Он не поехал в их общую съемную квартиру. Он не мог. Там пахло Феликсом. Там в ванной всё еще лежала его зубная щетка, а на спинке стула висела та самая дурацкая яркая кофта, которую Ликс надевал, когда ему было грустно. Хёнджин пошел бродить по городу. ​Сеул казался ему чужим. Огромным, безразличным механизмом. Он заходил в кофейни, заказывал ледяной американо и сидел часами, глядя в окно, не сделав ни глотка. Он съедал себя заживо. В его голове прокручивался их последний разговор. Каждое слово, которое он выплюнул в лицо Феликсу, теперь возвращалось к нему раскаленным свинцом. ​«Ты — балласт». «Из-за твоего колена мы все проиграем». «Может, тебе стоит просто уйти?». ​— Я не это имел в виду, — прошептал он в стекло витрины. — Ликс... я просто боялся. Я так боялся, что ты нас бросишь, что бросил тебя первым. ​Но гордость, эта проклятая, выпестованная годами защиты гордость, не давала ему набрать номер. Он доставал телефон, открывал контакт, смотрел на фотографию смеющегося Феликса с испачканным в муке носом... и закрывал. ​«Он сам уехал. Он не боролся за нас. Если я сейчас позвоню, я признаю, что я ничто без него. А я — Хван Хёнджин. Я лидер. Я справлюсь». ​К вечеру его лицо стало серым, а глаза — стеклянными. Он не ел, не спал, он просто бродил, пока ноги не привели его к их подвальной студии. Это был его последний оплот. Его храм. Он верил, что стоит ему зайти в зал, включить музыку и начать танцевать, как всё встанет на свои места. «Функция» восстановится. ​Дверь в студию открылась с тяжелым скрипом. Внутри было темно, только тусклый свет с улицы пробивался через узкое окно под потолком. ​Джисон и Минхо были там. Они не тренировались. Джисон сидел на полу, обхватив голову руками, а Минхо стоял у станка, методично наматывая эластичный бинт на ладонь — так туго, что пальцы синели. ​Хёнджин вошел, не снимая куртки. Его движения были дергаными, как у сломанной марионетки. ​— Чего сидим? — его голос прозвучал неестественно бодро, и от этого звука Джисона передернуло. — У нас мало времени. Я продумал, как перестроить хореографию для троих. Ликс... он уехал. Всё. Забыли. Нам нужно побеждать. ​Минхо медленно поднял взгляд. В его глазах не было злости. Там была только бесконечная усталость и жалость. ​— Ты был на вокзале, Хёнджин? — тихо спросил он. ​— Был, — Хёнджин швырнул сумку в угол. — Опоздал на три минуты. И знаете что? Это к лучшему. Мы наконец-то сможем работать без вечных соплей и жалоб на боль. Включай музыку, Минхо. ​Джисон медленно поднялся. Он выглядел так, будто не спал неделю. Его руки были сжаты в кулаки. ​— Ты... ты хоть понимаешь, что ты сейчас говоришь? — голос Хана дрожал. — Мы только что потеряли брата. Мы потеряли сердце этой группы. А ты говоришь о хореографии? ​— Я говорю о нашем выживании! — рявкнул Хёнджин, оборачиваясь к нему. Его лицо исказилось в гримасе, которую он считал решительностью, но на самом деле это была агония. — Мы потратили три года на этот чертов подвал! Мы ели одну лапшу на четверых! И что теперь? Сдаться, потому что у одного из нас не выдержали нервы? Да плевать я хотел на его чувства! У нас есть цель! ​— У нас была цель, потому что мы были вместе, — Джисон сделал шаг к нему. — Ты всегда был эгоистом, Хван. Тебе всегда было мало внимания. Тебе всегда хотелось, чтобы камера ловила каждый твой поворот головы. Но Ликс... он был тем, кто склеивал нас. Он был тем, ради кого я вообще выходил на эту сцену. ​— Значит, ты такой же слабый, как и он, — прошипел Хёнджин, подходя вплотную. — Если ты не можешь работать без своего «солнышка», может, тебе тоже стоит свалить в свою деревню и писать песенки для коров? ​Это стало пределом. ​Джисон не раздумывал. Удар пришелся Хёнджину прямо в скулу — тяжелый, искренний удар человека, чье сердце только что разбили вдребезги. Хёнджин отлетел назад, ударившись плечом о зеркало. В ушах зазвенело. ​— Бей еще, — прохрипел Хёнджин, вытирая кровь с губы. Его глаза безумно блестели. — Давай! Разрядись на мне! Но это не вернет его! Он бросил нас! Предал! ​— Это ТЫ его выжил! — закричал Джисон, вцепляясь в куртку Хёнджина и тряся его. — Ты сказал ему, что он балласт! Ты сказал, что он портит нам жизнь! Я слышал, Хёнджин! Я стоял за дверью и всё слышал! Ты убил его веру в себя! Ты монстр! ​Хёнджин замер. Его «функция» рухнула. Слова Джисона пробили броню, и вся та ненависть к самому себе, которую он копил весь день, хлынула наружу. Он перестал сопротивляться. Он просто стоял, позволяя Джисону кричать ему в лицо, чувствуя, как внутри него всё превращается в пепел. ​— Уходите, — тихо сказал Минхо. ​Он подошел и разнял их. Его голос был пустым. ​— Джисон, собирай вещи. Мы здесь закончили. «Zero Gravity» больше нет. Есть только этот подвал и человек, который так хотел сиять в одиночестве, что сжег всё вокруг. ​— Минхо-хён... — Хёнджин поднял на него глаза, полные слез, которые он больше не мог сдерживать. — Мы же... мы же можем... ​— Нет, Хёнджин. Мы не можем. Ты победил. Сцена принадлежит только тебе. Наслаждайся. ​Они ушли. Хёнджин слышал их шаги по лестнице, слышал, как хлопнула входная дверь. Он остался один в центре зала. Тишина была такой тяжелой, что казалось, она давит на плечи, заставляя прижаться к полу. ​Он посмотрел в зеркало. Там стоял красивый парень с разбитой губой и мертвыми глазами. ​— Я победил, — прошептал он, и его голос сорвался на рыдание. Он упал на колени, закрыв лицо руками. — Я победил... Ликс... прости меня... пожалуйста... ​Но в студии не было никого, кто мог бы его услышать. Только холодные зеркала отражали его запоздалое раскаяние. Перелет длился вечность. Десять часов в кресле эконом-класса превратили колено Феликса в пульсирующий комок боли. Каждый раз, когда самолет попадал в зону турбулентности, он закусывал губу до крови, чтобы не вскрикнуть. Соседи по ряду видели в нем лишь бледного корейского парня с выбеленными, неухоженными волосами, который ни разу за весь полет не прикоснулся к еде. ​Когда шасси коснулись полосы в Сиднее, Феликс не почувствовал облегчения. Он чувствовал себя беженцем. ​В зоне прилета его ждала мама. Она увидела его издалека — ссутулившегося, хромающего, с пустой сумкой через плечо. Она не стала плакать, хотя сердце её обливалось кровью. Она просто подошла и крепко обняла его, вдыхая запах его волос — смесь дорожной пыли и дешевого лака для волос, который он использовал перед тем последним выступлением. ​— Ликс, ты дома, — прошептала она. ​— Я не могу стоять, мам, — это было первое, что он сказал. Голос был таким тихим, что она едва расслышала. ​Именно тогда, видя, как сын буквально валится с ног, она позвала сотрудника аэропорта. Ему привезли кресло не потому, что он был инвалидом, а потому, что его тело окончательно отказало. Его везли через терминал, и Феликс закрыл лицо руками. Он ненавидел эту слабость. Он ненавидел тот факт, что его последним «перформансом» была эта поездка в кресле до парковки. ​Трансформация ​Первую неделю в Сиднее он провел в полузабытьи. Больница, бесконечные МРТ, консилиумы врачей. Ночами он не спал — не из-за боли в колене, а из-за того, что в тишине комнаты голос Хёнджина звучал особенно громко. ​«Ты балласт. Ты нам не нужен». ​Через десять дней после возвращения, за сутки до назначенной операции, Феликс заперся в ванной. Он долго смотрел на свое отражение. Светлые волосы, которые Хёнджин так любил перебирать пальцами перед выходом на сцену, теперь казались ему клеймом позора. Они напоминали о сцене, о свете софитов, о мечте, которая его предала. ​Он взял самую дешевую краску из супермаркета — иссиня-черную. ​Процесс был почти ритуальным. Он смывал с себя «Ликса из Zero Gravity». Когда он смыл краску и высушил волосы, из зеркала на него взглянул незнакомец. Глубокий черный цвет сделал его кожу пугающе бледной, почти фарфоровой. И на этом фоне его веснушки, которые в Корее старательно замазывали плотным слоем тонального крема, вспыхнули с новой силой. ​Они больше не были милыми «солнечными пятнышками». Теперь они выглядели как шрамы на лице выжившего. Контраст черных волос и россыпи темных точек на скулах придавал ему вид человека, который вернулся с того света. ​— Теперь всё, — прошептал он, касаясь пальцами холодного стекла. — Ты больше не айдол. Ты просто студент. Никто. ​Операция и первый шаг в никуда ​Операция на колене была неизбежной. Хирург в Сиднее долго качал головой, изучая снимки. — Как ты вообще на этом танцевал? У тебя связки держались на честном слове. ​В день операции Феликса охватило странное спокойствие. Когда его везли в операционную, он не молился о возвращении на сцену. Он молился о том, чтобы больше никогда не чувствовать надежды. ​Когда он пришел в себя после наркоза, его мир сузился до размеров больничной койки и аппарата, качающего обезболивающее. Мама сидела рядом, читая книгу. ​— Доктор сказал, что всё прошло успешно, — она улыбнулась, погладив его по руке. — Но танцевать... Ликс, ты должен выбрать что-то другое. Ты ведь всегда был умным мальчиком. Помнишь, как ты любил разбирать технику в детстве? ​Феликс смотрел в потолок. — Я подам документы на инженерный факультет, — его голос был сухим и надтреснутым. — И на бизнес-курс. Мама, я больше не хочу иметь ничего общего с тем, что зависит от чувств людей. Цифры и чертежи не предают. Сталь не ломается от того, что ты кому-то надоел. ​Реабилитация была адом. Каждый день он заставлял себя вставать, превозмогая тошноту от боли. Он учился ходить заново. Шаг. Выдох. Проклятие в адрес Хёнджина. Еще шаг. Выдох. ​Через месяц он уже мог передвигаться с тростью. Он стал носить только черное — широкие худи, скрывающие его исхудавшее тело, тяжелые ботинки. Его веснушки на фоне черной одежды и волос делали его заметным в любой толпе, но его взгляд — холодный, колючий, предупреждающий — заставлял людей обходить его стороной. ​Именно в таком виде он впервые вошел в здание Сиднейского технологического университета. Он пришел не за мечтой. Он пришел за безопасностью. ​ ​Университетский кампус гудел как улей. Студенты смеялись, обсуждали вечеринки, бегали между корпусами. Феликс шел медленно, опираясь на черную трость. Каждое движение отдавалось в колене глухим стуком, но он не подавал виду. ​Он нашел свою аудиторию — основы высшей математики и инженерной графики. Сел на самый последний ряд, подальше от всех. Он не хотел, чтобы его замечали. Он хотел быть тенью. ​Но на перерыве, когда он пытался дойти до библиотеки, его путь преградил парень. Высокий, с копной кудрявых волос и открытой улыбкой, которая почему-то показалась Феликсу до боли знакомой. Не по лицу, а по энергии. ​— Эй, осторожно! — парень подхватил Феликса за локоть, когда тот чуть не поскользнулся на мокром после дождя кафеле. — Ты в порядке, дружище? Колено подвело? ​Феликс резко вырвал руку. Его глаза полыхнули холодом. — Я сам. ​Парень не обиделся. Он прищурился, разглядывая Феликса. — Постой... Ты ведь кореец? Я слышу акцент. Я тоже оттуда. Меня зовут Крис, но здесь все зовут меня Чан. Бан Чан. Ты с какого курса? Никогда тебя здесь не видел, а такие веснушки я бы запомнил. ​Феликс замер. Бан Чан. Это имя отозвалось где-то глубоко в памяти, но он тут же задвинул это чувство подальше. — Я просто студент, — отрезал Феликс. — Оставь меня в покое, Чан. ​Он развернулся и, превозмогая боль, быстро пошел прочь, стуча тростью по полу. Он не видел, как Чан смотрел ему вслед с глубоким сочувствием и странным узнаванием в глазах. ​Чан знал этот взгляд. Это был взгляд человека, который только что потерял всё.